Глава 20 ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ ВОСТОК И ЗАПАД. РАСПАД И ПОПЫТКИ ОБЪЕДИНЕНИЯ

В истории древности отчетливо выделяются периоды соби­рания народов и территорий под властью одного государства и периоды распада, вновь сменяющиеся собиранием, но из дру­гого центра.

И если из материала этой главы может показаться, что кру­шение империи было злом, то из последующей станет ясно, что нет зла без блага, ибо распад дал толчок невиданному ранее процветанию в области науки и культуры.

Преемники Александра. Чувство растерянности охватило тех, кого возвысил Собиратель и с кем он намеревался продолжить завое­вания. Это были люди, прекрасно знавшие цену и силу власти и не доверявшие никому. Гибель Филоты и Пармениона, пытавшихся по­мешать осуществлению дальнейших планов Александра, произвела отбор в их рядах, оставив лишь тех, кто готов был идти за победителем до конца и стал его тенью. Кто-то из них должен был надеть корону Александра. Поэтому они собирались во дворце и, проводя затянув­шийся досуг, как обычно, за возлияниями, зорко следили друг за дру­гом, не зная, что предпринять.

А тело Собирателя лежало уже шесть дней, и никому не было до него дела, ибо власть, отделенная от ее носителя, витала над их голо­вами, дразня своей доступностью. Казалось, можно ее схватить, но каждый знал, чем это для него кончится, если он первым осмелится протянуть руку. Когда на седьмой день телохранители все же решили

взглянуть на Александра, тела не оказалось. Мутным взглядом обвели они свои ряды и не обнаружили Птолемея Лага.

Между тем Птолемей, самый предусмотрительный и хитрый из окружения Александра, петляя по пустыне, приближался к Египту. Он не мечтал об обладании всем наследием Собирателя, понимая, что синица в руках лучше, чем журавль в небе.

От собравшихся ускользнуло не только тело, но и корона. Сна­чала она увенчала голову слабоумного брата Александра, а затем ока­залась у законного наследника — младенца, родившегося от Рокса­ны. Но алчущие власти не остановились перед убийством того, в ком текла кровь Собирателя, и той, что дала ему жизнь. Они ведь помнили: в такой же ситуации Александр не пощадил избранницу своего отца Филиппа и его новорожденного сына. И потребовалось еще двадцать два года кровавой борьбы за наследство Александра, чтобы закончиться битвой при Ипсе (301 г.). После нее немногие оставшиеся в живых полководцы (диадохи) и их сыновья, которых принято называть эпигонами (дословно: потомками), наконец осоз­нали то, что Птолемею Лагу стало ясно уже в день смерти Собирате­ля, и начали кромсать его державу, как пирог на погребальном пиру, чтобы ухватить кусок пожирнее. Борьба диад охов и эпигонов снача­ла за обладание всей державой Александра, а затем за расширение границ уже захваченной территории длилась четыре десятилетия, за­вершившись лишь в 283 г. с установлением в Македонии династии потомков Антигона (Антигонидов).

Эллинистические государства. К началу III в. место единой державы занял ряд независимых государств, в которых власть была сосредоточена в руках греко-македонских завоевателей. C легкой руки немецкого историка XIX в. Иоганна Дройзена они получили назва­ние «эллинистических».

Наряду с царством Птолемея I, вобравшего в себя Египет, Кире- наику и южную Сирию, появилось крупное царство Селевка, в кото­рое вошли земли от Малой Азии и Северной Сирии до Индии. Маке­дония шесть раз переходила из рук в руки, пока, отобрав ее у эпирско­го царя Пирра, не закрепились в ней в 286 г. потомки погибшего в битве при Ипсе Антигона. От царства Селевкидов еще во времена его формирования отделились небольшие малоазийские царства ПергаМ, Вифиния и Каппадокия (позднее на отпавших от него восточных тер­

риториях вырастут уже неэллинистические царства — Греко-Бактрий- ское и Парфянское).

Образование самостоятельных государств само по себе было от­ходом от основополагающей идеи целостности державы с неогра­ниченной властью над всеми народами и территориями, входящи­ми в ее состав. Одновременно пришлось отказаться и от дальней­ших завоеваний с перспективой создания мировой империи. Отпа­ла и идея Александра о смешении народов Востока и Запада, примирении между местным населением и пришельцами. Каждое из образовавшихся государств стояло перед своими собственными проблемами и решало их, исходя из конкретной этнической и по­литической ситуации.

Для эллинистических государств, находящихся в Азии, наиболее насущной была проблема отношения с коренным населением, но и она имела разную степень остроты — в зависимости от специфики каждого государства. Для Селевкидов она оказалась неразрешимой: местное население не хотело оставаться под властью преемника Алек­сандра, и царство катастрофически уменьшалось в размерах, как шаг­реневая кожа, теряя то одну, то другую свою часть. Селевкидам не удалось включить местную знать в войско, заинтересовать ее в сохра­нении единого государства. Однако они имели сильную опору в засе­ленных греками городах, сохранявших греческую форму самоуправ­ления.

Птолемеи также сохранили всю власть в руках македонян, не до­пуская к управлению местное население. Но последнее было этни­чески единым, и ему некуда было выходить из долины Нила. Сказы­валась и давняя привычка к повиновению: Египтом в его многовеко­вой истории неоднократно управляли чужеземцы — гиксосы, эфио­пы, ассирийцы, персы, — и Птолемеи были не худшие из них, ибо старались внешне сохранять традиции Египта.

Для правителей третьего крупного эллинистического государства, собственно Македонии, главной проблемой были взаимоотношения с родственными им по языку и культуре греками. Александр ограни­чил свободу греков, уравняв их в бесправии со всеми остальными под­данными своей державы.

политические силы, как Ахейский и Этолийский союзы городов, и македонским царям приходилось с этим считаться.

Таким образом, вместо империи, которую оставил после себя Александр, возникли государства, правители которых во многом ото­шли от заветов Собирателя мира, ибо гегемонистские устремления пришли в противоречие с реальностью. Александр пытался ее перело­мить. Его преемники к ней приспосабливались.

Одновременно обострилась проблема отношений между самими эллинистическими государствами. Существовавшие ранее соперни­чество и борьба за гегемонию между полисами преобразовались в со­перничество и борьбу между монархиями, обладавшими огромной территорией, экономическими ресурсами и военным потенциалом. Борьба эта велась силой оружия и дипломатическими средствами, с использованием слабых сторон противника, в том числе и недоволь­ства местного населения и греков.

Главными соперниками были два гиганта — монархии Селевки- дов и Птолемеев, интересы которых сталкивались в Южной Сирии и Палестине — как из-за огромных поступавших оттуда доходов, так и из-за их выгодного стратегического положения и практически неис­сякаемых природных богатств. За Малую Азию скрестили оружие Селевкиды, Птолемеи и Антигониды. Это способствовало появле­нию здесь целой группы небольших эллинистических государств, искусно пользовавшихся противоречиями между соперничающими державами.

Шла борьба и за влияние в материковой Греции. Птолемеи ис­пользовали как антимакедонские настроения греков, так и межпо­лисные схватки и столкновения внутри полисов между демократией и олигархией.

Эллинистический Египет. Самым прочным из эллинистичес­ких царств был Египет, чему немало способствовали географические условия этой страны — ведь Нил был не только «кормильцем Егип­та», но и его становым хребтом, делавшим еще в эпоху фараонов отдельные его части (номы) как бы позвонками единого экономи-

Птолемей и Арсиноя.

Резной камень. III в. до н. э.

ным противником, и с державой Селевкидов, постоянно претендо­вавшей на эти территории.

Управлявшие государством из города, основанного Александром и носящего его имя, Птолемеи пользовались давно сложившейся в Египте экономической системой, основанной на ирригационном зем­леделии, использующем периодические разливы Нила. Осуществляя традиционную функцию центральной власти по поддержанию ирри­гационных каналов, они внесли в хозяйствование дух греко-македон­ской систематичности, которой так не хватало фараонам саисской ди­настии. Давняя идея фараона Hexo о соединении Нила с Красным морем нашла, наконец, практическое осуществление. Новый канал был использован для торговых связей с Индией, и это дало Египту преимущества, какими не обладала держава Селевкидов, владевшая частью Индии.

Нил при Птолемеях стал кормильцем всего мира, чему немало способствовала замена традиционного ячменя более ценной пше­ницей. В большем, чем когда бы то ни было, количестве разводили лен и папирус.

