Эпизод из истории городского самоуправления в Киеве в XVI-XVII ст.

В исходе XV века город Киев получил от великого князя литовского Александра Казимировича уставную грамоту, дававшую мещанам полный самосуд и самоуправление по магдебургскому праву, а также предоставлявшую киевской общине многие льготы и привилегии, которые поощряли раз­витие городской торговли и промышленности.

Для того, чтобы воспользоваться такого рода положени­ем юридических отношений, конечно, каждое лицо, желав­шее поживиться и стать в ряды городской аристократии, должно было представлять известный, мало привлекатель­ный нравственный образ: для этого необходимо было отречь­ся от народных воззрений и народной морали,— отказаться от правил совести, принести все нравственное свое достоин­ство в жертву личному интересу и стремлению к наживе, ис­кать точки опоры вне своей общины, постоянно враждебно настроенной к кружку своих заправителей, в силах внешних, чуждых или враждебных ей, и только при таких условиях можно было, пользуясь то буквой писанного закона, то соли­дарностью между собой членов небольшого кружка знатных сотоварищей, производить всевозможные действия, правда, весьма выгодные для усиления богатства и значения дель­цов, но далеко не отвечавшие ни законам, даже азбучной, справедливости, ни интересам всей городской общины.

Понятно, что стать в ряды на таких началах зарождав­шейся городской аристократии труднее было туземным, ста­рожилым киевским мещанам, которых родственные связи, приобретенные от своей среды понятия и привычка к уваже­нию общественного мнения сограждан, значительно сдержи­вали; препятствий этих не существовало для инородцев и для лиц, примкнувших к мещанству из других сословий края; те и другие поступали в состав городской общины иск­лючительно с целью захватить должности, скопить состоя­ние и потом бросить вскормивший их город для того, чтобы продолжать карьеру на более выгодном поприще.

Как эпизод, характеризующий все вышенамеченные яв­ления в жизни киевской городской общины XVI—XVII сто­летий, мы представляем рассказ, извлеченный из докумен­тов, хранящихся частью в архиве министерства иностран­ных дел в Москве, частью в киевском центральном архиве. Это рассказ о судьбе знатной мещанской семьи, составив­шей в Киеве колоссальное для того времени состояние и вы­двинувшей из среды своей трех киевских войтов. Семья эта, по мере того, как переменялось ее положение в обществе, носила разные фамильные названия, в городе же, в период своего преобладания, носила прозвище Ходыки. ♦

В начале XVI столетия среди бояр, приписанных к мо­зырскому замку, жила семья Кобызевичей. Род Кобызевичей был татарского происхождения: предок их Кобыз ^[CLXXIII] находит­ся в числе татарских пленников, поселенных Витовтом в окрестности Мозыря и приписанных им к числу замковых слуг.

Между тем как Иван и Устин Кобызевичи богатели в Киеве, представитель другой ветви их рода, Федор, оставал­ся на родине, в Мозырском повете. Обстоятельства его бы­ли далеко не блестящи; судьба наделила его весьма много­численной семьей; у него было 10 душ детей: 8 сыновей и две дочери, и его небольшая боярская вотчина оказалась недостаточной для содержания семейства. Федор Кобызе- вич должен был искать новых средств для усиления своих доходов. Возложив обязанность военной службы и заведы- вапие боярским поместьем на старших сыновей, он перебрал­ся с младшими детьми в Мозырь. Здесь он приобрел двор с маленьким участком «поля на косогоре» и лавку в город­ском рынке и занялся торговлей. В 1569 году умер Федор Кобызевич и многочисленная его семья приступила к деле­жу наследства; но братья и сестры не могли уладить дела миролюбиво и потому обратились к мозырскому старосте, пану Федьку Балакиру, с просьбой распределить между ни­ми отцовское имущество. По решению старосты, последовав­шему 8 февраля 1569 г., состоялся дележ на следующих ос­нованиях: боярская поземельная вотчина досталась старше­му из братьев Кузьме, находившемуся в то время в походе, лавка и двор в Мозыре отданы другому брату Лазарю, при­писавшемуся уже давно к мозырским мещанам и заведывав- шему торговлей еще при жизни отца; Лазарь уплатил при этом в пользу братьев и сестер излишек стоимости доставав­шейся ему собственности: затем в пользу незамужней сестры Авдотьи выделено было, в качестве приданого, 39 коп гро­шей литовских ^l, остальными же деньгами и движимым иму­ществом должны были поделиться поровну 6 остальных браг тьев, 1 сестра замужняя и мать их, вдова Федора Кобызеви- ча, Зоня.

