К ВОПРОСУ О ГАЛИЦКО-РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ.

^ (По поводу статьи проф. Т. Д. Флоринского).

Осенью истекшего года профессор Т. Д. Флоринский поместил в газете „Киевлянин" ряд статей, посвященных' разбору „старых толков" о малорусском языке (наречии).

Флоринским в необходимость дать объяснения чисто лич­ного характера, по поводу сделанных им указаний на мою деятельность в качестве председателя Киевского отделения предварительного комитета XI археологического съезда, по моему мнению, не вполне справедливых и несколько тен­денциозных.

В первой половине своей статьи проф. Флоринский дер­жится довольно точно заявленного им научно-объективного метода, и потому мы не можем не согласиться с некото­рыми его выводами: он доказывает, что малорусское наре­чие (язык) принадлежит к группе русских наречий, в чем мы никогда не сомневались, что, впрочем, вполне признают и те писатели, с которыми автор ведет полемику; затем, переходя к этнографическим особенностям малорусского народа, проф. Флоринский утверждает, что все три разно­видности русского народа составляют одну етническую особь, но представляют и свои индивидуальные черты; относительно „удельного веса" вошедших в эту особь сти­хий: малорусской и белорусской, проф. Флоринский на­ходит неуместным привести данные в своей статье, но за­являет вообще, что его мнение представляет „неоспоримый факт"; что несогласие с ним „на страницах ученого жур­нала нужно считать, по меньшей мере, странным недора­зумением"; что люди несогласные с его мнением, „не по­нимают или не хотят понять истины" и т. д. Мы позволим себе заметить, что такой высокомерный тон по отношению к мнению противников не отвечает условиям научной по­лемики. Прав-ли или не прав в своих положениях проф. Флоринский — это вопрос открытый, пока не будут под­ведены точные итоги русской этнографии; до того времени о „неоспоримых" истинах рассуждать преждевременно. По­лагаю, что ученые, дорожащие раскрытием истины должны ■бы воздержаться пока от абсолютных приговоров п заняться собранием и исследованием научного этнографического ма­териала; такая попытка и.была сделана в семидесятых годах текущего столетия в Киеве Юго-Западным отделом русского ⁱ географического ∣ общества, но благодаря ревни­телям, стоявшим на точке зрения проф. Флоринского (ко­нечно, менее просвещенным и потому более склонным к

мероприятиям, чем к научным доводам), деятельность отдела была прекращена и собирание этнографических данных при помощи широкой интеллигентной публики края (в со­ставе отдела было до зоо членов) остановилось.

Переходя к характеристике общерусского литератур­ного ^зыка, проф. Флоринский утверждает, что все три ветви русского племени принимали участие в его созда­нии, хотя „в силу исторических и политических условий, великорусское наречие (преимущественно московский его говор) заняло первенствующее положение в ново-русском образованном языке".

Притом нам кажется, что пределы „подлитературы", по­ставленные проф. Флоринским, не вполне точно размеже­ваны: мы не знаем тех признаков, по которым можно—бы было определить границы простонародной и сюртучной ли­тературы и которые могуть быть указаны лишь самою- жизнью. По нашему мнению, самый крупный пробел в определении проф. Флоринского относится к самому су­щественному условию просвещения н^рбда. Во всех хри­стианских государствах основным источником народного просвещения считают просвещение, основанное на рели­гиозных началах: конечно, в народной, мало — культурной сфере первые лучи просвещения проникают из церковного- учения; общедоступная церковная проповедь на вполне по­нятном языке, жития святых и, наконец возможность читать святое письмо, не стесняясь филологическими затрудне-' ниями, по нашему мнению, составили — бы самый важный елемент подлитературы, назначенный для просвещения ма­лорусской· деревни.

Если мы готовы согласиться с главным положением проф. Флоринского относительно значения малорусской литературы или подлитературы в пределах России, то совершенно расходимся с его взглядом о значении этой литературы в Галиции. Здесь, в силу течения историчест кой жизни, интеллигентное русское общество говорит на своем наречии, пользуется им в церкви, суде, в админи­стративных сношениях; оно получает.на нем образование в школах сельских, гимназиях и в университете. Очевидно для всякого беспристрастного наблюдателя, что употреб­ление этого языка в культурных сношениях выработалось условиями самой жизни. Конечно, среди галицких писа­телей есть некоторое количество лиц, усвоивших русский литературный язык, но люди эти далеко не многочисленны и не особенно производительны в научной литературе, да и существование такой группы писателей совершенно естественно: нет культурного общества, в котором среди интеллигенции не было-бы известного количества людей, пишущих не только на том языке, на котором они говорят, но и участвующих в других литературах. По мере интел­лектуального развития галицкой Руси, многие литераторы усвоили несколько языков, на которых и излагают свои, мысли; без различия партии как староруссы, так и наро-. довцы по временам печатают свои произведения на языках: русском, немецком и польском. На этих языках мы встре­чали статьи и даже целые сочинения, как г: Адольфа· Добрянского, так и г. Франка, професора Шараневича и проф. Огоновского и т. д., но все это явления исключи­тельные, не характеризующие общих культурных потреб­ностей страны. Большинство членов старорусской партии, к несчастью, русского литературного языка не знает, не может на нем ни писать, ни говорить, и потому пожела­ние их не признавать своей областной литературы явля­ется лишь убеждением теоретическим, — своего рода пла-. тоническою любовью, встречающею большие затруднения в житейском применении. Эта рознь теоретического убеж­дения с практическим его применением отражается прежде всего на учено-литературной продуктивности этой партии в отношениях количественном и качественном, — достаточна, сравнить для примера издания „Русской Матицы.", суще­ствующей уже много лет и издания „Наукового товариства імени Шевченка", начавшего свою деятельность лишь семь лет назад, чтобы убедиться в том, насколько направление, основанное на потребностях самой жизни данного общества* вызывает энергию, деятельность иг продуктивность и на­сколько теоретические соображения, идущие наперекор жизни, являются элементом, вызывающим апатию и безси- лие. Нельзя же серьезно принять за общерусский язык, тот гибридный говор, на котором говорит огромное боль­шинство староруссов, на котором издавались труды „Ма­тицы" и писались поэмы г. г. Гушалевича, Дедицкого

