Античные мотивы в комедии Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын»

не пытаюсь определить какое-либо непосредственное влияние на разбираемую мной комедию Островского комедии античной, о ставлю своей целью отметить связь древней комедии с позд­нейшей и сродство некоторых персонажей и действия у Остров­ского с античной комедией, принимая во внимание те неизбеж­ные отклонения от последней, которые вызваны условиями '«пространства и времени».

Времена изменились. Явились новые условия жизни. Должны были бы забыться и древние персонажи и ситуации античной· драмы, и кажется, что заставить жить действующих лиц комедии древнего Рима в москов­ском захолустье 30 годов прошлого столетия совершенно немыслимо. Но тем не менее оказалось, что и «хвастливый воин», и «парасит» старой коме­дии отлично приспособляются к новым условиям жизни, не говоря уже о «скупом старике», «влюбленном юноше» и других лицах, существующих во все времена и у всех народов и разнящихся от своих античных собрать­ев разве только по платью. Правда, иногда не сразу признаешь в какой- нибудь Крутицкой старуху Скофу из Пловтовой «Aulularia», но тем более интересно увидеть в них общие черты характера, преломленные в призме времени и условий быта. В своих «Богах в изгнании» Гейне говорит, что с заменой язычества христианством старые боги не исчезли, о принужден­ные бежать с Олимпа приспособились к новым условиям жизни, чтобы добыть себе кусок хлеба: Аполлон стал скотоводом, вспомнив свою служ­бу у Адмета, Морс — ландскнехтом, Меркурий — голлондским купцом, и только немногие остались без дело. Таким образом, нет ничего удиви­тельного, что какие-нибудь Транионы, Филолохеты и Пиргополиники, пе­ременив платье и внешний облик, продолжают жить и в новое время, со­храняя иной раз свои «говорящие имена» в каких-нибудь Баклушиных, Мотовых и тому подобных господах. Интересно проследить, каким обро-

дом действующие лица и само действие античной комедии преобразились но новой почве.

Начну с главного лица комедии, вокруг которого и развивается основ­ное действие. Это хорошо известный скупой — Михей Михеевич Кру­тицкий, в которого превратился несчастный Бвклион Плавтовой «Aulu- laria». Отметим совпадение появления но сцене этих двух лиц у Остров­ского и Пловто. Обо они, выходя из дому, беспокоятся об оставленном со­кровище, хотя и доют противоположные наставления оставшимся домо женщинам:

Островский (д. 1, явл. 4):

j «Ты смотри никуда не смей! Боже тебя сохрани! Скучно домо, ну, выдь на крылечко, посиди. А с крыльцо ни шогу, слышишь ты! А? Что? Ну, хорошо... Ток ты... точно.... сядь тут! Я ведь скоро, я бегом».

Плавт (куа I, сцено 1, стихи 40—41 и 46—49):

«Вон! Вон отсюда! Прочь! За дверь! Проваливай! Подглядывать, глазищами шнырять тебе!

Ступой пт двери! Прочь отсюда! Гляньте, как

Ступает! А ты знаешь, до чего дойдет!

Возьму сейчас веревку или палку я

И ею удлиню твой черепаший шог!»¹

Это кок бы «обратное изображение» одной и той же темы. Что касается Мольеро, то его Гарпагон почти повторяет Пловто, выгоняя за двери Лоф- леша.

Но в «Aulularia» есть второй диалог, которого уже «прямым» отраже­нием является упомянутая сцена Островского. Это сцена 3 первого ок­то (особенно стихи 79—84, 87—90 и 103—104).

Из этих двух диалогов Плавто Мольер воспроизводит только один, но уту роз первый, о не второй, прямое отражение которого мы видим у Островского, что доказывает непосредственное, о не через Мольера, использование нашим драматургом комедии Плавта.

