ПОЯСНІННЯ НА НАКЛЕП Й. ОГРИЗКА
В брошюре, изданной в Вильне, в настоящем году Г. Го- гелем под заглавием „Иосафат Огрызко", помещены на 35 странице показания И. Огрызка, относящиеся к моей личности, в показаниях этих сказано: „Партия хлопоманов действовала сначала заодно с революционною — она отделилась после, со времени открытия в Киеве демонстраций и с тех же пор начали появляться статьи в журналах против польского движения в Южной России.
Антонович первый написал статью в Основе в январе 1861 года против польского движения, но из Централизации писали, что Антонович отделился только с несколькими человеками, что партия хлопоманов действует все таки заодно с Цен- трализациею. Что Антонович действовал сначала заодно с Централизациею, я (Огрызко) знаю потому, что еще зимою 1860,года он приезжал в Петербург, был там у некоторых личностей и у меня, привез мне письмо из Централизации, рассказал, что во всем крае существуют общества, что во время контрактов шриезжал в Киев редактор „ Consti tutionel-a" некто Levy и собирал складки на польские легионы" (далее• 1) Заголовок належить редакції. Йосафат Петрович Огризко (1826— J 890) походив з дворянської польської родини на Меншині. По закінченні освіти служив у кол. Мін. фінансів у СПБ. з 1858 р.—видавець польської газети „Slovo“. З політичними гуртками Й. Огризко ще був зв’язаний до повстання 1863 р.; перед цим повстанням та під час нього працював у Петербурзькому відділі повстанського комітету. Після арешту відбувся суд, який присудив Й. Огризка до смертної кари; цю ухвалу замінили на 20 років каторги. Й. Огризко помер р. 1890 в Іркутському. Свідчення Й. Огризка, які використав Гогель у брошурі „Иосафат Огрызко и Петербургский революционный ржонд, в деле последнего мятежа' (Вильно 1866), В. Антонович спростовує в цій своїй статті, показуючи їх брехливість, просякнуту класовими шляхетськими інтересами.
Ped.Огрызко поясняет, что этот Levy был шарлатан, надувавший поляков в свою пользу). „Антонович передал мне адреси: Киневича в Москве, Крашевского в Варшаве и Да- левского в Вильне — сам же уехал в Москву для того, чтобы переговорить с Киневичем, поручил мне самому войти в прямые сношения с Крашевским, Киневичем и Далевским".
Я не только никогда не имел с И. Огрызком ни прямых, ни посредственных сношений, но никогда до тех пор не ездил в Петербург. Все эти показания лживы — я бы не нуждался в опровержении приведенных показаний с юридическою целью, так как на основании существующих официальных свидетельств и документов я могу опровергнуть их самым точным и подробным образом. Но так как в мотивах, по которым сделаны показания, просвечивает еще одна черта польской революционной интриги — повредить во что бы то ни цтало своим политическим недоброжелателям каким бы то ни было образом — то считаю не излишним раскрыть эту новую черту пресловутого Вал- ленродизма.
Лживость показаний И. Огрызка, явствует из его же собственных слов. Так я, по поручению (Организации ездил яко бы в Петербург зимою (т. е. в декабре) 1860 г., а уже в генварской книжке столичного журнала 1861 г. поместил статью „против польского движения в Южной России"—очевидно И. Огрызко полагает, что в одну и ту же поездку я совместил в себе роли: польского революционера и противника польского движения (?). Я ездил яко бы из Киева в Петербург с целью сообщить ему, 1) „Что во всем крае существуют общества". Новость, я думаю, для И. Огрызка не слишком новая, ибо он сам показал, что еще в 1858 он объездил многие города с целью набрать корреспондентов для издания, назначенного быть органом революционной польской партии (см. страницы 21—22). Далее целью моей мнимой поездки было 2) известить И. Огрызко о том, что в Киев приезжал вербовщик Levy „во время контрактов"; вероятно И. Огрызко забыл, что контракты (Крещенская ярмарка), начинаются в генваре и оканчиваются в феврале — что следовательно в декабре трудно было сооб- щить о приехавших в Киев на контракты.