и др. Для илюстрации языка, употребляемого староруосами позволю себе привести довольно характерный эпизод. Один заслуженный ученый, принадлежавший к этой группе, был избран профессором русского языка и словесности в одном из русских университетов. Получив извещение о своем избрании, он написал в совет избравшего его университета письмо с из’явлением благодарности; в письме этом, состо­явшем из 20 строк, оказалось 23 ощибки в русской лексике синтаксисе и правописании. После этого, конечно, канди­датура на кафедру русского языка и словесности оказа­лась невозможною, и почтенный ученый получил другое назначение. - ~

По нашему мнению, весьма знаменательный факт пред­ставляет то обстоятельство, что старорусская партия за 50 лет своего существования не произвела ни одного, не только выдающегося, но даже среднего хорошего поэта или беллетриста. Все более талантливые представители Галиц­кой литературы, как гг. Франко, Федькович, Кобрынская, Кобылянская и т. д. — представители исключительно группы народовцев. ’

Профессор Флоринский особенно негодует на то, что Галичане пишут научные статьи и издают научные жур­налы на своем разговорном языке; он считает эти начина­ния затеею „.трудно исполнимою, лишнею, ненужною, бес­цельною, бесполезною, которая, при насущных силах Га­лицкой интеллигенции, не может состояться и в IOO лет“— даже причисляет ее к явлениям отрицательным и вредным. Автор до того глубоко убеясден в справедливости своего мнения, что считает спорный вопрос „бесповоротно решен­ным жизнью" в желательном ему смысле.

Мы уважаем убеждения проф. Флоринского, как и вся­кое глубокое и искреннее убеждение, но тем не менее, не можем согласиться ни с его эпитетами, ни с его прогнос­тикою.· Конечно, создание научного языка из языка разго­ворного требует больших усилий, но препятствие это да­леко не непреодолимо, что, конечно, прекрасно знает профессор Флоринский, изучивший историю возрождения в XVIII и XIX столетиях многих славянских литератур. При известной любви автора к преуспеванию славян, он,

несомненно, относится с сочувствием к усилиям, которые предприняты были чехами, сербами, болгарами, словинцами, словаками, лужичанами для разработки их литератур; но совершенно аналогические усилия галичан не только не пользуются его’ симпатиею, но вызывают в нем страстное отрицание и порицание. Очевидно, что кабинетные занятия филологиею могут вселить дух нетерпимости в равной мере, как занятия науками богословскими, политическими или юридическими.

Что спорный вопрос далеко не решен бесповоротно, в том мы убеждены отзывами многих органов русской пе­чати, мнением проф. Ягича (см. ссылку в конце статьи г. Михальчука), постановлением огромного большинства членов Московского археологического общества и отзывом многих славянских гостей, посетивших Киевский археоло­гический с’езд, с которыми нам довелось беседовать о спор­ном вопросе. Во всяком случае, при оценке данного во­проса верно одно из двух мнений: или желание галицких литераторов применить свой язык к научной литературё есть лишняя, вредная и т. д. затея, вперед обреченная на смерть, или же это действительная потребность, вытека­ющая из условий жизни Галичины. В первом случае нам непонятна страстность, с которою относится, к данному вопросу проф. Флоринский: все то, что лишено реальных условий быта, что безповоротно решено жизнью, должно неминуемо исчезнуть, не представляет ни для кого опас­ности и не может вызывать ни раздражения, ни экстрен­ных мероприятий; но если верно второе мнение, то стра­стное к нему отношение и особенно преждевременные мероприятия, не только не достигнут цели, но вносят лишь ненужное раздражение, усиливают дух протеста и все-таки не предотвратят того исхода, к которому естественно стре­мятся потребности жизни. К какому решению в будущем приведет данный вопрос, за отсутствием дара прорицания, мы не знаем; во всяком случае, полагаем, что по аналоги­ческим вопросам люди ученые разных времен неоднократно высказывали прогнозы и гороскопы, не оправдывавшиеся в последующее время. Так например, проф. Флоринскому лучше чем нам известны отзывы немецкой печати по по-

259

17λ Ант. I.

воду возрождения чешской литературы; так лет 40 назад, о/шн, несомненно весьма ученый русский славист, пришел к убеждению, что только четыре славянские литературы:: русская, польская, чешская и сербская имеют право на существование и что поэтому болгары не должны мечтать о своей литературе „лишней, вредной, бесцельной" ИТ. д., но должны усвоить литературу сербскую. Прсповедывая страстно эту мысль, ученый славист чуть было не ра­зогнал один из отделов славянского благотворительного комитета, которого он был председателем и в ссстав кото­рого входили очень многие болгары. В истории западной Руси мы встретили очень характерный аналогичный факт. В начале XVII ст. знаменитый проповедник и ученый иезуит Петр Скарга, в пылу полемики по вопросу церков­ной унии попрекает православных между прочим тем, что· они пишут на языке, который не может стать языком куль­турного общества и не имеет никакой будущности. „Ещ& не было на свете, говорит он, академии, где-бы философия» богословие, логика и другие гуманитарные знания препо­давались на славяно-русском языке; с таким языком нельзя сделаться ученым. На этом языке нет ни 'грамматики, ни риторики и быть не может. Вот откуда у вйс невежество и заблуждение". В настоящее время мы видим, насколько· преждевременны были страстно высказанные гороскопы ученых: и чешская, и болгарская литература существуют, ответом же на предсказание Скарги служит вся русская литература.