Получив скудные доли своего наследства, молодые Кобы- зевичи должны были немедленно подумать об устройстве своей будущей судьбы. Трое из них: Василий, Федор и Иов решились отправиться искать счастья в Киев, где на первое время рассчитывали найти поддержку в лице своего двою­родного брата, тогда уже магистратского райцы — Устина Фица-Кобызевича. План этот предложил братьям старший из выселявшихся Василий. Это был человек, обладавший огромным запасом энергии, предприимчивости и находчиво­сти: он решился во что бы то ни стало сделать карьеру и до­биться значения и богатства. Для достижения своей цели Василий Кобызевич намерен был не разбирать средств и по­льзоваться всяким удобным случаем, не стесняясь ни мора­лью, ни совестью; он чувствовал, что при таких нравствен­ных данных он найдет в Киеве широкое поприще для деяте­льности и с полной уверенностью устремился на это попри­ще. Оставляя* родной город, он хотел скопить возможно большую сумму в запас для начала будущих оборотов; все три брата продали с этой целью доставшуюся на их долю движимость, но вырученная сумма оказалась слишком нич­тожной и потому Василий принял меры для ее увеличения. Заручившись согласием матери^ он отправился в дом, при­надлежавший отсутствующему брату Кузьме, взломал две­ри его «светлицы» и присвоил себе все его имущество: день­ги, одежду, оружие, скот и т. д. Между прочими вещами Ку­зьма, перечисляя впоследствии в жалобе убытки, указывает на то, что у него были взяты даже два десятка стрел, кото­рые «коштовали копу и четыре гроши литовские».

В Киеве братья Кобызевичи были радушно приняты род­ственником. Богатый, приобревший значение и влияние, но бездетный Устин Фиц рад был на старости лет обществу лиц, связанных с ним кровными узами; он употребил все свое влияние, чтобы доставить братьям выгодные занятия и долю в торговых предприятиях. Но медленное, постепенное приращение благосостояния было не по нраву Василию Ko- бызевичу, мечтавшему о быстрой и блестящей карьере. В те­чение нескольких лет, промышляя то службой у богатых купцов, то мелочной торговлей, то отдачей в рост небольших своих денег, Василий Кобызевич выжидал случая, который позволил бы ему повести дела в более широких размерах. Случай такой доставило ему общественное бедствие. C 1569 года в течение нескольких лет в Литве и Южной Руси сви­репствовал голод; в 1571 году урожай был обильный, но вдруг летом случился во время цветения хлеба трехдневный мороз, уничтоживший все надежды на новый сбор; осенью хлеба вовсе не было. По свидетельству летописей, в Поле- сьи, на Волыни, в Подолии и Литве люди умирали и вообще сильно страдали от голода; в начале следующего года от ис­тощения, гнилой и нездоровой пищи появилось во многих местностях «моровое поветрие» (чума). Зараза коснулась и Киева, хотя не в особенно сильных размерах. В числе жертв, пострадавших от моровой язвы, было богатое семейство куп­цов Митковичей. Митковичи принадлежали к числу киевских старожилых мещан и уже в течение нескольких поколений вели богатую торговлю сукном и тканями; им принадлежало несколько «крамных комор» (т. е. лавок) в рынке, несколько домов в городе и за городом, большие склады сукна и раз­личных тканей и т. д. На фамильной печати Митковичей кра­совалась эмблема их торговли — два «локтя», лежавшие крестообразно, и две буквы: Ф. М. в воспоминание предка Федора Митковича, положившего основание торговой фир­ме. В 1572 году нйд этой семьей разразилась беда; в тече­ние нескольких дней чума, посетившая их дом, унесла отца Митка (Дмитрия) Богдановича, мать Татьяну Кругликовну, четырех дочерей и сына, а также многих слуг и челядников; из многочисленной семьи остались в живых только: молодая девушка Пося (Евфросиния) и малолетний брат ее Федор Миткович. Прежде чем прошла паника, поразившая город при появлении чумы, прежде чем магистрат ^спел принять меры для охранения имущества Митковичеи и назначить опеку над оставшимися детьми, Василий Кобызевич уже воспользовался положением их семьи. Он предложил Посё свои услуги для того, чтобы временно заведывать торговыми делами, не побоялся посещать дом, пораженный чумой, от которого бежали друзья и родственники Митковичей, и по­степенно сблизился и подружился с детьми. Не прошло и ме­сяца со времени катастрофы, постигшей Митковичей, как со­седи узнали, что наследница их обвенчалась с новым своим приказчиком. Василий Кобызевич, немедленно после брака, обратился в магистрат с просьбой поручить ему и его жене, как ближайшим родственникам, опеку над малолетним Фе­дором и его имуществом; магистрату ничего не оставалось, как принять это предложение, и таким образом Василий стал представителем одной из самых крупных торговых фирм в Киеве. Из распоряжения магистрата по этому пово­ду мы узнаем, что братья Кобызевичи носили уже тогда но­вую фамилию, данную им вроде клички в Киеве, именно фа­милию «Ходык», и магистрат выдает распоряжение о вруче­нии опеки «славетному Василию Кобызевичу Ходыке». Впо­следствии все три брата подписываются исключительно этой последней фамилией, вероятно желая предать забвению свое первоначальное, не знатное происхождение.