Общей чертой Крутицкого и Евклионо является то, что они выходят из дому за деньгами, несмотря но то, что нимало в них не нуждаются. Но у Плавто сторик идет получать деньги, которые будет раздавать на­чальник общины или старшина курии (magister curiae), о старик Остров­ского, что вполне соответствует обстановке комедии, идет нищенствовать.

ся первый акт комедии, зрители уже в третий роз узнают о кладе, кото­рый старик спрятал в доме (первый роз они узнают об этом из пролого, который произносит Lar familiaris, второй — из слов Бвклионо в конце первой сцены первого акто). Островский вложил в усто Крутицкого толь­ко второе сообщение — о месте нахождения денег. Он применил для этого тот же прием, что и Плавт, т. е. монолог, но перенес этот монолог в другую обстановку и сделал его совершенно естественным: Крутицкий говорит ночью, сидя один но крылечке своего дома, когда никто его не видит. Таким образом, Островский, сохраняя традиционный прием античной комедии — монолог, сделал этот условный прием исключительно правдо­подобным: всякий зноет, как склонны старые люди говорить сами с собой о том, что их больше всего волнует и занимает, и говорить именно тогда, когда их не видят и не слышат — ночью во время бессоницы.

Монолог Крутицкого, в котором он раскрывоет свою тайну, имеет сво­им прототипом монолог Евклиона в 9-й сцене 4-го окто «Aulularia», но чрезвычайно подробно и тонко розроботон Островским, который лишил его всякой буффонады, присущей Плавту и Мольеру (ср. монолог Гарпа­гона, акт 4, сцена 7), а, кроме того, разбил его но три отдельные части (ср. монолог Крутицкого, начиная с конца первой его части), из которых пер­вые две—в 5 и 7 явлениях действия 4-го, о третья—в 1 явлении действия 5-го.

Из сопоставления этих трех монологов видно, кок в новой дроме раз­вивается монолог в сторону все большей и большей его естественности и все большей утрате из него буффонады, которую еще в сильной степени со­храняет Мольер. Обращения к зрителям тоже исчезают и преврощоются у Островского в обращение действующего лицо к самому себе.

Евклион Плавта разложен Островским на два действующих лица, о если его скупой и достает Насте свидетельство бедной невесты, то хлопо­ты «пристроить» ее выпадают на долю жены Крутицкого. А жена Крутиц­кого, в свою очередь, восходит тоже к двум типам античной комедии — «матроне» и «служанке», или «няне», характер которой так блестяще об­рисован в Плавтовой «Mostellaria» и в одной из сценок Герода. Она прак­тична до отвратительности, но полную цинизма роль Скафы из «Mostel­laria» Островский смягчает изображением тяжелых условий жизни Кру­тицкой, которая доведена этой жизнью до того, что решается принять но себя роль «разговорной женщины», говоря словами Лескова. Сравнивая сцену Анны и Насти (д. 2, явл. 10) со сценкой Герода и с разговором матери и дочери в одном из «Диалогов гетер» у Лукиана, мы находим еще то существенное отличие, что у Островского характер сториха-соблозна- тельницы значительно сложнее и тоньше обработан, и, в противополож­ность своим античным прототипом, Анно испытывает искреннее душевное страданье от тех советов, какие оно дает Насте.

Теперь, прежде чем перейти к остальным действующим лицам комедии Островского, проследим развитие действия.

Характерной частью «новой» комедии в древности был пролог, необ­ходимость которого часто объясняется отсутствием афиш в древнем теат­ре. Большинство древних комедий имеет пролог, гдн рассказывается со­держание комедии или же события, предшествующего началу действия и составляющего его завязку. Иначе и быть не могло: все действие комедии ограничивается одним днем, и, при крайней сложности фабулы, уместить в эти рамки все события было невозможно, почему «новая» античная коме­дия обычно переносит на сцену, собственно говоря, только развязку дей­ствия. Другое дело в позднейшем театре, где, как например, в «Трех сест­рах», действие идет несколько лет.