Если проф. Флоринский действительно убежден в том» что попытка создать научную малорусскую литературу есть утопия,,осужденная жизнью и законом культурного развития народов", то для нас совсем непонятны его опа­сения относительно пропаганды этой утопии. Если его мнение верно, то, конечно, утопия не может никого прель­стить и кончится лишь тем, что утописты потратят не­сколько тщетных усилий, никого не увлекут, сами одума­ются и повернут на другой путь культурного развития; но если проф. Флоринский ошибается (а ошибаться все мы можем, за исключением разве папы), то в таком случае весьма странными являются провозглашаемые им будто-бы непреложные истины и тем более отстаиваемые им меро­приятия о всяких недопущениях, пресечениях и т. д. Спор этот пока открытый, и люди науки могут лишь при­водить аргументы pro і contra и выжидать решения во­проса от дальнейшего течения жизни, не вызывая практи­ческих мероприятий по вопросу, пока открытому.

Порицая усилия галичан, направленные к созданию литературного языка, проф. Флоринский указывает, что язык этот искусственный, не сложившийся и переполненный словами, заимствованными по преимуществу из языка польського, или вновь созданными; в доказательство этого положения автор приводит список до 200 слов, яко-бы заимствованых из польского языка. Рассматривая этот ка­талог, мы не могли не прийти к убеждению, что составляя его проф. Флоринский не остался на высоте своего фило­логического образования: в числе случайно им выдернутых слов замечается несколько категорий самого разнообразного характера; так к числу заимствований из польского языка отнесены слова, несомненно присущие как в бытовой речи малорусского народа и в произведениях его народной ли­тературы, так и в западно-русских литературных памят­никах XVI—XVIII столетий и в языке документов того¹ времени; таковы наир, слова: кавалок, увага, камяныця, умова, докладно, зныщыты, звычайно, справа, вага, шану­вати, мусити, праця, малювати и т. д. Доказательства все­народности многих из этих слов были указаны в статье г. Науменка. Ошибка проф. Флоринского в этом отношении зависит вероятно оттого, что при изучении им разных славянских языков, очередь еще не пришла на малорусское наречие, не смотря на то, что в Киеве, среди малорусского населения, за 18 лет к этому могло представиться довольно много удобств. Другую категорию слов, будто заимство­ванных из польского языка, составляют слова немецкого происхождения, вошедшие и в современную народную речь, и в литературу минувших столетий, как например: штука, кошт, друкарня, рахунок, решта, грунт, папер и т. п.; почему эти слова отмечены как польские для нас не понятно; но мы во всяком случае константируем, что слова эти существуют как в народной речи, так и суще- ствовали в западно-русской литературе XVII - столетия. Наконец, в списке проф. Флоринского помечены много­численные слова латинские, вошедшие во все европейские литературы, и в том числе получившие право гражданства и в русском литературном языке, как например: институ­ция, культурные интересы, эмиграция, публикация, ево- люция, функция, аргумент, интегральный и т. д. Вообще, предвзятая мысль проф. Флоринского о полонизации га­лицкого литературного языка до того увлекла его, что он записывает в полонизмы и чисто русские слова, как например: урядник, запас.

Мы привели эти примеры единственно с целью указать, что укоры автора, направленные к порицанию Галицкого ли­тературного языка, основаны более на суб’ективном впечатле­нии самого автора, чем на строго продуманных лингвисти­ческих основах,, вследствие чего они возбуждают недоуме­ние даже среди не специалистов-филологов. Но допустим, что лексическая выкладка проф. Флоринского была сде­лана несколько неудачно, вследствие поспешности газет­ной работы. Сущность этих упреков сводится к тому, что галицкие литераторы, стараясь дать литературную обра­ботку своему наречию, прибегают для выражения понятий более высокой культурной жизни или к образованию но­вых слов, или к заимствованию их из других литератур; да это положение совершенно верно: при развитии любой литературы^ приемы эти неизбежны; — нам кажется, что через эту стадию развития проходили все европейские ли­тературы; нет, полагаю, ни одной славянской литературы, которая бы при своем возрождении не прибегала как к образованию новых слов, так и к их заимствованию; причем в одних, как например, в чешской, преобладает первый метод, в других, в том числе в русской, второй; этим и об’ясняется такое литературное явление, как су­ществование издания, озаглавленного „100,000 иностранных слов, употребляемых в русском языке". Это крупное заим­ствование не только не может быть поставлено в укор рус­ской литературе, но, напротив, возбуждает чувство благо­дарности у всех пользующихся этою литературою, за воз­можность высказать вполне точно свои мысли, благодаря усилившемуся, вследствие заимствований, количественному материалу языка. Нам только кажется несколько странным, если пред’явпяют к другой литературе такие требования пуризма, которые считают не обязательными для собствен­ной литературы.