В течение одиннадцати лет Василий Ходыка управлял бесконтрольно добром Митковичей ^[CLXXIV] и, помимо половины имущества, принадлежавшей по наследству его жене, ско­пил из торговых оборотов значительные суммы. Сверх того, он приобрел значение и огромное влияние в городе: он по­роднился или вошел в сделки со всеми более влиятельными членами магистрата и заручился такими связями, при кото­рых всякое затеянное им дело решалось по его воле, было бы оно спорно или даже явно беззаконно. Влияние свое Xo- дыка направил к тому, чтобы вывести в люди своих родст­венников, но еще более к тому, чтобы всякими правдами и неправдами увеличивать собственное состояние. Теперь он намечает новую цель для своих стяжаний: свое влияние и средства он стремится употребить на приобретение позе­мельной собственности, которая дала бы ему возможность занять видное место в рядах «шляхты» киевской земли, по­лучившей после Люблинского сейма 1569 года громадное по­литическое значение и привилегированное положение в крае.

В 1583 году Василий Ходыка заседал уже в магистрате в качестве «райцы». Большая часть членов верховной город­ской коллегии была с ним связана родством или общностью интересов: брат его Федор женат был на внучке войта Васи­лия Черевчея, рядом с ним сидели: райцы — Мартын Жол­нер, женатый на сестре Ходыки Федоре, Гаврило Рай и Фе­дор Левонович, породнившиеся тоже с Ходыкою, хотя степе­ней их родства документы не указывают; остальные члены магистрата или находились в кумовстве с ним, или, подобно бурмистру Стефану Крывковичу, состояли его должниками. Не удивительно, что члены магистрата по тем или иным при­чинам поддерживали постоянно во всех делах Ходыку и со­ставляли прочную точку опоры для дальнейших его пред­приятий. Вследствие того, что польский строй общества, введенный de jure после Люблинской унии, не успел еще прочно установиться и только постепенно вытеснял понятия, привычки и обычаи, сложившиеся в литовское время, в юри­дических отношениях царствовал в крае значительный бес­порядок; разные судебные учреждения не установили еще точных границ своего ведомства и каждое считало себя компетентным в делах, выходивших по смыслу ново- установленного закона за район его подсудности; таким хао­тическим положением дел и пользовались ловкие люди для того, чтобы получать выгодные для себя судебные решения в тех учреждениях, где они пользовались протекцией или влиянием, даже в таких делах, которые не были подсудны данному учреждению. Положением этим воспользовался и Василий Ходыка для приобретения поземельной собственно­сти. Мы увидим, что большинство дел, касавшихся захвата им поместий у разных лиц, он умел заправить в суд магист­ратский, в благоприятном решении которого он был вполне уверен.

Но прежде чем Ходыка выступил на это поприще, он по* заботился о том, чтобы обеспечить за собой право владеть земской собственностью, а это право, по Литовскому стату­ту, признавалось исключительно за лицами дворянского про­исхождения. Не оставляя занятия торговлей и должности райцы магистрата, он начал собирать документы о своем будто бы дворянском происхождении. Так, в 1586 году, он неведомыми путями владел уже свидетельством, выданным будто еще в 1568 году литовским гетманом Григорием Алек­сандровичем Ходкевичем (умершим в 1569 г.) в том, что «зе- мянин господарский повету Овруцкого, Василий Ходычич- Кобызевич, отбыл службу военную в два коня» и киевский магистрат посвидетельствовал достоверность этого докумен­та. Три года спустя, в 1589 г. у него является уже другой, го­раздо более важный документ,— он предъявляет королевс­кую привилегию, которая гласила, что, по представлению гетмана Яна Замойского, сейм признал «киевских жителей»: Василия, Федора и Иова Ходык-Кобызевичей потомственны­ми дворянами за услуги, оказанные ими при покойном коро­ле Стефане Баторие во время московской войны, в которой они принимали будто участие на свой счет. Хотя братья Хо­дыки в продолжение московской кампании (1579—1581 г.) не отлучались из города и занимались торговлей, хотя доку­мент, заявленный Ходыкой, был весьма сомнительного до­стоинства, магистрат признал его без всякого колебания действительным.