Птолемеи были верховными собственниками главного богатства Египта — его плодородных земель. Земля делилась на несколько ка­тегорий с различным юридическим статусом. Положение и обязанно­сти земледельцев, живших на царских землях и именуемых «царски­ми людьми», определялись письменным договором, устанавливавшим площадь обрабатываемого участка, возделываемые на нем культуры и твердо установленный размер натуральных взносов, положенных царю как собственнику этой земли. При неурожае все убытки падали на земледельцев, которые вынуждены были жить впроголодь. Но зем­ля в любом случае засеивалась, ибо посевной материал, а также скот и орудия труда поставлялись царскими чиновниками. За это произво­дились соответствующие вычеты. Эти же чиновники осуществляли скрупулезный контроль за сбором урожая, так что ни один колосок не оставался неучтенным. За неуплату податей земледельцев продавали в рабство. Аренда земли была принудительной, и по закону царские земледельцы, хотя они и были юридически свободными людьми, не могли менять место жительства. Однако если они бежали, их не ра­зыскивали, власть была заинтересована в рабочих руках также и в го­роде, а казна ничего не теряла, так как лежащий на общине налог с земли оставался неизменным, распределяясь между остальными об­щинниками.

Кроме царской земли имелись земли, «уступленные» царем вель­можам, высшим чиновникам, военачальникам либо городам и мно­гочисленным египетским храмам, а также переданные военным посе­

ленцам клерухам. Уступленные земли облагались налогами, за уплату которых в установленных царем размерах несли ответственность не чиновники, а сами владельцы земель. Благодаря этой хозяйственной системе зерно и другие плоды земли вливались в царские закрома, подобно ручейкам, втекающим в реку, и Птолемеи, таким образом, сделались монополистами в торговле зерном, маслом, папирусом. Равных им не было во всей ойкумене.

Система монополий распространялась и на ремесленное произ­водство, поставленное при Птолемеях под строгий контроль. В еги­петских мастерских в отличие от греческих, принадлежавших част­ным владельцам, опять-таки трудились, как и на земле, не рабы, а свободные люди, которые, однако, не могли оставить своего места работы. В царских мастерских из сырья, принадлежавшего царю, из­готавливались шерстяные ткани (производство льняного полотна было привилегией храмовых мастерских), изделия из пеньки, расти­тельное масло и излюбленный египтянами напиток — ячменное пиво. Готовая продукция попадала в царские склады, откуда вывозилась в другие страны или продавалась местным частным торговцам.

C точки зрения государственной структуры птолемеевский Еги­пет напоминал пирамиду, верхушку которой занимал царь, облечен­ный неограниченной властью. Непосредственное его окружение, ма­кедоняне и греки, составляли как бы семью и дружину. Они называ­лись родственниками (независимо от того, состояли ли с царем в род­стве), главными друзьями и просто друзьями.

На среднем и нижнем уровнях к управлению государством допус­кались и египтяне, которые должны были знать греческий язык. Од­нако эллинизация Египта, начавшись еще при фараонах Hexo и Ама- сиса, была при Птолемеях поверхностной, ибо Египет оставался сель­ской страной. Да и старые египетские города, получая новые назва­ния (Арсиноя или Крокодилополь, Гелиополь, Гераклеополь), оставались, по сути дела, египетскими городами с немногочислен­ным греческим населением, а основанием же новых городов Птоле­меи почти не занимались.

Государство Селевкидов.[‡‡‡‡]Самым крупным царством, воз­никшим на развалинах империи Александра, была держава Селевки­дов, объединившая огромную территорию — от Малой Азии и Сирии до современного Афганистана и Индии. В отличие от более или менее этнически единого птолемеевского Египта держава Селевкидов была пестрым многонациональным конгломератом, составные части кото­рого, нередко имевшие еще с древнейших времен собственную госу­

дарственность, культуру и религию, стремились к восстановлению не­зависимости.

Еще во времена походов Александра и войн его полководцев на­метилось деление на собственно царскую землю и земли городов — самоуправляющихся гражданских коллективов. Преемники Алексан­дра продолжили эту политику. В царстве Селевкидов существовал фонд царской земли, созданный прежде всего за счет владений, ото­бранных у персов, и за счет племенных территорий; значительные зе­мельные владения находились под контролем полисов, гражданско- храмовых общин, местных династов. Из-за раздробленности облас­тей, входивших в державу, Селевкиды не имели возможности создать единой организации хозяйства и управления, подобной птолемеевс­кой. Хотя их царство делилось на сатрапии во главе со стратегами, внутри сатрапий сохранялись местные учреждения; свои распоряже­ния Селевкиды официально адресовали городам, династам, храмам и племенам.

В целом на протяжении III-II вв. происходит постепенное сокра­щение царского земельного фонда не только путем передачи земли в частные руки — служащим, приближенным, родственникам, — но и за счет перехода царской земли к городам. Город как организация сво­бодных граждан, обладающих определенными экономическими и по­литическими привилегиями, играл важную роль в общественной структуре стран Передней Азии периода эллинизма.

К старым греческим и восточным городским центрам преемники Александра прибавили много новых. Есть сведения, что Селевк I ос­новал тридцать три города. Разумеется, большинство городов было выстроено не на пустом месте. Обычно выбиралось какое-либо мест­ное поселение, удобно расположенное в военном и торговом отноше­нии, его расширяли, перестраивали, объявляли полисом и переиме­новывали в честь царя-основателя или его родственников. Так появи­лись Селевкии, Антиохии, Апамея, Стратоникея (две последние на­званы по имени цариц). Наиболее развитые гражданско-храмовые общины (например, Вавилонии, Палестины) сохраняли свою струк­туру, а их положение по отношении к царской власти во многом при­равнивалось к положению полисов.

Селевкиды увеличивали земельные владения городов путем даре­ний и продажи царской земли, а также присоединения более мелких городов к более крупным. Образование крупных городов облегчало взимание податей, поскольку с городских территорий подать собира­ли полисные должностные лица, которые затем часть ее передавали в царскую казну. Но поддержка царями городов объясняется не только этим: традиционная городская гражданская община была наиболее

удобной формой организации свободного населения в среде зависи­мых царских земледельцев.

Земледельцы, обрабатывавшие царскую землю, назывались, как и в Египте, «царскими людьми». Они жили деревнями, и цари обла­гали налогом деревни-общины в целом. Взносы разных деревень сильно различались в соответствии с количеством земли и числен­ностью населения. Деревни имели с давних пор общинное самоуп­равление. Традиционные общинные организации воспринимали греческие формы самовыражения. В III-I вв. они начинают прини­мать постановления и фиксировать их в надписях на камне. Воз­можность издавать совместные решения должна была привести к росту коллективного самосознания, активизировать деятельность общинников.

Значительную часть царских земель Селевкиды использовали для организации военно-земледельческих поселений воинов-катеков. Земля выделялась поселению в целом, а затем уже распределялась между поселенцами в зависимости от положения в войске. C течени­ем времени ряд военных поселений получал статус полиса, при этом иногда происходило объединение с местными самоуправляющимися коллективами. Из такого военного поселения, по всей вероятности, вырос и полис на берегу Евфрата, известный под двойным (местным и греческим) названием Дура-Европос. Греко-македонские воины, составившие первоначально основное население Дура-Европоса, были наделены землей. Они могли продавать свои наделы, хотя эти участки формально считались собственностью царя и в случае отсут­ствия наследников надел возвращался в царскую казну.

Дура-Европос представлял собой крепость, контролирующую тор­говые пути по Евфрату. В крепости находились представители цент­ральной власти: стратег — начальник гарнизона, особый чиновник, надзиравший за внутренней жизнью города, царские служащие, сле­дившие за торговлей и взимавшие пошлины в пользу царской казны. На приписанной к городу земле, как это видно из более поздних до­кументов, были также и деревни с местным населением.

Пергамское царство.* Особое место в системе эллинистичес­ких держав занимало сравнительно небольшое Пергамское царство, вобравшее в свой состав и развитые греческие полисы, и местные на­роды Малой Азии. Опираясь на их ресурсы, цари Пергама расширили свое влияние на полуострове, а благодаря умелому использованию со­перничества между Египтом, державой Селевкидов, Македонией и включившимся в борьбу за мировое господство Римом им удавалось

♦Параграф написан И. С. Свенцицкой.

оказывать влияние и на политическую жизнь Восточного Средизем­номорья.

Основателем Пергамского царства был евнух Филитер, сын маке­донца Аттала и пафлагонской женщины. Он был правителем города Пергама и охранителем доверенной ему казны македонского царя. В 302 г. Филитер перешел на службу к Селевку I и управлял долиной реки Каик, где находился Пергам, чеканил монеты с изображением сначала македонского царя Лисимаха, затем Селевка I и, наконец, с собственным изображением, подчеркивая этим провозглашенную не­зависимость Пергама. Филитеру наследовал усыновленный им пле­мянник Аттал. Вслед за Атталом правил Эвмен I, при котором Перга- му пришлось платить дань вторгшимся в Малую Азию галатам. На­следник Эвмена I Аттал II принял царский титул и имя Сотер (Спаси­тель) после того, как разбил в верховьях Каика галатов. Тогда же территория царства была увеличена за счет владений Селевкидов. Вступив в соглашение с Этолийским союзом, воевавшим против Ма­кедонии, Аттал II укрепился на Эвбее.