Конечно, как при образовании новых слов, так и при заимствовании их', могут произойти ошибки, неудачные попытки и т. п., но в этом мы большой беды не видим: всякая попытка, ввести в язык неудачно придуманное слово, противное его духу, окажется несостоятельною; слово не привьется, не получит хода в литературе и бу­дет забыто; за то удачными нововведениями литератур­ный язык обогатится и получит нужное для своих по­требностей развитие. Всякий искренний труд сопряжен с возможностью ошибаться — errare huιnanum est — но из- за неизбежных ошибок нельзя порицать весь труд вообще, если на то не имеется предвзятого намерения.

Кроме сетований на искусственность языка в галицких изданиях, проф. Флоринский считает особым преступле­нием со стороны галицких литераторов то обстоятельство, что они употребляют, так называемое, фонетическое право­писание; причем, вместо критики пригодности или пра­вильности этого, правописания, чего мы в праве были ожи­дать от специалиста по славяноведению, он высказывает лишь свое личное подозрение, что правописание это вве­дено исключительно для того, чтобы „с внешней стороны делать малорусскую книгу возможно более непохожей на общерусскую". Мы сомневаемся в справедливости выска­занного подозрения, но спорить о нем не будем, так-как оно относится к области более сердцеведения, чем науки. Вообще-же по делу правописания, сетования на фонетику нам кажутся странными: все ведь европейские народы употребляют фонетический, а не графический метод пра­вописания т.-е. изображают знаками письма произносимые звуки, а не понятия, подобно египетским гиероглифам, письму китайцев или древних мексиканцев. Если раз при­нято изображать знаками звуки, то правописание будет тем удобнее и логичнее, чем точнее сохранено будет со­ответствие произносимых звуков с придуманными для них знаками. Если придумано такое правописание, в котором. каждый звук изображается одним только начертанием и каждое начертание изображает только один звук, то такое правописание можно считать образцовым; такое правопи­сание представляет то большое удобство, что при изуче­нии грамоты, избавляет учащихся от изучения всяких пра­вил правописания, на которые в иных языках затрачива­ется много времени и лишнего труда, так-как® вся тео­рия правописания сводится лишь к единственному пра­вилу: „изображай всякий звук соответственным знаком¹¹. Впрочем, в некоторых литературах мы встречаем значи­тельные отступления в смысле, так называемого, этимоло­гического правописания. Кажется, что отступления эти. основанные на рутине, главным образом, произошли от того, что, установив свое правописание в известное исто­рическое время, пользующиеся им желали норму данного времени сохранить неизменною, между тем как звуковой материал каждого живого языка подвергался с течением времени значительным переменам. Следствием такого кон­серватизма в этимологическом правописании и являются языки, в которых изображаются звуковые особенности не современного языка, а того-же языка давно минувшей ста­рины, чему образцовые примеры мы видим, например на языках английском и французском.

Выходя из общего желания сохранить основной логи­ческий принцип фонетического правописания, естественно возрождающиеся литературы стремятся к тому, чтобы по­догнать свое правописание к звуковому составу своего языка; такие поправки произведены были в XIX столетии в правописании языков чешского и сербского, причем в последнем—Вуку Караджичу пришлось натолкнуться на весьма страстные протесты рутинеров; такую-же попытку мы видим у галичан. Правильно-ли придумано их право­писание и отвечает-ли оно точно звуковому материалу языка, о' том компетентное слово должны высказать фило­логи, путем критического разбора данного правописания, не вводя в спор сторонних суб’ективных подозрений, не относящихся к спорному вопросу.

Вообще во второй половине статьи проф. Флоринского мы находим довольно много того постороннего не научного материала, который не отвечает положению, высказанному им в начале статьи о спокойном и беспристрастном об­суждении вопроса в печати. Увлекаясь страстностью по­лемики, проф. Флоринский, по примеру публицистов 60-х годов, вводит в свою статью соображения не научного, но политического характера; так он утверждает, что су­ществование в Галиции своей областной литературы мо­жет „ослабить политическое могущество России", „вызвать падение образованности и ослабление политической мощи всего народа"; что для галицких литераторов „ученые ин­тересы занимают едва-ли не последнее место, а на первом плане стоят известные политические цели“ и т. п. Мы не­доумеваем, к чему автору понадобились эти намеки в споре, касающемся исключительно филологии и лингвистики, придающие лишь его статье не надлежащий оттенок. Ведь •обязанности по отношению к государству одно дело, упо- требление-же в разговоре и письме любого говора или на­речия совершенно другое; произносит ли человек η или г, он или він и т. д., он может совершенно исправно исполнять все государственные повинности, уважать предержащие власти, добросовестно исполнять возложенные на него ■обязанности и трудиться на любом поприще полезной дея­тельности. Государство управляется не филологами, а людь­ми умудренными политическим опытом, которые требуют от граждан патриотизма и единодушия, а не однообразия внешних и культурных форм быта. Если-бы на дело пра­вящие власти смотрели с точки зрения проф. Флоринского, то давно, вероятно, был бы учрежден особый департамент для руководства филологическими отношениями страны, в котором состояли бы особые столы: прононса, правопи­сания, склонений, синтаксиса и т. п., и лица, не исполня­ющие предписаний этого ведомства, подвергались-бы: вну­шениям, штрафам, заключению и другим невзгодам. Не­ужели такого порядка желал-бы автор? А ведь его намеки на мнимую политическую опасность, на „неведомые и темные силы", как будто ведут по указанному пути.