Запасаясь постепенно документами, которые должны бы­ли со временем открыть ему доступ в шляхетство, Василий Ходыка стал приобретать и поземельную собственность: в 1586 году он купил у шляхтича Гулевича село Криничи, «в четырех милях от замку киевского», и с того времени стал именоваться Ходыкою-КриниЦким, а впоследствии сын его подписывался просто Федором Криницким, положив таким образом начало новому дворянскому роду. Подробности о приобретении Ходыкою Кринич не сохранились в докумен­тах, но о способе приобретения следующего поместия — Юревич мы имеем весьма характеристические данные. Село Юревичи издавна принадлежало в качестве «выслуги» ста­рому роду земян киевских Суринам. В 1579 году два брата Сурины: Гордей и Потей продали это имение киевскому ме­щанину Ваську Крывковичу, который и владел им спокойно др] 1593 года; но в этом году Василий Ходыка решился овла­деть им тем или другим способом. Затеяв ссору с Крывкови- чем, повод которой нам неизвестен, Ходыка с толпой воору­женных слуг напал на дом Крывковича в Юревичах, овла­дел им и посадил самого Крывковича в тюрьму, находившу­юся при квартире киевского подвоеводия Яна Аксака. Все протесты Крывковича оставались тщетными, так как Аксак, подкупленный Ходыкою, не внимал его жалобам, киевский же воевода, князь Константин Острожский, проживал на Волыни; только после 14 недель заточения Крывкович успел освободиться из тюрьмы и немедленно принес жалобу на на­силие, причиненное ему Ходыкою; но председательствовав­ший в суде, тот же Аксак, опираясь на свидетельские пока­зания членов киевского магистрата, нашел, что жалоба Крывковича о нападении на его дом и самовольное лишение свободы совершенная ложь, и приговорил Крывковича за клевету к уплате штрафа в 20 коп грошей литовских в поль­зу Ходыки. Крывкович апеллировал на это решение в трибу­нал,⁴ куда, между прочим, представил свидетельство от кн. Константина Острожского о том, что Аксак поступал в его деле пристрастно. Но у Ходыки, как оказалось, была ру­ка и в трибунале, дело по апелляции затянулось на десятки лет. Ходыка скоплял между тем приговоры к штрафам в свою пользу, высчитывал от них проценты и насчитывал су­дебные издержки, пока наконец утомленный и разорившийся Крывкович не согласился покончить дела миром. В 1607 го­ду он признал за собой обязательство уплатить в пользу Хо­дыки 120 коп грошей литовских и выдал на эту сумму за­кладную запись на село Юревичи; три года спустя кончился срок закладной записи, Крывкович оказался несостоятель­ным плательщиком и Юревичи, по приговору киевского зем­ского суда, были признаны потомственной собственностью Ходыки. Пока продолжалось дело с Крывковичем, Ходыка купил еще одно имение, село Щульжинцы, в двух милях от Киева над Днепром, и оттягал часть земель, принадле­жавших киевскому Кирилловскому монастырю, сопредель­ных с его владениями.

Все эти приобретения составляли впрочем лишь мелочи в сравнении с крупным делом, которое наметил Василий Xo- дыка, заседая в качестве райцы в магистрате, и которое ре­шился преследовать со свойственной ему настойчивостью; оно должно было, правда не без больших усилий и препят­ствий, доставить ему в собственность столь обширные владе­ния, какими могли располагать лишь потомки удельных кня­зей. Дело это заключалось в приобретении имений Басанско- го и Быковского и требует более подробного разъяснения.

Еще в конце XV столетия, после окончательного опусто­шения южной части Киевского княжения Менгли-Гиреем в 1482 г., Переяславский повет представлял одну из областей, более всего пострадавших от татарского погрома; поветовый город и его замок были разрушены татарами; народонаселе­ние или уведено в рабство, или бежало в северную часть Ки­евщины; на протяжении всего повета оставались только редкие хутора и пасеки, сел не было вовсе. Оставшуюся впу­сте землю долго никто не хотел брать ни за службу, ни в выслугу. Наконец, в 1503 г. великий князь Александр грамо­той, данной на имя киевского воеводы, князя Дмитрия Путя- тича, пожаловал всю северную половину Переяславского по­вета, лежавшую по Трубежу и Супою, в качестве выслуги, дворянину своему Дашку Ивановичу, которого сын, изве­стный своими подвигами черкасский и каневский староста Остафий Дашкович, прочной организацией формировавше­гося тогда казачества создал надежный оплот для отраже­ния татарских набегов и дал быстрый ход новой колониза­ции южных частей Киевщины, а вместе и собственных пере­яславских «выслуг», в которых «на грунтах басанском и бы­ковском» вскоре явилось 2 местечка: Басань и Быков и 9 сел ^l. Обширные имения эти, по смерти Остафия Дашко- вича, перешли к старшей'племяннице его по сестре, Духне, вышедшей замуж за земянина Стефана Дублянского в 1530 г., сын которого Григорий по причине больших долгов продал, в 1578 году, эти вотчины разбогатевшему киевскому мещанину (из крещеных татар) Андрею Кошколдовичу, зя­тю киевского войта Василия Черевчея. Когда между тестем и зятем после этой покупки возник спор и Черевчей потре­бовал от Кошколдовича возврата каких-то векселей, выдан­ных И лет назад еще Григорием Дублянским на имя киевс­кого войта Семена Мелешкевича, приобретенных впоследст­вии Черевчеем и заставивших главным образом Дублянского продать свои имения, то, по позву Черевчея против Кошкол-