В экономике Пергамского царства преобладали греческие элемен­ты, однако земля, как и в других эллинистических царствах, принад­лежала царю, который сдавал ее в аренду или вел хозяйство с помо­щью своих управляющих силами зависимого местного населения, а также чужеземных покупных рабов и, возможно, рабов-должников.

Вместе с тем, как и в царстве Селевкидов, значительная часть цар­ской земли передавалась катекам — военным колонистам. Наряду с греками и македонцами пергамские цари значительно шире, чем Ce- левкиды, привлекали к военной службе выходцев из местного населе­ния. Согласно письму одного из пергамских царей, катек получал уча­сток необработанной земли и виноградник. За эту землю катеки вып­лачивали двадцатую часть урожая с зерна и десятую — с остальных культур. Взимая долю урожая, а не твердую плату, царь делил с кате- ками убыток в случае стихийных бедствий. Кроме того, желая поощ­рить разведение нужных сельскохозяйственных культур, царь жало­вал колонистам также и свободную от налогов землю для разведения оливковых деревьев. Помимо клеров, полученных за военную службу, катеки могли покупать землю у царской казны. Бездетные катеки име­ли право завещать свои наделы. Впоследствии земли в пергамских военных поселениях стали покупаться и продаваться, как и в государ­стве Селевкидов.

Как и у Селевкидов, военное поселение могло получить статус по­лиса, и при этом также происходило объединение с местными само­управляющимися коллективами. Так, в Гирканской долине Лидии жили гирканцы, переселенные туда некогда персами с берегов Кас­пийского моря; они образовали самоуправляющееся объединение

вокруг храма Артемиды. C этим объединением слилось македонское военное поселение, и объединенная гражданская община стала назы­ваться «полис македонян-гирканцев».

Как и в державе Селевкидов, в Пергаме на протяжении III-II вв. фонд царских земель сокращается в результате перехода земли к горо­дам и передачи ее частным лицам. Особенно часто наделял царь зем­лей своих приближенных, которые могли приписать полученную зем­лю с сидящими на ней «людьми» к какому-либо полису, полностью изъяв ее из-под контроля царской казны. О положении земледельцев, приписанных к полису, ничего не известно, но, скорее всего, оно при­ближалось к положению остального земледельческого населения, а зависимость его от владельца земли выражалась в выплате подати.

На землях, переданных частным лицам, кроме земледельцев-об­щинников работали и рабы. Они могли жить в тех же деревнях, что и земледельцы, в отдельных домах. Используя рабов в своих хозяйствах, землевладельцы приспосабливались к господствующей форме орга­низации труда на своих землях. Это избавляло землевладельца от не­обходимости создавать аппарат контроля принуждения, содержа над­смотрщиков и учетчиков: живя в деревне, рабы подчинялись общин­ному распорядку и контролю.

Сплошные массивы царских земель (в Пергамском царстве было меньше, чем у Селевкидов, крупных городов, земли которых вклини­вались бы в царские) и сосредоточенность ремесла главным образом в столице позволяли царям осуществлять постоянный контроль над трудом рабов, число которых пополнялось и за счет обращения мест­ных земледельцев в царских рабов за долги, и за счет чужеземного населения. Преобладали рабы из местного населения. Помимо сельс­кохозяйственных работ царские рабы использовались и в ремеслен­ных мастерских, которыми руководили специальные надзиратели, подчиненные царю. При этом положение местных рабов было луч­шим, чем рабов-чужеземцев.

Немалые доходы, как и в Египте, давали пергамским царям царс­кие монополии на продажу вина, оливкового масла и пергамента.

Владея компактной территорией, Атталиды имели возможность наладить более четкую систему управления, чем Селевкиды, хотя так­же опирались на греческие полисы и местные храмовые организации.

Родос. Среди эллинистических государств, сумевших в эпоху эл­линизма сохранить независимость и умеренную демократию, был Ро­дос. Историк Диодор считал родосское государственное устройство лучшим в греческом мире. Продолжало функционировать народное собрание, которому, по крайней мере в области внешней политики, принадлежал суверенитет. На собрании избирался сроком на полгода

совет (число его членов неизвестно) и пять пританов, один из кото­рых был главой исполнительной власти. Члены совета и другие долж­ностные лица получали за исполнение своих обязанностей плату. Не­зависимость государству обеспечивал флот. Хотя и состоявший из сравнительно небольшого числа военных кораблей, по своим техни­ческим данным и благодаря прекрасно обученному персоналу он пре­восходил флотилии других государств.

Чрезвычайно выгодное географическое положение сделало ост­ров центром посреднической торговли, охватывавшей, как показыва­ют обломки амфор с родосскими клеймами, все Средиземноморье. Родосские купцы торговали сицилийским, египетским, понтийским зерном, а также маслом, вином и другими товарами. Заинтересован­ные в безопасности-торговли, родосцы покончили с пиратством в Эге- иде. Во время борьбы диадохов и эпигонов за власть родосцы сумели отстоять свою независимость и одержать победу над Деметрием По- лиоркетом, пытавшимся в 307—306 гг. захватить остров. Памятником этой победы стала гигантская бронзовая статуя особенно почитаемо­го на острове Гелиоса, поставленная в гавани таким образом, что под ней могли проплывать корабли.

Родос обладал достаточным международным авторитетом, связан­ным прежде всего с его значением в торговле.

Македония. Явившись главным очагом бури, обрушившейся на два континента, Македония в социальном плане более всего от нее и пострадала. Страна была ослаблена массовым отливом населения, на­чавшимся со времени похода Александра, борьбой за власть между македонскими правителями и их соперниками в Азии, междоусоби­цами в самой Македонии и нашествиями варваров.

После долгой, изматывающей борьбы за македонский престол на нем утвердился внук Антигона Одноглазого (полководца Александра) Антигон Гонат, который одержал блестящую победу над вторгшимися на полуостров кельтскими племенами (277 г.). Антигонидам удалось подчинить обширные территории, занятые фракийцами и фессалий­цами, взять верх над южным соседом Эпиром, занимавшим часть ад­риатического побережья, и поставить свои гарнизоны в ряде крупных городов (Коринфе, Халкиде, Пирее).

Так же, как и другие эллинистические монархи, Антигониды ос­новывали новые города и укрепляли старые. Крупными центрами ста­ли Кассандрея и Фессалоники, основанные еще Александром. Сам же Антигон застроил и вновь заселил Фивы. Новые города получали в свое распоряжение земли. В них существовало самоуправление, хотя и находившееся под контролем царских чиновников.

Система управления в Македонии в эпоху эллинизма несколько изменилась, хотя власть царя по-прежнему опиралась на армию, со­стоящую из македонян. Столицей снова стала Пелла. Придворная жизнь была в ней проще, чем в Александрии, Антиохиии или Перга- ме, но гетайры (сотоварищи царя), оказывавшие некогда влияние на политику, исчезли. Высший класс был полностью эллинизован, и македонский диалект, дававший афинянам основание считать маке­донян варварами, был вытеснен аттическим или сформировавшейся к этому времени на базе классических греческих диалектов (ионий­ского, дорийского и эолийского диалектов) «общей речью» — койне. И все же для занятия престола по-прежнему требовалось одобрение войска.

Афины в эллинистическую эпоху. В год возвращения Алек­сандра в Вавилон Афины были охвачены невиданным возмущением. Поводом к нему были требование Александра о введении его персоны в пантеон полисных богов и объявленное по поручению царя на Олимпийских играх постановление о возвращении изгнанников. Последнее означало прямое нарушение Коринфского договора, ого­варивавшего невмешательство Македонии в греческие дела. Афиняне вооружились, готовясь защищать полисную автономию от чуждого и враждебного государства.

Надежду на успех в освободительной войне давали слухи о вражде между Александром и оставленным им в качестве правителя Македо­нии Антипатром.

Афиняне наняли распущенных Александром наемников и от­крыли военные действия против Македонии. Опасениям, что Алек­сандр выступит в поддержку Антипатра, положила конец внезапно пришедшая весть о смерти завоевателя, воспринятая с нескрывае­мой радостью. Немедленно было принято решение о возвращении из изгнания великого противника Македонии Демосфена. За ним на Эгину была послана триера. Прибытия ее ожидали все граждане, вышедшие за город на дорогу, ведущую из Пирея. Такого поворота событий изгнанник не ожидал. Воздев руки к небу, с лицом, мокрым от слез, он называл себя блаженным, а день этот счастливейшим в своей жизни.