— 3) Наконец я якобы сообщил Огрызке адресы: Крашевского, Далевского и Киневича—опять цель для таинственной поездки довольно забавная. Крашевский с 1859 года был редактором самой распространенной польской газеты (Gazeta Codzienna), следовательно не стоило ездить за 1'∕2 тысячи верст для указания адреса человека, печатавшего свой адрес ежедневно. Далевский, как оказывается из той же брошюры (стр. 42), принадлежал к числу товарищей Огрызки по университету, к числу людей на которых солидарность он опирался с 1848 года; Далевский жил в Вильне, где Огрызко бывал неоднократно — и несмотря на то нужно было чтобы я как „Deus ex nιachina" извещал бы Огрызку о его адресе. Наконец я передал якобы Огрызке адрес Киневича, личности мне совершенно неизвестной и опять странное противоречие в показаниях: я якобы поручил Огрызке войти с Киневичем в прямые сношения, а потом сам и поехал.переговаривать с Киневичем же. Наконец в заключение поездки я написал „первый" статью против польского движения. Странная роля Пенелопы? Она становится еще страннее, если ее дополнить несколькими фактами из моей биографии: в 1860 году „партия хлопоманов“ (как выражается О-о) была только что создана в воображении польских помещиков Южно-Русского края. Кружки молодежи, в которых предпринимались попытки путем изучения истории края и его этнографии вселить, по мере возможности, более правильное понятие о русской народности края, ослабить католический фанатизм польской молодежи и развить гуманное отношение к народу, еще с 1858 года· делались предметом нападок и возбуждали злобу многочисленных патеров, „столбов в народе", которые густою фалангою засели было в Киеве в качестве домашних' учителей, репетиторов, преподавателей, проповедников и т. д. и зорко следили за направлением молодежи. Вышеупомянутые попытки вначале осмеивались, потом предавались поруганию, наконец составился о них целый цикл безобразных сплетен, утрированных положений и т. п. Все это слилось в одно общее обвинение—желания.возобновить колиивщину— окрещено было ad majorem Dei gloriam общим именем хлопомании и сообщено как пугало праздной шляхте. В течение 1859 года оскорбления, памфлеты, анонимные письма и брошюры, сыпались на так называемых хлопоманов. Летом 1860 (во время дворянских выборов) буря разразилась требованием „хлопоманов” на суд дворян и объявлением им, что за упорство в своих мнениях они будут наказаны „правительством".• Непосредственным последствием дворянского суда и его угроз было с моей стороны прекращение всяких связей с польским обществом, а со стороны дворян целый ряд ложных доносов о якобы заготовляемой колиивщине, кончившийся обыском у меня в декабре 1860 и официальным расследованием доносов (при чем и с меня были потребованы объяснения) вначале 1861 года. В заключение последовало и полное официальное оправдание от нелепо возводимых обвинений. Между тем по словам Огрызки в это именно время я вел с ним переговоры в Петербурге о всяких обществах и централизациях.
Какие же мог иметь побуждения Огрызко для того, чтобы приобщить меня к своим показаниям. На это может ответить одно из двух предположений, истекавших из одного корня.
Если ложь Огрызки сделана им добросовестно, то значит польские киевские революционеры воспользовались молвою пущенною о „хлопоманах”, имеющею грандиозные размеры в глазах шляхтичей, и, желая похвастать перед иногородними своими собратиями приобретением новой силы (см. в той же брошюре о взаимном самоодуривании разных • кружков, ст. 29), отправили под моим именем (фабрикация паспортов была же у них развита) своего агента с поручениями к Огрызке, и потом, когда появились мои статьи „против польского движения", объявили это явление личным моим отпадением, утверждая, что вся „хлопоманская партия" действует с ними заодно.
Если же показания И. Огрызка сделаны умышленно, ложно, что мне кажется вероятнее, то это именно и составляет продукт Валленродизма. Мотивы его, разыгранные на разные лады, разными польскими деятелями, сводятся к одной формуле: прикрыть по мере возможности свои действия и своих деятелей выставляя на вид правительству людей для себя чуждых и, если можно, принадлежащих к направлению враждебному.
Методом этим достигались две цели вместе: собственная безопасность' и поражение врагов своих руками правительства. Что он был проведен систематически в отношении к так называемой хлопомании, на это можно привести целый ряд фактов: бесчисленные жалобы, ложные доносы, протесты польских помещиков Юго-Западного края на мнимую пропаганду колиивщины в то именно время, когда между ними шныряли революционные польские агенты и складывались польские революционные кружки. Далее целый ряд статей известных в печати. В этом отношении инициатива принадлежит опять Огрызке. В изданном им в 1859 г. ^Прибавлении к газете Слово" была посвящена целая статья „Хлопской малороссийской утопии". Далее следовала в „Дне" статья М. Грабовского, в которой доказывалось, что Южно-Русский край есть край польский de jure и de facto; вместе же с тем автор предостерегал правительство о зловредном революционном направлении „хлопоманов". Далее подан был подольскими дворянами адрес на имя государя императора о присоединении Подольской губернии к Царству польскому и агитаторы адреса объявили перед лицом суда, что они решились на этот беззаконный поступок только потому, что опасались развития „хлопомании", угрожавшей им резнею и доказывавшей, что дворяне Юго-Западного края должны быть русскими (sic) (см. Журн. Мин. Юстиции 1862 г., дело о польск. адресе — показания Липковского и Радзеевского). Далее в исходе 1863 года во Львове вышла брошюра „Агитация на Руси" (если не ошибаюсь), в которой рассказывалось о симпатии украинского ‘народа (sic) к польскому делу и в доказательство приводилась история мнимого моего (sic) приезда во Львов и передавались речи/якобы держанные мною публично во Львове.Неудивительно, что вей эта путаница лжи, хвастовства и валленродизма заключилась показаниями Огрызка и его сообщников, заблаговременно · условившихся о том, что отвечать им на допросах (Иосафат Огрызко, стр. 70), и доказала, выражаясь словами брошюры, „что и лежачий поляк не перестает заводить интриги".
Верно ли первое предположение или второе — не знаю. Но во всяком случае могу на самый факт показаний ответить лишь полным презрением и заявить вместе с тем, что лучшею минутою моей жизни считаю то мгновение, в котором я. решился разорвать всякие связи с обществом, в котором на закваске иезуитской происходит самое безобразное гнилое брожение, поглотившее все нравственные человеческие понятия и заменившее их всевозможными видами лжи, интриги, бессильной злобы и кощунства над элементарными положениями человеческой и христианской нравственности. '
Надруковано в газ. „Киевлянин" 1866 р. № 100.