В суждениях о галицкой литературе проф. Флоринский держится не одного взгляда в оценке фактов. Утверждая, что литература эта есть лишь пустая затея ничтожной кучки литераторов, он пытается даже свести статистику ее членов, но цифры его весьма разнообразны; в одном месте сказано, что весь контингент этой кучки состоит ив 8—10 человек, в другом уже передается цифра 10—15 и в третьем обозначается цифрою 74. При таком колебании цифр, мы в праве думать, что все они произвольны и не основаны на точном вычислении; сомнение это подтвер­ждают некоторые данные, сообщаемые самим проф. Фло­ринским: так он указывает, что стремление к областной литературе было перенесено в Галицию лишь 30 лет назад но сразу пустило здесь довольно глубокие корни; затем автор передает, что на нежелательном для него языке в Галиции „печатаются учебники для низших и средних школ, издаются газеты и журналы, появляются книги не только беллетристического, но и ученого содержания", что одно Товариство имени Шевченка издало 80 томов науч­ного содержания (в течение 7-ми лет). Нам кажется, что- такие явления не мыслимы при существовании лишь кучки лиц, не только в числе 8—10 человек, но хотя-бы и в количестве 74, если-бы деятельность их не находила поддержки в местном обществе и его жизненных потреб­ностях. Книги ведь не могут издаваться, если они не на­ходят ни издателей, ни сбыта; очевидно то и другое име­ется в Галиции, если издательская деятельность не только не ослабевает, но постоянно усиливается.

Одна из главных забот проф. Флоринского состоит в том, чтобы гали’цкая литература не повлияла, как не­желательная пропаганда, на „наших украинофилов**; в этом- отношении мы встречаем у него также некоторые противо- речащде друг другу показания. C одной стороны, автор утверждает, что число „наших украинофилов" крайне не­значительно, состоит лиш из нескольких десятков лиц, что усилия галицких литераторов находят очень слабые отклики и сочувствие в пределах России, что „масса обра­зованного общества южной Руси, не говоря уже о простом народе, остается равнодушной к галипкому сепаратисти- ческому движению потому, что „издания Товариства имени Шевченка не имеют доступа в Россию и известны очень. немногим"; с другой стороны, проф. Флоринский указы­вает, что Общество им. Шевченка пользуется более или менее значительными пожертвованиями из России; он даже собрал поименные сведения о некоторых более крупных пожертвованиях и утверждает, что они были достаточны для основания типографии; — одно из этих пожертвований он определяет в 45.000^[LXXXVII])∙ Очевидно, что в справках, автора, есть некоторый диссонанс в оценке статистических цифр •сочувствия или ще сочувствия в южной Руси галицкой литера∣ype; одно из двух: — или ей сочувствуют только несколько десятков лиц, и в таком случае это явление на­столько ничтожное, что едва-ли стоит обращать на него внимание; или цифра эта приведена произвольно, и тогда, только понятны те крупные пожертвования, о которых го­ворит автор. Да не удивительно, что данные проф. Фло­ринского в этом отношении не точны и сбивчивы; в одной из своих статей он заявляет, что за время своего пребыва­ния в Киеве он избегал сношений с „Украинофилами". Очень просто, что в таком случае, вместо точных данных он располагает лиш гипотетическими произвольными циф­рами, основанными на предвзятых мнениях: разве можно судить о большей или меншей доле сочувствия к изве- *стному изданию потому лишь, что издание это не имеет доступа к лицам желающим его читать? Но если проф. Флоринский не ошибается в своем наблюдении, то для нас ше понятны его опасения „пропаганды": неужели стоит ее вести или опасаться ее влияния по отношению к несколь­ким десяткам лиц?

Если оставим в стороне цифровые данные, то, во вся­ком случае, перед нами на лицо факт, что есть какая-то группа интеллигентных лиц, более или менее численная ad libitum, как в Галиции, так и в России, которая не разделяет взглядов проф. Флоринского. Так как в этой группе числятся люди интеллигентные: писатели, беллет­ристы, профессора ’) и т. п. то нужно бы определить при­чины, почему они заблуждаются? Но на вопрос этот автор не дает конкретного ответа; он или относится высокомерно к своим противникам, предполагая какую-то, присущую им innatam malltiam, или заявляет, что они действуют под влиянием „фанатизма и незнания". Конечно, нет ничего легче, как применить к своим противникам любой неприят­ный эпитет; но если всмотреться в дело, то эпитеты эти не только сомнительны, но даже является вопрос, к кото­рой и і двух спорящих сторон следует применить их. Что такое фанатизм? Это предвзятое убеждение, что данное лиц) п) данному вопросу облачает абсолютною, непрелож­ною, неоспоримою истиною; что все, несогласные с этою мнимо абсолютною истиною, действуют лишь по наущению злого духа или по крайнему невежеству; что рассуждать с ними нечего, но следует к ним применять лишь факти­ческие мероприятия, возможные при данном культурном развитии общества: некогда — костер, теперь — админи­стративные препоны и взыскания. В данном вопросе нав- ряд-ли фанатизмом можно попрекнуть противников мнения проф. Флоринского, которые, заявляя свои убеждения, ни­когда не выдают их за абсолютную истину и желают лишь свободной научной полемики и публичного обсуждения дела. О знании или незнании — конечно, вопрос открытый; но, во всяком случае, из предыдущего явствует, что по­чтенный автор исследовал в меншей степени малорусское наречие, его этнографические памятники и минувшую ли­тературу, чем его противники.