Обратимся к действующим лицам. Комедия «Не было ни гроша, да вдруг алтын» скореє комедия «характеров», чем «нравов», и мы сразу об­ращаем внимание на условность ее построения, несмотря на всю глубокую жизненность, уоторуto сумел придать действию наш изумительный дра­матург. Главный и живо очерченный характер — Крутицкий, «скупой». Но если он и представляет собой наиболее интересное лицо пьесы, то все- таки главными действующими лицами являются, с одной стороны, Настя и Баклушин, с другой — Елеся и Лариса: две пары любовников, из ко­торых вторая как бы пародия на первую. Это тоже издавна применяемый в комедии прием, но сейчас мы не будем на нем останавливаться. Остано­вимся на первой паре. Молодой человек — adulescens греко-римской ко­медии — выводится, как правило, влюбленным, но лишенным средств добиться обладания предметом своей любви (ср., например, ^лидора в «Псевдоле» Плавта). В таком же положении находится и Баклушин — «первый любовник» (д. 5, явл. 7). Положение безвыходное, такое же без­выходное, как и у неимущего юноши в комедии Плавта, но там дело все- таки проще. У влюбленного всегда есть раб, который всякими плутнями ухитряется достать нужную сумму своему молодому хозяину. Но у Бак­лушина нет слуги, который мог бы играть роль фактотума-раба античной комедии, и влюбленный предоставлен самому себе. Но он и не беспомощен в такой степени, как «adulescens», и не охвачен безудержным желанием овладеть своей возлюбленной. Он рассуждает здраво, отказывается от своей любви и ищет богатой невесты, чтоб поправить свои дела. «Хорошо же вы меня любите»,— говорит ему Настя.

рассуждает и действует самостоятельно. Один раз только прибегает он· у чужой помощи и на этой маленькой подробности нельзя не остановиться, ток как эта подробность приводит нас к очень древнему мотиву комедии — мотиву письма, который так широко и разнообразно использован в коме­дии нового времени, где исконное любовное письмо иной раз совершенно теряет свой первоначальный характер и превращается в записку город­ничего о завтраке и других предметах самого практического свойства. В Риме этот мотив глубоко проник в литературу и дошел до апогея в «Ге- роидах» Овидия, о проникнув в «варварские» страны, дал целый ряд рома­нов в письмах, вроде «любовь Элизы и Армона иль переписка двух семешу и т. п. У Островского этот мотив проходит почти незаметно, однако способ­ствует дальнейшему развитию действия и, таким образом, вполне оправ­дывается художественно. Замечу еще, что экономия действия при этом ни­мало не нарушается и не вводится отвлекоющей от действия сцены чтения письма, как, например, в том же «Псевдоле» Плавта, где письмо читается и комментируется, играя роль пролога ко всей комедии.

Я указал на сходство в положении Баклушина, задолжавшего ростов­щику, с «adulescens» римской комедии и на различное отношение этих пер­сонажей к своему безденежью. В отношении к предмету любви мы увидим резкую перемену воззрений античного «adulescens», перенесенного в коме­дию нового времени. Если в древности не считалось позорным любить де­вушку, живущую у какого-нибудь «leno», и оно могла, будучи избавлена от своего хозяина, получить все право в обществе, то подобное лицо если и встречается в комедии нового времени, теряет все свое очарованье и превращается из Филематии Плавтовой «Mootellaria» в самую заурядную «особу легкого поведения». И если древний «adulescens» не находил ни­чего ужасного в том, что он влюблен в такую «virgo-meretrix», хотя и при­водя родителей в негодование, то его соброт Баклушин приходит в ужас от одного того, что Настя занимается шитьем русских рубашек на про­дажу, и чуть было не бросает своей возлюбленной из-за этого (д. 1, явл. 8). Правда, «adulescens» не всегда стремится вступить со своей возлюбленной в «законный брак», но мы встречаем и такие случаи, особенно когда выяс­няется, что предмет его любви свободного происхождения. С этим мотивом «узнавания» мы встречаемся и у Островского, как увидим ниже. Замечу еще, что если Баклушин бледен и неинтересен, то эту черту он вполне унас­ледовал от своих прообразов — «adulescentes» древней комедии: в древней комедии лица, выступающие в ролях первых любовников, обычно ника­ких любопытных черт характера не имеют, и только «вторые любовники» обрисованы как живые и интересные люди (ср., нопример, Херею в «Евнухе» Теренция или Каллидомото в «Домовом» Пловто). То же и у Островского: Елеся — необыкновенно живой и забавный персонаж пьесы.