^, Старая Басань, Марковь, Юрковь, Павлов, Максимов, Брегинцы, Кулажин, Карпиловка и Воронков. ⁴ довича, киевский магистрат снарядил для разбора дела ко­миссию, которая состояла из райцев: Гаврила Рая, Василия Ходыки и Леона Федоровича. Райцы потребовали от Кошколдовича документы, на основании которых он владел Басанью и Быковым, и когда документы были представлены, они не отдали их Кошколдовичу, требуя, чтобы он прежде удовлетворил претензию Черевчея, а на протесты Кошколдо­вича отвечали побоями во время самого заседания и заклю­чением его в тюрьму, в которой продержали несколько меся­цев. Хотя, по жалобе Кошколдовича к киевскому воеводе князю Константину Острожскому, назначенная, по ходатай­ству сего последнего, от короля особая комиссия, рассмотрев действия магистрата, приговорила райцев к уплате 4000 зо­лотых штрафа за обиды, нанесенные Кошколдовичу, и вое­вода приступил было уже ко взысканию этой суммы из иму­щества виновных, но, неожиданно, потерпевший заявил, что он вследствие посредничества «зацных панов и добродеев» отказывается от получения присужденной ему суммы. Ока­залось, что в промежутке Василий Ходыка дал делу со­вершенно неожиданный оборот: с одной стороны он припря­тал документы, отнятые у Кошколдовича в магистрате, и приобрел у Черевчея право на векселя, составлявшие главную причину спора, с другой — успел сблизиться с Кошколдовичем и женить на его единственной дочери и наследнице, Богдане, своего брата Федора. Затем попере­менно, то оказывая на него влияние, как на близкого родст­венника, то угрожая нескончаемым процессом вследствие захваченных документов и векселей, он довел Кошколдовича постепенно к заключению сделки, в силу которой последний за возврат векселей и обязательство, данное Ходыкою, не подымать процесса, а также оказывать постоянную помощь своему брату Федору, переуступал ему все свои права на имения басанское и быковское и оставлял за собой лишь право владения ими до смерти. В 1592 году Кошколдович умер и Василий Ходыка предъявил свои права на приобре­тенные имения. Вдова Кошколдовича, Палагея Черевчиев- на, и дочь его, Богдана Ходыкова, признали подлинность предъявленной им уступочной записи. Таким образом Васи­лий Ходыка-Криницкий стал самым богатым шляхтичем- землевладельцем Киевского воеводства. Теперь он переусту­пил свое место в магистрате и свои торговые дела брату сво­ему Федору, сам же, проживая по большей части в Баса- ни и Переяславле, занялся устройством и округлением свое­го имущества. C этой целью прежде всего он перезывал в свои села крестьян из разных полесских имений и вел по этому поводу нескончаемые тяжбы с их бывшими владель- цами: Лозками, Тышами, Ратомскими и т. д. Заметив, что Остерское староство врезывается клином в его владения, он с вооруженным отрядом занял местечко Девицу, избил, ог­рабил и прогнал старостинских слуг и урядников, и присо­единил местечко к своим владениям, несмотря на продолжи­тельную тяжбу с остерскими старостами. Получая из своих поместий значительные доходы, он стал соседям шляхтичам занимать крупные суммы под залог имений и, при неустой­ке плательщиков, отбирал их имения в свое владение, за суммы, далеко не отвечавшие их стоимости; так он приоб­рел: села Варевичи и Рыжки от Харлепских, Бугаевку и Да- видковичи от Солтанов и т. п. В самом городе Киеве, сверх трех домов, доставшихся ему по наследству от Митковичей и от двоюродного его брата Устина Фица, Василий Ходыка- Криницкий выстроил большой дом на улице, соединявшей рынок с Днепром, и другой в ограде замка; сверх того, он приобрел в разных частях города 10 дворов, на которых на­строил «халуп для куничников» (т. е. наемных помещений), 6 сеножатей на «киевском Болонью», несколько садов на Кудрявце и т. д.

Впрочем, всем этим добром Василий Ходыка не сразу мог владеть совершенно спокойно; темные пути, которыми он приобрел басанское и быковское имения, возбудили сомне­ние в законности этого владения и раздражили инстинкты стяжания нескольких предприимчивых соперников, от при­тязаний которых Ходыка отделался лишь с крайними усили­ями, благодаря своей неистощимой настойчивости и изво­ротливости. Первым таким соискателем явился королевский секретарь Захарий Еловицкий. В 1596 году он выпросил у короля жалованную грамоту на Басань и Быков, как на по­местья, составлявшие выслугу Дашковичей и после прекра­щения их рода не подлежавшие отчуждению без королевско­го разрешения; но Ходыка не допустил Еловицкого к владе­нию имением и в течение возникшего процесса успел столь прочно обставить свои права на спорные имения, что сам ко­роль в 1605 году кассировал свою жалованную грамоту и взамен ее выдал Еловицкому другую на имения в Остерском повете.

Пока Василий Ходыка вел процесс с Еловицким, права на Басань и Быков предъявил новый, совершенно неожидан­ный соискатель, опиравшийся на права почти фантастичес­кие, но, тем не менее, причинивший Ходыке гораздо больше хлопот и беспокойства. Новый этот соперник, называвший себя князем Юрием Семеновичем со Сквира Рожыновским- Половцем, выдвинут был киевским подвоеводием, Яном Ak- еаком, мирволившим некогда Ходыке, но теперь с завистью смотревшим на его неимоверный успех.