Иначе отозвалась смерть в Вавилоне для Аристотеля. Кончилось счастливое время углубленной работы в Ликее над свитками и мате­риалами, доставленными с Востока. Как и после Пелопоннесской войны, за деяния учеников пришлось ответить их наставникам. В 399 г. за Алкивиада и Крития ответил Сократ, в 323 г. за действия Александра — ученик ученика Сократа Аристотель. Впрочем, суда

Аристотель избежал. Скрывшись из Афин, он через год скончался в изгнании.

Между тем посланная против Македонии афинская армия была разбита. Разгромлен был и афинский флот. Македоняне захватили Пирей. Афинским властям пришлось вступить в переговоры с Маке­донией и подчиниться требованиям победителей: восстановить «кон­ституцию предков» (то есть олигархические порядки), принять маке­донский гарнизон, выплатить контрибуцию и выдать наиболее актив­ных противников Македонии. Демосфен бежал из Афин, но был на­стигнут и принял яд.

Во главе Афин отныне утвердились ставленники Македонии. Сре­ди них на протяжении десяти лет городом управлял видный ученый Деметрий Фалерский (317—307). Лишь в середине III в. Афины в со­юзе со Спартой и с помощью птолемеевского Египта попытались вер­нуть себе самостоятельность, но потерпели поражение и вновь оказа­лись во власти Македонии. Однако в дальнейшем борьба с Македо­нией шла с переменным успехом. Стремление афинского полиса са­моутвердиться в мире, где господствовали новые державы, завершается в 229 г. возвращением независимости, которую, начиная с 200 г., афиняне отстаивают при поддержке Римской республики. Огромное количество надписей, найденных в Афинах эллинистичес­кого времени, свидетельствует об ошибочности расхожего мнения о политической смерти Афин после битвы при Херонее. Афинская де­мократия оказалась вполне жизнеспособной, и в городе утверждается подлинный ее культ. В защите своей независимости афиняне прояв­ляли героизм, а необычайно активная афинская дипломатия искусно использовала в интересах полиса противоречия между соперничаю­щими друг с другом внешними силами. Сохраненный Афинами ста­тус самоуправляющегося полиса обеспечивал им роль перворазряд­ного культурного центра.

Этолийский и Ахейский союзы. В эпоху македонской гегемо­нии усиливаются союзы греческих полисов — возникший еще в 367 г. Этолийский и появившийся около 280 г. Ахейский. Первоначально Этолийский союз объединял этолийские племена западной части Центральной Греции, которые упорно сопротивлялись Македонии и удерживали контроль над святилищем в Дельфах. Им удалось отсто­ять Дельфы во время нашествия на Грецию галатов (кельтов), после чего в союз вступили многие полисы этого региона и Пелопоннеса. Высшая власть в союзе принадлежала народному собранию, собирав­шемуся дважды в год в городе Ферма для решения вопросов войны и мира и для выборов должностных лиц. Военная и административная власть принадлежала стратегу и его помощнику гиппарху (начальни­

ку конницы), секретарю и семи казначеям. Они ежегодно избирались народным собранием. Имелся также совет из представителей племен и полисов, состоявший из пятисот пятидесяти (впоследствии тысячи) человек. Во внутренние дела членов союза союзные органы не вме­шивались.

Ахейский союз первоначально состоял из коренных общин Ахайи, но затем в него вошли такие крупные полисы, как Коринф, Мегало- поль, Мегары, Аргос и Сикион. Высшим органом союза было народ­ное собрание (синод), решавшее вопросы войны и мира и избирав­шее должностных лиц союза. Имелся и совет, составленный из пред­лагаемых каждым полисом членов. Главой администрации становил­ся стратег, избиравшийся на год. Ему подчинялся гиппарх. Вопросами внешней политики ведала коллегия из десяти демиургов.

Наивысшего расцвета Ахейский союз достигает под руководством стратега Арата (241—213), который успешно действует против Маке­донии. Однако когда в Ахейский союз вступает Спарта и ее царь от­тесняет в делах союза Арата, последний заключает союз с Македони­ей. Македонский царь Антигон Досон завоевывает Пелопоннес, и лишь невероятными усилиями Ахейский союз был восстановлен Фи- лопеменом из Мегалополя.

Не исключено, что Ахейский и Этолийский союзы могли бы, объединившись, спасти Грецию от вмешательства извне. Но их разде­ляли соперничество и вражда, и этим успешно воспользовались сна­чала македоняне, а затем римляне.

Спарта в эллинистическую эпоху. Спартанцы не участвовали в войне греков с Филиппом. В день битвы при Херонее спартанский царь Архидам сражался в Италии на стороне Тарента против племени мессапов и погиб. Не приняла участия Спарта и в Коринфском конг­рессе и потому была свободна от каких бы то ни было обязательств. C началом похода Александра на Восток Спарта затеяла войну против Македонии. В битве при Мегалополе спартанцы, возглавляемые ца­рем Агисом III, сыном Архидама, были разгромлены. Вместе с пятью тысячами спартанцев на поле боя остался и царь. Этот эпизод — один из конфликтов уходящего с исторической арены мира полисов с на­рождающимся миром эллинистических монархий.

Побежденная и не вошедшая в новое объединение городов Пело­поннеса, Спарта продолжала идти не в ногу с другими полисами. Од­нако, несмотря на утрату Мессении, дававшей немалые доходы, спар­танская верхушка не испытывала материальных невзгод. Оставались свои илоты и периэки, а прекращение войн означало и снижение рас­ходов. Впервые в Спарте в большом количестве появляются богатые люди и роскошь.

Память о великом прошлом жила в душах немногих. В числе их был Агис IV, правнук того Агиса, который остался на поле боя под Мегалополем. Воспитанный матерью и бабкой, самыми состоятель­ными женщинами Лакедемона, в роскоши, приличествующей не спартанским, а персидским царям, он сорвал золотые украшения и дорогие одежды и стал приучать себя к древней черной похлебке, ре­цепт приготовления которой едва не был забыт. Его поведение не встретило одобрения у большинства людей старшего поколения, с трудом представлявших, как можно жить по законам Ликурга, но на­шло ревностных подражателей среди молодежи и очень немногих ста­риков. Когда один из последних, Лисандр, был избран в эфоры, Агис через него предложил закон об отмене долгов и переделе земель меж­ду молодыми периэками и неимущими спартанцами, способными служить в войске. Это означало восстановление полисной системы землевладения и полисного войска.

Герусия отклонила предложение Лисандра, и он передал его апел- ле. Против законопроекта и его автора выступили олигархи. Это зас­тавило реформатора перейти к решительным действиям — разогнать эфорат, собрать долговые расписки и сжечь их. Агис говорил: «Я ни­когда не видел столь чистого пламени». Остальные реформы Агис провести не успел, ибо эфоры отправили его с войском для защиты границ Спарты, и в его отсутствие все преобразования были отмене­ны. Когда же царь вернулся, его схватили и предали казни. В тюрьме были задушены его мать и бабка.

Чтобы изгладить саму память об Агисе, его вдову выдали замуж за Клеомена, сына царя Леонида, главного противника реформ. Но, воп­реки расчетам олигархов, став царем, Клеомен III выступил продол­жателем дела Агиса и отомстил его убийцам. Держа свои намерения в тайне, он внешне всецело отдался военному делу и постоянно нахо­дился в походах. Однажды, неожиданно вернувшись в город, он вор­вался со своими воинами в здание, где заседали эфоры, и, перебив их, разогнал герусию, а многих олигархов отправил в изгнание. После этого была осуществлена в полном объеме программа Агиса и возоб­новлено действие конституции Ликурга. В результате некоторые об­щины Пелопоннеса поддержали Спарту и стали ее союзниками.

Такое развитие событий вызвало у руководителя Ахейского союза Арата опасения, что у Клеомена могут найтись подражатели, и он об­ратился за содействием к Македонии, несмотря на многолетний с нею конфликт. Прибывший на Пелопоннес с 40-тысячным войском маке­донский царь захватил союзные Клеомену города и двинулся к Спар­те. Клеомену ничего не оставалось, как предложить илотам выкупить­ся и вступить в его армию. Несмотря на значительную сумму выкупа, желающих получить свободу оказалось 9000. Однако и эта крайняя

мера не спасла положения: небольшое спартанское войско потерпело поражение на подступах к Лаконике (221 г.). Клеомен бежал в Египет, где вскоре погиб.