В связи с указанием но классический характер первой пары любов­ников упомяну еще об одном мотиве, способствующем развитию действия.

Это мотив «удаления» молодого человека его возлюбленной. Мы встречаем­ся с этим мотивом в комедии Теренция «Евнух», где это удаление необхо­димо для свободного развития основной интриги комедии. Этот же мотив удаления мы находим и у Островского в явлении 6-м, действия 1-го, и хо­тя причины удаления у Теренция и Островского совершенно различны, но это только разновидности одного и того же приемо, причем у Островского он обработан гораздо живее и естественнее, чем у Теренция.

Почти необходимый персонаж римской комедии — «хвастливый во­ин» (miles gloristut). Он ток прочно вошел в древнюю комедию Рима, что Мез него трудно представить себе действие комедии. Роль его сводится к тому, что он терпит полную неудочу в своих любовных похождениях и остается не при чем и в дураках, вроде Форлофо в «Руслане и Людмиле». В прототипе разбираемой нами комедии Островского — Плавтовой «Аи- lularia» — хвастливого воина, правда, нет, но его в роли неудачного лю­бовника заменяет старик Мегодор, к которому восходит Ансельм Молье- рово «Скупого». И вот у Островского мы находим отражение этого типа неудачного любовника, который уже кок Мы научен многовековым горь­ким опытом и сторается быть осторожнее, помня те невзгоды, какие тер­пели его литературные и сценические предки. У Островского в нашей ко­медии есть два лица, которые могут вести свое происхождение от такого воинственного предка. Но одно из этих лиц поступило благоразумно и, оставив свои любовные похождения, ограничилось скромною должностью квортольного, и только при сомом внимательном рассмотрении сквозь его полицейский мундир можно увидеть античные доспехи. Другое дей­ствующее лицо совсем не воинственного хорактеро, но надо помнить, что оно восходит не прямо к «воину», о к Мегодору через Мольерово Ансель­ма. Это — Разновесов — «солидная личность», кок он охарактеризован в перечне действующих лиц.

Правда, неудачи Разновесово (д. 3, явл. 7) ничто в сравнении с теми, какие терпит Пиргополиник у Пловта, но в других комедиях «воин» обычно тоже наказывоется какими-нибудь двадцатью минами. Но ничто не помогает Розновесову — токов закон действия комедии, так глубоко сидят ее корни в античной почве: любовники благополучно соединяются, о «солидная личность» не при чем, кок и старый Мегадор у Плавта и Ан­сельм у Мольеро.

Таким образом, Разновесов восходит к двум прототипам античной ко­медии: к старику Мегадору Плавтовой «Aulularia» и к «хвастливому воину».

В «Aulularia» горшок с золотом похищает раб Ликонидо Стробил, перешедший в комедию Мольеро только с переменой имени. В комедии «Не было ни гроша, до вдруг алтын» классический раб упразднен по усло­виям, о которых мы говорили выше, но мотив находки денег остался, о роль рабо при этом дано второму любовнику — Елесе, который и находит потерянные Крутицким деньги, о своей простовотостью и в то же время хитростью вполне соответствует характеру необходимейшего лица рим-

ской комедии. Мы можем сравнить диалог Евклиона и Стробила в сцене 4-й акта 4-го комедии Плавта с разговором между Крутицким и Елесей в явлениях 3-м и 6-м действия 4-го и найдем отражения обоих античных прототипов в их потомках. Найдем мы, пожалуй, соответствие разговорам Крутицкого и Елеси и в сцене 10-й акта 4-го «Aulularia», где Евклид гово­рит с Ликонидом. Таким образом, Елеся соединяет в себе два действующих у Плавта лица — раба и молодого барина Ликонидр. Это вполне понятно, так как у Островского один «adulescens» превратился в двух, а роль раба выкинута. И если прямым потомком Ликонидр является Баклушин, то Елеся, не имея отдельного, особого прототипа у Плавта, воспринял чер­ты и раба, и того же Ликонида.