Ян Аксак, киевский подвоеводий, впоследствии судья земский киевский, представлял тип весьма близкий к Васи­лию Ходыке. Происходя из захудавшего земянского рода, владевшего лишь небольшим сельцем Путиловщиною в Ob- руцком повете, он упорно, не разбирая средств, всю жизнь скоплял имущество и оставил детям в собственность 4 мес­течка с замками и 15 сел в воеводствах Киевском и Волын­ском. Карьерой своей Аксак был обязан главным образом своим юридическим познаниям и способностям. О нем уста­новилось мнение, как о самом опытном знатоке судопроиз­водства по Литовскому статуту, и современники высказыва­ют наивно в похвалу Яну Аксаку то, что он умел всякий при­говор так обставить, что его не решался кассировать ни трибунал, ни королевский задворный суд, хотя бы он явст­венно противоречил справедливости. Исполняя обязанности киевского подвоеводия и судьи, Аксак, опираясь на свою ре­путацию первоклассного юриста, всегда готов был, конечно, за соответственное вознаграждение, покривить душой, оправдать виновного и обвинить правого, пример чему был выше представлен в деле Ходыки с Крывковичем; но, не ограничиваясь посулами, Аксак стал сам высматривать со­мнительные дела и подставлять лиц для вчинения исков, ес­ли при этом он ожидал сколько-нибудь крупной для себя прибыли. Зная отлично приемы и юридические данные свое­го бывшего клиента, Василия Ходыки, Аксак решился всту­питься в дело покупки им Басанского и Быковского имений, в полной уверенности, что так или иначе он из этого дела из­влечет для себя барыш. Обдумав обстоятельства дела, он выдвинул подставное лицо, именовавшее себя князем Юри­ем Половцем-Рожыновским.

В Киевском княжении с весьма давнего времени сущест­вовал род князей Половцев со Сквира Рожыновских. По фа­мильному преданию этого рода, он происходил от половецко­го хана Тугорхана (тестя Святополка II Изяславича), сын которого Карыман переселился в русскую землю, принял крещение под именем Льва и получил обширный удел в Ки­евском княжестве, будто еще от Владимира Мономаха. Трудно решить, насколько было достоверно это фамильное предание князей со Сквира Половцев-Рожыновских; несо­мненно однако то, что в XIV и XV столетиях этот род владел обширными землями в Киевском княжестве, на которые по­лучил подтвердительные грамоты от князей Владимира Ольгердовича и Олелька Владимировича. Земли эти лежали частью около самого Киева, частью же распределялись по обеим сторонам Днепра. Одна, большая, половина земель их находилась между реками Стугною, Тетеревом и Росью, вдоль по бассейнам рек: верхнего Ирпеня, Раставицы и Ка­менки, и центром этой части, а равно резиденцией князей Половцев был ими же основанный замок Сквир (ныне город Сквира). Другая, также обширная половина их владений находилась на левой стороне Днера, в поветах Остерском и Переяславском, между реками: нижним течением Десны, Сновью, Остром и Удаєм; центром этой половины владений был замок Рожынов, лежавший в Остерском повете. К этой половине владений князей Половцев со Сквира РожынОНО- ких принадлежали города: Нежин, Басань и Быков с окру­жавшими их грунтами и селами. Татарское разорение, по­стигшее Киевщину в конце XV столетия, легло всей своей тя­жестью на имения князей Половцев: замки их были разграб­лены и разрушены, села разорены, народонаселение угнано в полон или бежало; словом, по выражению грамоты вели­кокняжеской, «поместия их вельми спустошали от недругов наших». Два последние представителя рода, князья: Михай­ло Юрьевич и сын его, Яцко Михайлович, напрасно пыта­лись, «не литуючи здоровья и маетностей», отражать напа­дения хищников; они были почти совершенно разорены и числились лишь de jure владельцами обширных земель, не приносивших им теперь никакой действительной пользы. В 1536 году умер князь Яцко Михайлович, поручая опеку над своими детьми и имуществом своим приятелям, земянам киевским: Ивану Немиричу и Юрию Скобейку. В дошедшем до нас его духовном завещании он просит опекунов зало­жить немногие, оставшиеся в окрестности Киева, свои поме­стья, а деньги употребить на выкуп сына Демьяна, попавше­гося в татарскую неволю, и на обеспечение другого малолет­него сына Семена, в заключение же, как бы предчувствуя скорое прекращение своего рода, он отказывает, в случае бездетной кончины своих детей, все остававшееся имущест­во Ивану Немиричу. Не знаем, возвратился ли князь Демьян Половец из плена, но, во всяком случае, как он, так и брат его, Семен, скончались безпотомно, потому что 30 лет спустя после смерти князя Яцка, сын Ивана Немирича — Иосиф, предъявил великому князю Сигизмунду Августу завещание Яака с просьбой передать ему права на все владения вымер­шего рода князей Половцев. Так как заявление Немирича последовало до Люблинской унии, когда действовало еще литовское право по отношению к землевладению, то требо­вание его не было удовлетворено; имения вотчинные и вы­служенные, в случае прекращения рода владельцев, должны были поступить в государственную собственность; на этом основании имения князей Половцев-Рожыновских были частью приписаны к господарским староствам, частью роз­даны, в качестве служб, новым лицам, в том числе незначи­тельная доля и Иосифу Немиричу.