В землях Италии. В те годы, когда огромная держава Александ­ра, как хитон, оказавшийся не по плечу, перекраивалась его полко­водцами и их наследниками, на Западе, куда не успел добраться маке­донский завоеватель, продолжалось насильственное объединение Италии под властью Рима. Римлянам приходилось одновременно во­евать с самнитами, этрусками, галлами, эквами, умбрами, посылая войска то в непроходимые Циминские леса Этрурии, то в болотистые низины Лация, то к кручам Апеннин. Не раз из поля зрения исчезали целые легионы, и лишь некоторое время спустя в Риме узнавали, что они полностью уничтожены.

Полисы и племена Италии воевали против римлян порознь. На­конец им удалось объединить силы всех тех, кто не хотел сунуть голо­ву в римское ярмо. Поднялись все двенадцать городов Этрурии, сам­ниты, галлы, этруски и умбры и стали лагерем у Сентина, близ города Клузия, откуда был родом первый великий противник Рима и его по­бедитель Порсенна.

Узнав об этом, консулы повели к Клузию четыре легиона. Два дру­гих были оставлены в Самнии, чтобы не допустить подхода главных сил самнитов. И вот в низине друг против друга выстроились для ре­шающей битвы римляне и их противники.

Позднейшие историки, использовавшие древние анналы, расцве­чивали римские победы для вящей славы римского оружия и умалчи­вали о поражениях. Так, один из историков сообщал, что против рим­лян было выставлено 600 000 пехотинцев, 46 000 всадников и 2 000 ко­лесниц. И, конечно же, не обошлось без рассказов о знамениях. Буд­то бы перед началом битвы при Сентине в пространство между двумя армиями выбежала лань, преследуемая волком. Нетерпеливые галлы будто бы забросали лань копьями, а римские манипулы расступились, пропустив своего четвероногого собрата и священного зверя Марса, чем и обеспечили себе победу.

Агафокл — страж мира. Промежуток времени, когда наслед­ники Александра были заняты друг другом, а Рим отбивался от объе­диненных чувством самосохранения самнитов, этрусков и галлов, был благоприятным для новой попытки установления власти над полиса­ми Великой Греции. Это понял сиракузянин Агафокл. Противники называли его «горшечником», и он не возражал против этого, хотя на самом деле был сыном богатого владельца керамической мастерской. Единственное, что ему в жизни удалось вылепить и декорировать, был

сосуд собственной власти, и в этом он оказался великим мастером. Выгодно женившись на дочери влиятельного и богатого аристократа, Агафокл приумножил отцовское достояние и большую часть денеж­ных средств использовал для того, чтобы нанять наемников. Вслед за этим он стал поддерживать требования городских низов, которые сра­зу выделили «горшечника» среди других доброхотов. Замечен был Ага­фокл и в верхах: его отправили в изгнание, что принесло ему еще боль­шую любовь простого народа, всегда симпатизирующего обиженным. Через год сиракузский демос изгнал олигархов и вернул пострадавше­го за него Агафокла, который за это время успел удвоить число наем­ников.

В 319 г. сиракузяне провозгласили «горшечника» стратегом и «стражем мира». Это напугало олигархов и заставило их объединить­ся. Возникла тайная «гетерия шестисот». В 316 г. Агафокл разоблачил заговорщиков и был объявлен «стратегом-самодержцем», что факти­чески означало установление тиранической власти. Но помнивший об обычной ненависти граждан к тиранам, Агафокл устранил в своем облике и поведении все, что могло напомнить о Дионисиях: бьющую в глаза роскошь, откровенное пренебрежение к правам граждан. Он продолжал ставить на обсуждение народного собрания некоторые вопросы государственного управления, добиваясь их утверждения не силой, а авторитетом.

Но сколь бы успешной ни была внутренняя политика тирана, власть его не может быть прочной, если ее не подкрепляют внешние успехи. Между тем Сиракузы после смерти Дионисия утратили в За­падной Сицилии значительную часть своих владений, попавших в сферу влияния Карфагена. Боясь разбить пока еще хрупкий сосуд сво­ей власти в схватке с могущественным противником, Агафокл, зак­лючив тактическое перемирие с карфагенским полководцем, начал войну с менее сильными греческими полисами Сицилии — Акраган­том, Мессаной и Гелой (316— 313 гг.). Добившись успеха, он нарушил перемирие с Карфагеном, напав на его сицилийские владения. Одна­ко войско Агафокла было разбито.

Ливийский поход. Понимая, что его ждут затяжная война и, следовательно, возрастающее недовольство граждан, тиран пошел на риск: посадил четырнадцать тысяч наемников на корабли и, не рас­крывая им маршрута экспедиции, направился в Ливию. Во время пла­вания произощло солнечное затмение (310 г.), вызвавшее настоящую панику. Однако, будучи прекрасным оратором, Агафокл убедил вои­нов, что еще в Сиракузах он выяснил, что затмение небесного светила означает затмение славы и могущества тех, в чьи земли они плывут, иными словами, закат Карфагена.

И словно в воду смотрел Агафокл — внезапное нападение позво­лило его войску с ходу овладеть крупными карфагенскими городами Утикой и Гадруметом и начать победоносное продвижение к Карфа­гену. Наскоро собранное карфагенское ополчение было разбито. Правда, взять прекрасно укрепленный город Агафоклу не удалось, но, оставив осажденных с суши и с моря погибать от голода, он обрушил­ся на незащищенные города побережья: было разграблено и уничто­жено до двухсот городов и поселений, Агафоклу и его воинству доста­лась несметная добыча.

Успех Агафокла был замечен во всем эллинистическом мире. Даже правитель отделившейся от Египта Киренаики заключил с Си­ракузами союз, надеясь с помощью Агафокла захватить побережье Ливии. От союза Агафокл не отказался, однако, пригласив к себе нового союзника, предпочел его убить. К нему перешли наемники убитого, но воспользоваться новыми силами Агафокл не успел: при­шла весть об отделении от Сиракуз эллинских городов и успехах вы­садившегося в Сицилии и приблизившегося к столице карфагенско­го войска. Так что пришлось заключить с Карфагеном невыгодный для Сиракуз мир.

«Царь сицилийцев». Возвратившись в Сицилию, Агафокл ско­рее мягкостью, чем силой, вернул восставших эллинов под власть Си­ракуз, оттеснил карфагенян и добился от них признания своих завое­ваний, оставив им Западную Сицилию. Положение его настолько ук­репилось, что он провозгласил себя «царем сицилийцев» и вступил в переговоры с Птолемеем, которому оказал в Ливии услугу, убив пра­вителя Киренаики. Птолемей отдал уже далеко не молодому Агафок­лу в жены одну из своих падчериц. Свою же дочь Агафокл выдал за­муж за Пирра, преуспевающего царя Эпира.

«Международное признание» не изменило линии поведения Ага­фокла в Сиракузах: он не надел диадемы и не сменил своих одежд на царские. Возможно, именно поэтому, не опасаясь подпасть под власть Сиракуз, его пригласили в Италию полисы с демократической фор­мой правления. Переправившись через пролив, Агафокл обрушился на Кротон, испокон веков бывший оплотом аристократии. В 299 г. сложил оружие осажденный Кротон, вслед за ним — и его союзник Регий, контролировавший Мессинский пролив.

На очереди была война с врагами Тарента мессапами и луканами, которых местные греки называли «италийскими спартанцами» (лу- канская молодежь воспитывалась в лесах, приучаясь к лишениям; пи­щей юношей была добыча от охоты и ключевая вода). Готовясь к вой­не, Агафокл созвал представителей италийских племен, склонных идти на соглашение с ним, но, не успев начать переговоры, вынужден

был из-за внезапной болезни вернуться в Сиракузы. Болезнь была вызвана медленно действующим ядом, подмешанным в пищу люби­мым рабом царя, которого соблазнило предложенное царским вну­ком золото.

Западный поход Пирра. За успехами Агафокла внимательно и ревниво следил его зять Пирр. Царю Эпира было мало переданного Агафоклом в качестве приданого острова Керкиры, и он подумывал, как стать его полным наследником. После того как Пирр потерял власть над захваченной им Македонией, он направил всю свою энер­гию на создание войска, которое было бы совершенным по своей организации, и даже занялся разработкой новой военной доктрины, учитывающей все изменения в тактике и вооружении, происшедшие после смерти Александра. Он мечтал о создании великой западной державы, которая могла бы соперничать с Антигонидами, Селевкида- ми, Птолемеями. Смерть Агафокла способствовала созданию всех не­обходимых условий для давно планировавшегося Пирром похода.