- Говоря о галицких литераторах народовцях, проф. Фло­ринский постоянно применяет к ним эпитет „сепаратисты". К значению этого термина у некоторых русских публици­стов мы прислушались давно и привыкли ?b нем видеть ■своего рода „caveant consules^α; но мы убеждены, что автор не придает ему того значения и желает обозначить лишь литературный, по его мнению, нежелательный разлад. Во всяком случае, даже в последнем значении, нам кажется, что эпитет употреблен автором неправильно: сепаратизм есть выделение из общего целого известной его части, стремящейся к самостоятельной жизни. Но о таком лите­ратурном сепаратизме галицкой ^литературы ре может быть и речи по той простой причине, что общерусская литера­тура никогда не распространялась на Галицкую Русь. Общерусский литературный язык стал слагаться только со времени Петра Великого в начале XVIII столетия; в. то время Галицкая Русь находилась под влиянием польского господства, не принимала участия в создании этого языка и не пользовалась им; затем, в 1772 году она стала про­винцией) Австрии, подверглась разным приемам германиза­ции, но никогда не пользовалась общерусскою литературою; попытки некоторых галицких деятелей привить ее в поло­вине XIX столетия оказались несостоятельными потому, что сами деятели весьма слабо владели общерусским язы­ком и имели довольно скудные понятия о русской лите­ратуре. Между тем, германизация, а потом ополячение все более и более надвигались; единственным спасением своей национальности народовая партия сочла литературную вы­работку своего-же наречия и усердно принялась за нее; при этом не было нужды сепарировать себя от чего-бы то ни было, так как общего в Галицкой Руси не было; воз­никла просто самостоятельная, а не сепаратистическая дея­тельность. Может быть она идет не в униссон, с некото­рыми кабинетными теориями возможного об единения, но во всяком случае, сепаратизмом ее назвать нельзя, так-как ей не отчего было отделяться. Проф. Флоринский высказывает при этом мысль, что обще-русская литература могла-бы привиться в Галиции, если бы были устранены препят­ствия, главнейшее из которых представляет деятельность народной партии; т. е. иными словами: все было-бы хо­рошо, если-бы не было людей несогласных с моим мне­нием. Мы не беремся судить, что произошло-бы, если-бы не существовало, известных жизненных фактов; во всяком случае, раз они существуют, то аргумент автора является обоюдо-острым: народовцы Галицкие могут точно также сказать, что развитие их литературы пошль-бы гораздо успешнее, если-бы часть галицкого общества не стреми­лась к насаждению литературы, не привившейся к усло­виям страны. Но пререкания подобного рода нам кажутся несущественными: перед нами на лицо факт, что в Гали­ции существуют две группы, желающие дать различное направление своей литературе. Спор между ними будет решен самою жизнью, — та партия, которая лучше поняла нужды своего народа, несомненно восторжествует, так-как она окажется вооруженною более животворною мыслью и неминуемо привлечет к себе симпатии своего народа и воспользуется его поддержкою.

Обсуждая литературную деятельность галицких наро- довцев и „наших украинофилов", проф. Флоринский при­писывает им много раз, по нашему мнению, совершенно несправедливо чувства какой-то особенной ненависти и вражды „к русскому государству", „неприязненное и пренебрежительное отношение и враждебные чувства к русской литературе" и т. п. Он настолько проникнут этим предубеждением, что заканчивает свой труд и как-бы делает общий из него вывод следуя щею тирадою: „известные зарубежные земляки, таящие в себе, под прикрытием науки, непонятную фшатическую ненависть к России, русскому языку и русской образованности". Мы утверждаем, что это положение автора совершенно суб’єктивно и произ­вольно. Если галицкие литераторы отстаивают право на существование ученой литературы на своем наречии, тб из этого вовсе не следует, чтобы они относились враж­дебно к русской литературе; напротив того, из сведений, приводимых самим автором, мы усматриваем, что лица, не разделяющие его точки зрения по данному вопросу, до­вольно много потрудились на' пользу общерусской лите­ратуры; что то общество имени Шевченка, которого дея­тельность ему кажется очень вредною, в своих „Записках" посвящает значительную, и притом лучшую часть своего издания, обзору и пересказам содержания ученых сочине­ний и изданий на общерусском языке; что издающаяся во Львове „Историческая ^библиотека" вся состоит из пе­реводов сочинений русских историков: Костомарова^ Ило­вайского, Дашкевича и др. Прибавим, что мы встречали ^,b галицкой литературе переводы произведений лучших русских беллетристов: Тургенева, Пушкина, Достоевского, гр. Толстого, Чехова, Гл. Успенского и др. Неужели же­лание знакомить свою публику с произведениями русской науки и культуры свидетельствует о ненависти к этой культуре? Нам кажется, что проф. Флоринский просто оши­бается, отождествляя свой’личный взгляд на данный вопрос с интересами русской культуры, и тем более, русского го­сударства вообще. Мы держимся несколько иного взгляда на отношения России к славянству, чем уважаемый автор. В виду могущества России, как государства и как средо­точия больших культурных сил, мы всегда смотрели на нее, как на естественную покровительницу всех славянских народностей, борющихся за сохранение своей национальной самостоятельности с иноземным натиском: германским, ма­дьярским, турецким и т. д.; подтверждение нашего взгляда мы находили во многих фактах политической и культурной истории разных славянских земель. Поддерживая своим влиянием и помощью национальные стремления славян, Рос­сия имеет в виду удовлетворение своей высокой миссии. Но не думаем, чтобы выполнение ее было сопряжено с желанием предписать культурный путь каждому народу, регулировать подробности его развития и ставить шаблонные рамки славянскому прогрессу; полагаем, что такая мелочность не­достойна высокого положения России и что отсутствие этой мелочности и вызывает ту благодарность и братскую симпатию, которою одушевлены славянские народы по отношению к России. Гармонию эту могут в некоторой мере нарушить лишь те попытки некоторых кружков рус­ской интеллигенции, которые желали-бы a priori предпи­сать путь развития той или другой группе славян; и в этом, по отношению к Галичине играет, как нам кажется, отри­цательную роль та группа русских ученых, которая же- лала-бы предписать галичанам a priori тот или иной путь, развития, не предоставив права выбора естественному те­чению местной жизни. Если проф. Флоринский заметил у некоторых галицких литераторов тон раздражения и неу­довольствия, то тон этот относится исключительно к ука­занной группе русской интеллигенции, но отнюдь не ко всей России; напротив того, ми могли-бы процитировать отзывы благодарности по адресу. Императорского Москов­ского Общества и тех органов русской печати, которые не сочли нужным налагать регламентацию на развитие Галиц­кой Жизни. По нашему мнению, эти органы русской куль­туры и представляют настоящее, более широкое и толеран­тное отношение русского интеллигентного общества к сла­вянству и более отвечают плодотворной роли России в дан­ном вопросе.