Всю эту давно уже минувшую и забытую историю вспом­нил, около 1600 года, Ян Аксак и решился сделать из нее оружие против Ходыки. Он ознакомился с документами и ге­неалогией последних представителей рода князей Половцев ц решился воскресить его. Замок Рожынов и окружавшее его местечко были приписаны еще в 1568 году к Остерскому староству; в числе других жителей местечка было несколько боярских семейств, несших службу в пользу остерского зам­ка и, по месту жительства, называвшихся боярами Рожы- новскими. Один из этих бояр: Юрий Семенович Рожыновс- кий в 1592 году оказался причастным к козацкому восста­нию Косинского и за эту вину остерский староста Ратом- ский, конфисковал его боярскую отчизну. Возвратившись в Остер, Юрий Рожыновский должен был в качестве «руко­дайного слуги» поступить в услужение к старосте. Конечно, положение его было далеко не блестящее; между тем слу­чайное созвучие его фамилии и отчества обратили внимание Аксака, по совету которого, вероятно в отсутствии Ратомс- кого, Юрий Рожыновский взломал двери в комору, где хра­нился архив старостинский, и похитил все хранившиеся в нем документы, относившиеся к роду князей Половцев-Рожынов- ских и к их имениям, и сбежал с ними в Киев. Здесь он пере­дал документы Аксаку и, выдавая себя за сына князя Семе­на Яцковича Половца-Рожыновского, поручил Аксаку хло­потать о восстановлении своих прав на наследственные име­ния своих предков. В 1602 году Аксак и Рожыновский заключили формальный договор, по которому Аксак обязы­вался на свой счет «доходить» имений, растраченных опеку­нами мнимого отца Рожыновского, последний же, не имея возможности «ложить великих коштов и накладов, для свое­го убожества», уступает Аксаку половину «дойденного» иму­щества. Вооружившись этой сделкой, Аксак вел одновремен­но иск и против остерского старосты Ратомского, и против Василия Ходыки, требуя возвращения своему клиенту на­следства князей Половцев-Рожыновских; он предъявлял в поддержание иска грамоты князей Владимира Ольгердови- ча, Олелька Владимировича, завещание князя Яцка Михай­ловича Половца и документы, свидетельствовавшие о том, что- клиент его есть действительно Юрий Семенович Рожы­новский.

Как ни было сомнительно родство последнего C князьями Половцами, дело в руках столь опытного дельца, как Аксак, становилось грозным для его противников. Действительно, пользуясь тем, что староста Ратомский, принявший горячее участие в деле первого лже-Димитрия, находился в отсутст­вии из староства, Аксак успел выиграть дело во всех инстан­циях и в 1606 году вступил во владение замком Рожыновым и окружавшими его селами и засчитал эти имения в свою долю, в пользу же мнимого князя Половца обязался возвра­тить имения быковское и басанское. Он повел дело с Ходы- кою так, что, не вникая в правильность покупки им имений у Кошколдовича и не оспаривая прав прежних владельцев, доказывал, что сам Остафий Дашкевич владел этими имени­ями неправильно и что отец его получил жалованную на нйх грамоту только потому, что великий князь Александр не знал, что пустынные в то время земли принадлежали по пра­ву князьям Половцам-Рожыновским, предкам его клиента. Встретив сильного и опасного противника в лице Аксака, Ходыка употребил все силы для защиты; он и доказывал несостоятельность генеалогии Рожыновского, и выхлопотал из литовской метрики копии документов Дашкевичей, и, наконец, несмотря на всевозможные приговоры, не допускал противника к фактическому владению имениями, причем он находил опору в протекции киевского воеводы, князя Кон­стантина Острожского, не любившего Аксака и считавшего его злостным казуистом и лихоимцем. Сообразив положение дела, не нуждаясь притом более в своем клиенте, так как остерские волости уже находились в его руках, Аксак, желая отделаться вместе и от Ходыки, и от Рожыновского, присове­товал последнему, вместо продолжительного и бесплодного процесса, удовлетвориться небольшим, но действительным вознаграждением. Следуя его совету, мнимый князь Поло- вец-Рожыновский уступил в начале 1605 года за несколько сот коп грошей свои притязания на Басань и Быков переяс­лавскому старосте, князю Янушу Константиновичу Остро- жскому, сыну киевского воеводы. Таким образом Ходыка ли­шился важнейшей своей опоры и приобрел могущественного противника. Немедленно, в 1605 году, князь Януш Остро- жский занял с помощью вооруженного отряда Басань и Бы­ков и на жалобу Василия Ходыки ответил встречным иском. По совету Аксака, вместо того, чтобы доказывать свои пра­ва на спорные имения, князь Острожский напал на самую слабую сторону Ходыки: он обвинил его в незаконном при­своении себе шляхетского звания, за что тот по закону должен был подлежать конфискации имущества; притом кн. Острожский утверждал, что если бы Ходыка даже и мог доказать дворянское происхождение, то он потерял дворян­ские права, так как в течение многих лет, живя в городе, занимался торговлей и отдавал деньги в рост. Ходыка дол­жен был предъявить документы, доказывавшие его дворян­ство; он и представил вышеупомянутые свидетельства: гет­мана Ходкевича 1568 года и короля Стефана 1589 г., но, ввиду столь сильных противников, как князь Острожский и Аксак, он не осмелился показать сомнительных, вероятно, подлинников, а представил лишь копии, посвидетельствован- ные киевским магистратом, утверждая, что подлинные гра­моты сгорели в 1600 году во время пожара, истребившего в замке дом Ходыки, в котором хранились будто все его доку­менты. К копиям этим Ходыка присоединил свидетельство, выданное ему киевским войтом Яцком Балыкою и всем маги­стратом, в том, что, хотя он и вел некоторое время торговлю, но не занимался ею лично, а поручал ее ведение факторам, со времени же получения грамоты о дворянстве в 1589 году и вовсе ее оставил.