Оставшись без опеки Сиракуз, греческие полисы юга Италии оказались лицом к лицу со своими давними недругами — местными племенами. Бывшая афинская колония Фурии, теснимая луканами, заключила союз с Римом и после нового нападения луканов в 282 г. призвала к себе римского консула с войском. Повторился неаполи­танский сценарий: римляне, разбив луканов, почувствовали себя хо­зяевами положения в облагодетельствованном городе. Им в под­крепление было послано десять римских военных кораблей.

Под акрополем Тарента, занимавшего полуостров между «боль­шим» и «малым» морями, находился главный из городских театров. Оттуда, как на ладони, была видна гавань. Во время представления какой-то пьесы в поле зрения собравшихся попали корабли прибли­жавшейся к берегу флотилии. Чей-то возглас «Пираты!» заставил зри­телей броситься к гавани, и пять успевших причалить римских кораб­лей были разнесены в щепки. Остальные повернули назад.

Через некоторое время в Тарент прибыло римское посольство с жалобой городским властям. Завсегдатаи тарентийской гавани не только не проявили никакого почтения к важно вышагивавшим рим­ским сенаторам, но сорвали с них тоги и совершили нечто такое, что римский историк назвал «бесстыдным бесчестием».

Война Тарента с Римом стала неизбежной, и тарентинцы обрати­лись за помощью к Пирру (280 г.). Прошло немного времени, и с ко­раблей Пирра были высажены в гавани Тарента 20 000 гоплитов, фес­салийская конница, критские стрелки и боевые слоны. Пирр немед­ленно занялся обучением тарентинской молодежи военному делу и переговорами с вождями соседних племен. Переговоры увенчались

успехом. Чужестранец показался самнитам и луканам достойным со­юзником для сокрушения ненавистного Рима.

Римляне тоже не бездействовали: они расположили свои гарнизо­ны во многих городах Южной Италии. Пирр, так и не дождавшись от самнитов и луканов военной помощи, со своим войском и еще не обученными тарентинцами покинул Тарент. Битва состоялась непо­далеку, у Гераклеи, в том же году. Рассказывают, что при виде римлян, выстроившихся за рекой Сирисом, Пирр произнес: «Варвары, а поря­док в войске не варварский. Посмотрим, каковы они в деле». C этими словами он дал знак начать переправу через реку. В битве проявились необычайное упорство римлян, но одновременно и их неподготов­ленность к сражению с таким противником, как Пирр. Ужас внушали коням и людям слоны. Римляне видели слонов впервые и, не зная, что это за животные, называли их «луканскими быками». На поле боя осталась большая часть римской армии, пал и их лагерь.

Будто бы Пирр оценил своих противников так: «О, если бы у меня были римские воины или я бы был римским царем, как бы легко я завоевал мир».

Считают, что эти слова услышал и записал спутник Пирра, фес­салиец Кинеас, ученик Демосфена и философ-эпикуреец, о кото­ром говорили, что он языком присоединил к владениям Пирра боль­ше городов, чем тот мечом. Ранее Пирр отправил Кинеаса в Тарент, и тот договорился об условиях помощи Пирра тарентинцам. После битвы у Гераклеи Пирр послал Кинеаса в Рим, чтобы тот добился мира и союза, которые были необходимы царю для дальнейших за­воеваний.

Искусная речь, произнесенная им в курии, произвела впечатле­ние на сенаторов. Они не без удивления узнали, что Пирр возвращает пленных без выкупа и не только не требует от побежденных дани, но согласен на союз и обещает долю из того, что завоюет в Сицилии. Однако в разгар речи был внесен на носилках бывший цензор, пре­старелый и слепой Аппий Клавдий. Выслушав ораторов, высказывав­шихся за мир и союз с Пирром, он взял слово. «До сих пор, — будто бы произнес старец, — я роптал на судьбу, лишившую меня зрения, — теперь же сожалею, что еще и не глух, ибо услышал здесь постыдные предложения, противные обычаям предков и выгодные нашему не­другу». Отвергнуть предложенные Пирром условия мира, скорее все­го, побудила не эта речь, а появление в Остии ста двадцати карфаген­ских кораблей. Карфагенский полководец предложил римлянам во­зобновление военного союза и непосредственную помощь в войне C Пирром. Союз Рима и Карфагена был возобновлен в четвертый раз, но от помощи сенат отказался, видимо разгадав карфагенскую хит­рость. Вскоре посетил карфагенский командующий и Пирра, предло­

жив свое посредничество для заключения мира с Римом. Истинной причиной посылки карфагенского флота в Италию было стремление задержать там Пирра как можно дольше.

Между тем военные действия возобновились. Битва произошла весной 279 г. у города Аускула на пересеченной местности, не позво­лившей Пирру использовать преимущества его фаланги — тяжелой конницы и боевых слонов. Тем не менее он одержал победу. Но его войско понесло тяжелейшие потери. Рассказывали, что, обходя поле битвы после того, как его покинули римляне, царь будто бы восклик­нул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!»

Пирр в Сицилии. Сразу же после смерти Агафокла карфагеняне переправили в Сицилию значительные силы и отвоевали утраченные ранее города. В этой ситуации сиракузяне, страдавшие к тому же от внутренних распрей, отправили к Пирру послов, предложив ему трон Агафокла. Пирр прибыл в Сиракузы, где принял титул царя Сицилии и Эпира. В дальнейшем он рассчитывал передать власть над Сицили­ей сыну от брака с дочерью Агафокла, оставив другому сыну италийс­кую часть своих владений.

Действия Пирра против карфагенян начались успешно, и удер­жаться карфагенянам удалось лишь в Лилибее. Однако во время оса­ды Лилибея к царю прибыли послы от его италийских союзников с вестью, что они больше не в состоянии сопротивляться римлянам. Теперь Пирру угрожала опасность с двух сторон. Не мог он рассчиты­вать и на верность сиракузян. Их первоначальное воодушевление рас­сеялось при известии о расходах, которые потребуются для переброс­ки войска в Ливию. Пирр долго колебался, не зная, какое решение принять.

Римский триумф. Весной 275 г. Пирр вернулся в Италию. За это время, воспользовавшись его долгим отсутствием, римляне овла­дели Кротоном, захватили некоторые другие города и подчинили со­юзные Пирру племена луканов и самнитов. Появление Пирра заста­вило римлян отступить. Пополнив армию находившимися в Таренте резервными силами, Пирр двинулся на север. В Самниуме в том же году произошла битва при Беневенте. И на этот раз ему удалось избе­жать разгрома, но, не получая свежих подкреплений и средств, он счел продолжение войны бессмысленным и удалился в Грецию, оста­вив в Таренте гарнизон и пообещав вскоре вернуться. Три года спустя Пирр погиб в Аргосе в уличной схватке с македонцами.

«Не было в Риме триумфа более прекрасного и великолепного, чем над Пирром, — пишет римский историк. — До сего времени не видели ничего, кроме овец вольсков, стад сабинян, повозок галлов,

сломанного оружия самнитов. А теперь, если взглянуть на пленных — молосс и фессалиец, македонец и брутиец, апул и луканец, а если окинуть взором триумфальное шествие — золото, пурпур, знамена, картины, тарентинская роскошь! Но римский народ ни на что не смотрел с таким удовольствием, как на тех, перед кем ранее испыты­вал ужас, — на чудовищ с башнями: чувствуя себя пленниками, они с опущенными головами брели за победителями-конями».

Пока по улицам водили слонов, легионеры продолжали осаду Ta- рента, защищаемого как горожанами, так и оставленным Пирром гар­низоном. Осажденные ждали возвращения царя, обещавшего вер­нуться со свежими силами, но, получив известие о его гибели, сда­лись на милость победителя. Впервые в руки римлян попал огромный город, считавшийся столицей Великой Греции, славившийся не толь­ко величиной и неприступными стенами, но и самой лучшей на всем Средиземноморье естественной гаванью, откуда открывался путь в Сицилию, в Ливию, к берегам Адриатики.

Эхом падения Тарента стал захват римлянами Регия, запиравшего вход в Мессинский залив, и Брундизия, основателем которого счи­тался Диомед. Брундизий был взят консулом Марком Атилием Pery- лом, будущим героем войны с Карфагеном (267 г.). Город стал базой римского флота на Адриатическом море и колонией римских граж­дан. Отсюда открывался кратчайший путь в Грецию.

Последний из эпизодов окончательного завоевания римлянами Италии — разрушение Вольсиний, центра этрусского двенадцатигра- дья, самого богатого из этрусских полисов (265 г.). Против вольси- нийцев восстали рабы. Захватив город, они перебили большую часть господ и женились на их женах. Избежавшие гибели обратились за помощью к Риму, и на осаду Вольсиний было брошено консульское войско. О накале битвы говорит гибель консула. Победители распяли пленных на крестах, а Вольсиний разрушили. Исторический пара­докс: Рим, выйдя из этрусской колыбели, стал для Этрурии могиль­щиком.