Остается нам сказать еще несколько слов pro domo sua. по поводу вопроса об XI археологическом с’евде, из-за ко­торого сыр-бор загорелся. В заседаниях московского пред­варительного комитета принято было по предложению проф. Флоринского постановление, что на с’езде будут до­пускаться рефераты на русском языке, а равно на южных и западных славянских языках; но в правилах с’езда не было оговорено, имеют-ли право доступа на с’езд наречия русского языка. Товариство имени Шевченка и некоторые галицкие ученые, получив приглашения на с’езд и екзем­пляри правил с’езда, направленные к ним проф. Флорин­ским, пришли в недоумение относительно языка своих ре­фератов и прпросили раз’яснения у киевского отделения предварительнаго комитета. Заметив страстное отношение с обеих сторон к данному вопросу, я предложил передать дело на обсуждение центрального московского комитета, менее причастного к областным спорам и потому более об’єктивно относящегося к данному вопросу и стоящего более всего на соображениях пользы русской науки и и культурного влияния России на славян.

Московский комитет признал возможным допустить чте­ние рефератов на галицко-русском языке; но дальнейшие перипетии спорного вопроса вышли из сферы научного обсуждения и перешли в область административних отнот шений, которые рассказаны в статье проф. Флоринского. По поводу хода этого дела, уважаемый автор поместил не­сколько упреков, как полагаю, совершенно несправедливых, по адресу как моему, в качестве председателя киевского отделения предварительного комитета с’езда, так и граф. Уваровой, как председателя московского предварительного,комитета и всего с’езда.

Проф. Флоринский утверждает, что запрос в предвари­тельный комитет с’езда был направлен Товариством имени Шевченка потому, что оно „рассчитывало на деятельную помощь председателя киевского предварительного коми­тета, а через него и на содействие председателя москов­ского археологического общества". На каком фактическом основании построено это утверждение автора, я не знаю,— мне кажется, что оно относится к области серцеведения. Фактически я могу положительно утверждать лишь сле­дующее: о запросе Товариства им. Щевченка я ровно ни­чего не знал не только тогда, когда он составлялся во Львове, но даже и тогда, когда он был получен в Киеве. По странному распоряжению судьбы, полученный отзыв Товариства имени Шевченка не был мне показан, как пред­седателю предварительного комитета, и без моего гедома был препровожден к непосредственному начальству,—я о нем узнал совершенно случайно, зайдя в учреждение, в котором он читался с участием лиц, не входивших в со­став комитета, и подвергался насмешкам и порицанию^[LXXXVIII]). Конечно, факт этот лишил меня возможности употребить зависевшие от меня усилия для того, чтобы.предупре­дить или смягчить частными сношениями угрожающий с’езду неприятный инцидент. Я прекрасно понимаю, что после данного случая мне следовало отказаться от звания председателя киевского отделения предварительного ко­митета, но я этого не сделал лишь потому, что инцидент случился во время самого большего разгара приготовле­ний к с’езду, и отказ вызвал-бы необходимость новых вы-

боров, сношений по этому поводу с Московским предвари­тельным комитетом, передачу новому лицу начатых работ и завязанных сношений и остановку всех приготовлений на 1—2 месяца, что несомненно нанесло-бы значительный вред будущему с’езду. Вследствие этого, дорожа интере­сами русской науки, я предпочел проглотить личное оскорбление. Теперь оказывается, что в статье проф. Фло­ринского на меня сваливается ответственность за факт, происшедший помимо моего ведома, и в тоне для меня лично оскорбительном. Да простит мне автор цитату на нежелательном. для него наречии,—я мог-бы определить свою роль в данном инциденте лишь малороссийскою по­словицею: „За мое жито мене-ж побито".—Странно, что проф. Флоринский, жалуясь на невежливое будто поведе­ние тов. им. Ш. и на не соблюдение им должного, по его мнению, этикета, игнорирует совершенно отсутствие кор­ректности лиц, сочувствующих его направлению. Автор утверждает, что Товариство им. Ш. рассчитывало через меня повлиять на гр. Уварову,—это опять область ни на чем не основанных догадок. Все лица, хотя несколько зна­комые с общественною и научною деятельностью гр. Ува­ровой, не могут игнорировать присущих ей качеств: огром­ной энергии, духа инициативы и полной самостоятельности мнений,—ни о каком влиянии и речи быть не может. Если я имел основания, изложенные выше (справедливые или нет—это вопрос) не соглашаться с мнением проф. Фло­ринского, то почему-же он не может допустить, что такие-же основания,.а может-быть, и иные, гораздо более широкие, не могли сложиться и в убеждении гр. Уваровой? Нако­нец является недоумение, каким путем я мог оказывать влияние на гр. Уварову:—конечно письмами"или частными разговорами; но проф. Флоринский не читал моей пере­писки и при частных разговорах не присутствовал,—сле­довательно, содержания их он не знает. Таким образом, его утверждение является лишенным фактических осно­ваний личным подозрением; высказывать-же в печати не­приятные для других лиц голословные гипотезы, по на­шему мнению, не составляет корректного приема в по­лемике..