Остается сказать о второстепенных лицах, действующих в комедии «Не было ни гроша, да вдруг алтын».

В Фнтинье мы видим «вторую матрону» античной комедии, подобно то­му как в Ларисе — «вторую virgo».

Можно найти у Островского известное отражение еще одного любо­пытного и необходимого персонажа римской комедии — прррситр — в Петровиче, разоренном Крутицким и влачащим самое жалкое сущест­вование. Правда, яркие краски этого замечательного типа поблекли, но древний образ еще виден, и отдельные черты Петровича напоминают нам о нем так же, как и некоторые черты Лютова. Последний лучше приспо­собился к новым условиям жизни, и паррсит в Плавтовых «Близнецах» дорого бы дал за то, чтобы жить в таком же благополучии, как наш квар­тальный, который, как мы уже указывали, до некоторой степени воспроиз­водит и «воина» античной комедии.

Остается еще сказать о жуликах. Они упоминаются и в «Aulularia», но там Евулион их видит в публике, а на сцене они нн появляются. Но зато у Плавта действуют повара, и надо сказать, что жулики Остров­ского соответствуют плαвтовсуим поварам по тому впечатлению, которое эти персонажи производят на Евклиона и Крутицкого (ср. «Aulularia» акт 2, сцена 8 и «Не было ни гроша, да вдруг алтын» д. 4, явл. 5).

Скажу еще несколько слов об одном элементе действия в комедии Ост­ровского. Это юридические консультации между Елесей и Петровичем (д. 1, явл. 2 и д. 3, явл. 5), где Петрович выдумывает разные фантастиче­ские законы, от которых Елеся приходит в ужас. Такие вымышленные автором законы хорошо нам известны по «Комедии ошибок» Шекспира. И вот этот юридический элемент восходит тоже к античной комедии, и, в частности, к Плавту, приводимые которым законы являются по боль­шей части чистым вымыслом. Только у Островского упомянутые сцены вставные и на развитие действия не влияют, р у Плавта законы измышля­ются в связи с развитием интриги. Известную роль в развитии пьесы игра­ет у Островского юридический элемент только в разговоре Крутицкого и Елеси в явлении 6-м действия 4-го и в явлении 10-м того же действия, где Лютов допрашивает Елесю о его находке.

В заключение остановлюсь еще но классическом мотиве «узнавания», известном в европейской литературе еще со времен «Одиссеи». У Остров­ского на этом мотиве построено пьесо «Без вины виноватые». В античной комедии «узновоние», кок провило, применяется к девушкам, в которых влюблены «adulescentes» и которые оказываются детьми свободных роди­телей. В комедии «Но было ни гроша, до вдруг алтын» Островский оста­вил из этого мотиво только временно бедственное состояние Насти, история которой сразу становится известной зрителям по ходу действия, и затем ее обогащение. В античной комедии история Насти скорее всего излагалась бы в прологе и, таким образом, оставалась бы в своей первой части вне действия. Но мотив «узнавания», кроме Насти, применен еще и к Баклушину, который оказывается должником Крутицкого, что и приво­дит всю комедию к благополучному концу.

Таким образом, традиционные комические персонажи античности, прой­дя сквозь веко, живут в действующих лицох комедии Островского, и, не­смотря на то, что перед нами проходит действие исконно русской комедии, мы узнаем в ней героев Плавта.

■Тит М а к ц и й Плавт. Избран­ные комедии. М.—Л., 1933.

В. И. ПРУГЛО