Принудительная федерация. Так через 200 лет после завоева­ния Лациума римляне подчинили себе Италию — от реки Рубикон на севере до Мессинского пролива на юге. Однако слияния полисов и племен в одно государство не произошло, да и сам Рим оставался по­лисом. Различные полисы и племена вынуждены были заключить с Римом договор, подобный тому, какой был подписан в Коринфе меж­ду Филиппом II и греческими полисами — с той лишь разницей, что каждый из союзников Рима заключал договор отдельно и на различ­ных условиях. Некоторым полисам было даровано право римского гражданства и сохранение автономии во внутренних делах. При этом

одним даже разрешалось участвовать в голосовании, другим — иметь римское гражданство, но без права голоса. Имелась категория горо­дов, обладавших не римским, а латинским гражданством. Большин­ство же городов и племен было причислено к разряду союзников. Со­юзники лишались права вести самостоятельную внешнюю политику и иметь войско, но должны были нести службу во вспомогательных отрядах при римских легионах. Кроме того, они обязаны были отдать римлянам треть своих земель.

Особую группу составляли колонии римских граждан и латинов, основанные на территориях, отнятых римлянами у завоеванных и подчиненных полисов и племен. Это были военно-земледельческие поселения наподобие греческих клерухий.

К высшему рангу относились колонии полноправных римских граждан, имевшие административное устройство, аналогичное римс­кому. Их задачей было укрепление римского господства над завоеван­ными территориями.

Патриции и плебеи приходят к согласию. В ходе завоевания Римом Италии и обусловленных этим экономических и обществен­ных изменений постепенно ослаблялись противоречия между патри­циями и плебеями. Еще за пол столетия до войны с Вейями был разре-. шен брак между обоими сословиями. После победы над Вейями пле­беев щедро наделяют земельными участками. Во время Самнитских войн основывается много колоний, и плебеи получают возможность поселиться за пределами города в качестве колонистов. Однако поли-; тическая власть сохранялась в руках патрициев, и плебеи остро ощу-. щади неравенство на бытовом уровне.

Рассказывали, что у сенатора Фабия были две дочери — дома их, называли Прима («Первая») и Секунда («Вторая»)[§§§§]. Приму он выдал за патриция, Секунду — за богатого плебея Лициния Столона. Род­ственники встречались домами, и однажды младшая дочь стала сви-. детельницей, как по приказу мужа Примы ликторы секут розгами зна­комого ей плебея-должника. Она обратилась к сестре за защитой, а та ее высокомерно высмеяла. После этого возненавидела Секунда При­му. Лициний Столон болезненно воспринял обиду, нанесенную суп­руге, и дал ей клятву, что добьется справедливости.

В 367 г. народный трибун Лициний Столон вместе со своим кол­легой Секстием Латераном предложил законы, облегчавшие положе-: ние должников, а также ограничивавшие размеры владений на об-

шественном поле пятьюстами югерами. Но главное — трибуны доби­лись того, что плебеи не только были допущены к консульской долж­ности, но был принят закон, по которому один из консулов обяза­тельно должен был быть плебеем. Так Лициний Столон выполнил свою клятву и стал первым консулом из числа плебеев. Отныне Се­кунда могла ходить с высоко поднятой головой и не стыдиться того, что ее муж плебей. После 367 г. в списках консулов появляются и дру­гие плебейские имена. Плебс воспрянул духом.

Наиболее важным по своим историческим последствиям был за­кон Петелия, проведенный в 326 или 313 г. Этот закон запрещал ка­бальное рабство. Обращенные в рабство за долги освобождались. «За долги должно было отвечать имущество должника, а не тело его». Это означало, что каждый должник, клятвенно заявивший о своей несос­тоятельности, сохранял личную свободу. Закон этот, естественно, рас­пространялся лишь на римских граждан. После его принятия упоми­наемыми в источниках «кабальными людьми» могли быть лишь рим­ские «союзники» и иноземцы, не обладавшие римскими граждански­ми правами.

Проведение закона Петелия, близкого по своему содержанию и значению к законам Солона, свидетельствует о важных социальных изменениях в римском обществе. В период завоевания Римом Ита­лии решающее значение приобретает эксплуатация рабского труда.

Аппий Клавдий. В это время жил и действовал великий поли­тик, человек высокой культуры, оратор и юрист Аппий Клавдий. На­писанные им стихотворные «сентенции» и более двух столетий спу­стя вызывали восхищение Цицерона. Будучи в 312 г. цензором, он осуществил ряд важных реформ, способствовавших дальнейшему уравнению в правах патрициев и плебеев и укреплению патрициан­ско-плебейского государства. Предложенный им закон допускал в сенат сыновей вольноотпущенников и разрешал запись граждан в любую трибу, городскую или сельскую, что подрывало влияние круп­ных землевладельцев-патрициев. Немалое значение имела и переда­ча под государственный контроль древнейшего в Риме культа Герку­леса, до этого находившегося в ведении одного из патрицианских родов (исходящее от жречества предание сообщает, что весь этот род, уступивший, хотя и поневоле, свои обязанности, вскоре вымер, по­платившись за подобное кощунство, а инициатор его цензор Клав­дий был наказан слепотой).

Имя цензора сохранили первый в Риме водопровод, построенный по его инициативе, и первая в Италии мощеная дорога, соединявшая Рим с Капуей в Кампании. Впоследствии доведенная до порта Брун-

дизия на Адриатическом море, она стала образцом для других дорог, пересекавших Италию во всех направлениях.

В том же русле ограничения преимуществ патрициата действо­вал один из последователей Аппия Клавдия, сын вольноотпущенни­ка Гней Флавий. Избранный в 304 г. эдилом, он опубликовал для всеобщего сведения и пользования календарь, ранее находившийся в исключительном ведении коллегии понтификов, состоявшей в то время из одних патрициев. Составил он и запись правовых норм (Флавианское право). Полагая, что своими нововведениями он уничтожил корни многовекового разлада в римском обществе, Фла­вий воздвиг на форуме небольшое святилище богине Согласия (Кон­кордии). Вскоре после этого плебеи стали допускаться в число пон­тификов и авгуров.

Патриции и верхушка плебеев постепенно сливаются в привиле­гированное сословие — нобилитет. Вторым сословием становится всадничество, все остальное гражданское население составляет плебс. Процесс этот по времени совпадает с завоеванием Римом Италии.

ΓΞΠ Источники. Драматическая эпоха войн и глобальные перемены на по- IL литической карте Восточного Средиземноморья вызвали к жизни необъятную литературу, создававшуюся главным образом непосредственны­ми участниками событий и придворными историками, которым те, кто сам не мог или не хотел взяться за каламос, поручали оправдание и восхваление своих деяний. Почти не сохранившиеся или дошедшие в незначительных фрагментах, произведения наиболее значительных из этих авторов были ши­роко использованы в трудах Полибия, Диодора Сицилийского, Помпея Тро­га, Плутарха.

Подробное изложение истории борьбы диадохов и эпигонов до нас дош­ло в «Исторической библиотеке» Диодора (до 302 г. полностью, далее — фраг­ментарно). Там, где повествование Диодора не сохранилось, разобраться в сложном клубке событий, связанных с борьбой за власть, помогает обстоя­тельный конспект, составленный автором Ш в. Юстином по «Истории Фи­липпа» Помпея Трога, создавшего в начале Римской империи обширный труд, в центре которого была история Македонии начиная с правления Фи­липпа. Кроме того, военные кампании Деметрия Полиоркета раскрываются в его биографии у Плутарха. Сопоставление сохранившихся произведений позволяет составить достаточно ясное представление о борьбе за раздел им­перии Александра.

Распределение дошедших до нас литературных источников, освещаю­щих историю отдельных эллинистических государств, крайне неравномерно. Лучше всего ими обеспечена история эллинистической Греции и Македо­нии, Селевкидов. Для греческой истории это прежде всего многочисленные экскурсы во «Всеобщей истории» Полибия. Особенно ценны сведения, каса­ющиеся Ахейского союза, — как потому, что к его истории Полибий испыты­вал особенный интерес, поскольку в этот союз входил его родной Мегало-

поль, так и потому, что он широко использовал мемуары Арата. История Ма­кедонии подробно излагалась Аппианом в Македонской книге его «Всеоб­щей истории», но от нее остались лишь разрозненные фрагменты.