Нет ничего более нежелательного в научной полемике, как сводить дело на личные счеты; с крайним прискор­бием и лишь вынужденный встречными в статье проф. Флоринского указаниями, я счел необходимым дать вышеизложенные поясненя. Еще более резкий экскурс в область личных отношений сделан автором по поводу деятельности проф. Грушевского. Здесь передается вкратце его биография, затем сведения'о его энергии, предприим­чивости, научной большой производительности, и все эти качества ставятся ему в вину потому лишь, что его взгляды на развитие галицкой литературы не согласны со взглядами проф. Флоринского. Автор настойчиво утверж­дает, что, так как проф. Грушевский русский подданный, магистр и бывший стипендиат Киевского университета, то он должен был читать лекции и писать научные труды на общерусском языке, и если он этого не делает, то ви­ною тому являются „какие-то неведомые и темные СИЛЫ"·. По нашему мнению, все это обвинение против проф. Гру­шевского является действительно „неведомым и темным¹¹.. Состоя стипендиатом и магистрантом Киевского универ­ситета, г. Грушевский оправдал доверие факультета, издав два крупные исторические труда на русском языке: „Очерк истории Киевской земли" и „Барское староство" и более десяти мелких исторических монографий; затем, переехав во Львов, он должен был преподавать на том языке, на котором, по местным законам, преподавание должно про­исходить; если-же в своей научной и литературной дея­тельности он стал на сторону народовцев, то это произо­шло, по нашему убеждению, не из мутного источника „тем­ных сил", а из трезвого взгляда на потребности и стрем­ления местной жизни. Потому нам кажутся излишними сетования проф. Флоринского на то, что он, в качестве члена историко-филологического факультета Университета св. Владимира, „испытывал чувства душевной горечи и обиды" от характера деятельности проф. Грушевского. Позволю себе заметить, что я не меньше проф. Флорин­ского дорожу честью и университета св. Владимира, и его историко-филологического факультета, с которыми я свя­зан и воспитанием, и тридцатилетнею служебною деятель­ностью, и тем не менее расхожусь с ним диаметрально во взглядах на деятельность проф. Грушевского. Одним из мотивов гордости нашего факультета я считаю те факты, когда его воспитанники несут светоч науки в славянские земли, как например, г. П. Стретькович в Белграде и г. Третяк в Кракове. Если такое-же положение во Львове занял г. Грушевский и обнаруживает на своем посту долж­ную энергию и трудолюбие, то, в таком.случае, приго­товивший его факультет может лишь радоваться, аг не скорбеть из-за специальных филологических взглядов.

Если, оставив в стороне мелочи и личные отношения· посмотрим на общую постановку вопроса о допущении га­лицкого языка на археологическом с’езде, то для нас становится непонятною аргументация проф. Флоринского: он искренно убежден в абсолютной истине своего взгляда, в чем мы не сомневаемся, но нам кажется, что всякое искреннее убеждение стремится к возможно широкому гласному обсуждению своих тезисов, а не к лишению права голоса своих противников. Если уважаемый автор действительно глубоко убежден в своих положениях, то, по нашему мнению, он должен-бы стремиться к допущению галицкого, по его мнению, искусственного и эфемерного языка к гласному обсуждению и посрамить его попытки научными доводами и аргументами; тогда и недоразумение было-бы порешено скорее, и истина восстановлена торже­ственнее. «Все-же меры, направленные к лишению права голоса своих противников, несомненно, оставляют в об­ществе впечатление сомнения в силе аргументов запрещаю- ющей стороны. Напрасно, полагаем, проф. Флоринский ссылается на опасность пропаганды, на важное будто-бы значение санкции и оффициального признания русским ученым миром нежелательного для него языка. Ведь про­паганда публично обличенной нелепости никого не прель­стит, а любая санкция' или признание не могут спасти заведомо искусственного направления, точно также, как недопущение и препоны не могут задержать действитель­ного жизненного развития.

Раз сойдя с почвы научного обсуждения спорного во­проса на скользкий путь административных мероприятий,

допустив в своей статье эпитеты, которые читающая пуб­лика привыкла встречать в значении не научном (пропа­ганда, сепаратисты, темные силы)/ проф. Флоринский не­минуемо должен был вызвать те неприятные по его адресу эпитеты, на которые он жалуется в своей статье. Заметим от себя, что эпитеты эти лицами, знающими проф. Фло­ринского, должны быть признаны не только утрирован­ными, но и несправедливыми. Мы, с своей стороны, могли бы упрекнуть почтенного автора лишь в излишней страстно­сти в обсуждении научного вопроса, которая по временам побудила его держаться не слишком точно пределов на­учной полемики и делать экскурсы в области чуждые науке. ’.

Надр — „Кіевск. Стар." 1900, кн. 3 ст. 396 — 423.