Более систематичная картина истории эллинистической Греции и ее от­дельных столкновений с Македонией, подчас в мельчайших деталях, встает из относящихся к этому периоду жизнеописаний Плутарха: последняя по­пытка Греции освободиться от македонского владычества неразрывно связа­на с именем Демосфена; история эллинистической Спарты встает из биогра­фий Агиса и Клеомена, при оценке деятельности которых Плутарх пользо­вался трудами одного из их горячих приверженцев; время могущества Ахейс­кого союза рассматривается сквозь призму биографии Арата, в какой-то мере восполняя утрату мемуаров этого политика, положенных Плутархом в осно­ву изложения.

По ранней истории птолемеевского Египта и державы Селевкидов лите­ратурных свидетельств немного: это отдельные экскурсы во «Всеобщей исто­рии» Полибия; канва политической истории, очерченная в конспекте Юстина; экскурсы, включенные Аппианом в посвященную войне Рима и Антиоха III «Сирийскую книгу» его «Римской истории».

Еще меньше литературных источников по истории Пергамского царства и Родоса — они отрывочны и не дают целостного впечатления об этих госу­дарствах. И если бы не эпиграфика, восстановить начальный период ни Пер­гамского царства, ни Родоса было бы просто невозможно. При явной скудо­сти (за исключением истории балканских территорий) нарративных источ­ников, к тому же ограничивающихся одной лишь политической историей, особое значение приобретает постоянно пополняющийся эпиграфический материал, который для периода эллинизма гораздо богаче, чем для более ран­него времени.

Договора между отдельными царствами и городами, тексты, фиксирую­щие включение тех или иных городов в состав то одной, то другой из эллини­стических держав и установленный для них эллинистическими владыками статус, декреты в честь отдельных политических деятелей позволяют не толь­ко дополнить, но порой существенно уточнить сведения античных авторов. Особенно важна роль эпиграфики для понимания социально-экономичес­ких отношений, где надписи являются единственным источником, впервые давшим возможность воссоздать реальную картину кардинально изменив­шейся жизни.

Надписи в честь лиц, оказавших городу ту или иную услугу, именуемых обычно «благодетелями», и тексты, свидетельствующие о крупных долгах го­родов, повествуют о встававших перед городами проблемах. Документы, свя­занные с владельцами меняльных контор (трапез) трапезитами, показывают размах осуществлявшихся ими финансовых операций (займы, вклады, пере­воды денег в другие города). Значительное количество текстов отражает из­менения, происшедшие в земельных отношениях. Тысячи хранившихся в храмах манумиссий (документов, удостоверявших отпуск раба на свободу) фиксируют существенные перемены, происшедшие в сфере рабовладения.

Отдельные надписи касаются платы за аренду земли, оплаты труда, цен на дома, продукты, ремесленные изделия. По надписям можно судить о со­

циальной напряженности и вспыхивавших время от времени локальных вос­станиях, не настолько значительных, чтобы попасть в труды древних исторц. ков. C последней трети XIX в. для истории эллинистического Египта к эпиг­рафике добавляется папирология. Словно компенсируя утрату исторических трудов, Египет дает огромный папирологический материал, позволяющий осветить экономику и социальные отношения так, как ни в одном другом регионе эллинистического мира.

Повышается для эллинистического времени значимость также и нумиз- матического материала, запечатлевшего как перипетии борьбы за власть, так и изменения в идеологии общества, отразившиеся в появлении на монетах эллинистических владык сначала портрета Александра, а затем и их собствен­ных изображений.

Ни по истории Восточного Средиземноморья, ни по истории запад­ного мира в годы, ознаменованные возникновением в восточной полови­не Средиземноморья эллинистических государств не сохранилось трудов современников. И здесь нашими основными источниками являются на­писанные более чем тысячелетие спустя «Римская история» Тита Ливия и «Римские древности» Дионисия Галикарнасского. И насыщенное ритори­кой произведение Ливия, и антикварный труд Дионисия Галикарнасского воссоздают в области внешней политики заключительный этап завоева­ния Римом Италии и образование на ее территории принудительной фе­дерации, в сфере внутренней жизни — завершение борьбы патрициев и плебеев. Кроме того, во фрагментах Самнитской и Италийской книг «Римской истории» Аппиана сохранился ряд эпизодов, связанных с сам­нитскими войнами и войной с Пирром. Последняя подробно описана Ди­одором и Плутархом и конспективно — Юстином.

От Дройзена до Ростовцева. До середины XIX столетия III-II вв. применительно к восточной половине Средиземноморья рассматривались историками как возня пигмеев, копошившихся на развалинах державы, со­зданной гигантом Александром. Ее старались пройти скороговоркой, чтобы перейти к истории Рима и его завоеваниям на Западе и Востоке.

В этом отношении характерно мнение великого немецкого историка на­чала XIX века Бартольда Георга Нибура, называвшего в своих лекциях маке­донцев разбойниками и признававшегося, что у него нет охоты заниматься их историей. Поворотным оказался вышедший в 1833—1843 гг. трехтомный труд немецкого историка Иоганна Дройзена «История эллинизма», в кото­ром впервые была предпринята попытка рассмотреть эти столетия как важ­ный исторический этап.

Для Дройзена, как сторонника Гегеля, главным было слияние Востока и Запада, благодаря которому «греческий дух за пределами своей родины пре­образовался во всеобщую миродержавную силу» и таким образом подготовил появление христианства. Другая, не менее важная линия исследования Дрой­зена — сосредоточение власти, разделенной между отдельными ее носителя­ми, в одном лице и «раздельные совершенные монархии»; в этом на Дройзе­на, как полагают, оказали влияние современная ему политическая проблема­

тика и практика объединения раздробленных немецких государств под влас­тью Пруссии.

В поле зрения Дройзена — прежде всего политическая и культурная ис­тория, что связано не только с его политическими взглядами, но и с состо­янием базы источников. На основании произведений греческих историков о войнах между диадохами и эпигонами, столкновениях эллинистических государств с Римом невозможно было осветить социально-экономический аспект истории эллинистических государств. Впрочем, в древности име­лась попытка написать экономическую историю одного из эллинистичес­ких царств — Египта. Ее предпринял историк II в. н. э. Аппиан, однако эта часть его труда до нас не дошла. Впрочем, ныне в ней нет нужды — раскоп­ки целых холмов выброшенных в древности папирусных архивов позволи­ли уже в начале XX в. детально обрисовать картину хозяйственной жизни Египта: системы организации земледелия и ремесленного производства, а также налогового обложения, не говоря уже о сведениях, касающихся жиз­ни простых людей. Применительно к государству Селевкидов, эллинисти­ческой Македонии и Пергаму нет таких великолепных источников, но еги­петская социально-экономическая модель позволяет понять сходные про­цессы, и кроме того, в распоряжении науки имеются многочисленные над­писи на твердом материале, да и раскопаны эллинистические города, центры экономической деятельности. На основании всего этого материала был написан трехтомный труд великого русского ученого Михаила Ивано­вича Ростовцева (1870—1952), который считается едва ли не самым круп­ным историком XX века. Еще до революции М.И. Ростовцев обессмертил свое имя классическими трудами по истории Скифии и Боспора, а также аграрных отношений в Риме. В 1917—1918 гг. он оказался свидетелем рево­люции в России с ее экспроприациями и военным коммунизмом. В вышед­шей до его эмиграции книге «Рождение Римской империи» им рассмотрено падение Римской республики в аспекте российской империи. Уже в этой работе Ростовцев связал экономические условия с социальными и рассмот­рел проблему социальной революции под углом зрения интересов различ­ных общественных групп. C этих же позиций написана «Социальная и эко­номическая история эллинизма» (1936), в которой на огромном материале развита идея о двух типах государства: одном — с преобладанием частной, а другом — с регулируемой государством экономикой, в которой роль госу­дарства, берущего на себя хозяйственные и распределительные функции, приводит к полному падению роли личности во всех сферах ее деятельнос­ти. Прекрасно знакомый с раскопками эллинистического города Дура-Ев­ропос, Ростовцев блестяще охарактеризовал роль эллинистических городов и той их прослойки, которую называл буржуазией. Работа Ростовцева не была последним крупным исследованием XX века об эллинизме. Некото­рые советские историки, критикуя культурно-исторический подход к элли­низму, стали рассматривать его как этап истории рабовладельческой фор­мации, и это не внесло в понимание эллинизма ничего, кроме путаницы. На посвященной проблемам эллинизма дискуссии 1953 года возобладала точка зрения К. К. Зельина, охарактеризовавшего эллинизм как взаимо­

проникновение и столкновение греческих и местных (прежде всего восточ­ных) начал во всех сферах социально-экономической, политической и культурной жизни. Но и это определение встретило у нас критику. Поэтому вернемся к М. И. Ростовцеву, тем более что нас не может не привлечь сде­ланный им на огромном материале вывод, что демократия и регулируемая государством экономика несовместимы.