Среди юридических препирательств процес затягивался все дальше и дальше, а между тем переяславские поместья находились во владении князя Острожского. Для Ходыки важнее всего было получить возможность заведывания ими, и для того, чтобы достигнуть этой цели, в 1607 году он пред­ложил князю Острожскому кончить дело миром. Обе сторо­ны согласились на следующие условия: Ходыка продал кня­зю Янушу свои права на басанское и быковское имения, по­лучил в задаток 3 000 золотых, а остальную сумму должен был получить при окончательном совершении крепостного акта; между тем, впредь до его совершения, князь Остро­жский возвратил ему имения для приведения в порядок дви­жимого имущества. Получив обратно поместья, Василий Хо­дыка стал оттягивать под разными предлогами совершение продажной записи, пока в 1608 году не умер киевский воево­да князь Константин Острожский. По смерти отца Януш Константинович был постоянно занят то разделом волынс­ких имений с братом, то сенаторскими обязанностями в ка­честве краковского кастеляна; он проживал постоянно то в столице, то в Остроге и стал мало заботиться о переяславс­ких поместьях. Ходыка воспользовался этим положением, не совершил вовсе продажной записи и даже отказался возвра­тить задаток. Последние 8 лет жизни Василий Ходыка про­жил относительно спокойно: он повыдавал многочисленных своих дочерей замуж, частью за богатых мещан, частью за дворян Киевского воеводства, и заботился главным образом о выплате им прйданого; всю же поземельную собствен­ность, умирая в 1616 году, отказал единственному сыну Фе­дору Васильевичу, который подписывался уже Крыницким, а не Ходыкою. Федор этот, отличавшийся беспокойным нра­вом и склонностью к самоуправству, встречается в многочис­ленных тяжебных делах до 1640 года. Громадное наследство

он еще увеличил новыми приобретениями, по большей части захваченными насильно. Впрочем, это большое состояние, приобретенное не трудом, а темными средствами, оказалось непрочным; козацкая гроза, поднявшаяся в 1648 году, за­хватила всю территорию, на которой помещались маетности панов Крыницких, и уничтожила бесследно их благосостоя­ние; Быков и Басань вошли, в качестве сотенных местечек, в состав Переяславского козачьего полка, а внуки Василия Ходыки-Крыницкого должны были искать убежища на Во­лыни и проживать там на весьма скудные средства.,,

О братьях Василия Ходыки и потомстве их до нас, к со­жалению, дошло гораздо менее документов, чем об основа­теле знатности их рода. Постараемся извлечь, насколько до­зволяют дошедшие до нас сведения, данные о судьбе других представителей рода Ходык, оставшихся в среде киевского мещанства. Когда Василий Ходыка приобрел переяславские поместья, он передал свою городскую торговлю брату Федо­ру, успевшему еще раньше под его покровительством скопить довольно значительное состояние. Федор Ходыка, уступав­ший брату в способностях, не отличался от него ни нравст­венными качествами, ни приемами в достижении практиче­ских целей. Занимая должность киевского райцы, он посте­пенно расширял свои связи и влияние в кружке городской аристократии и в начале XVII столетия стал добиваться изб­рания в войты. Впрочем, достичь этого избрания было не легко: войтом киевским с 1592 года был представитель пар­тии старожилых мещан, Яцко Балыка, которого при норма­льном течении дел в течение 18 лет не могли сдвинуть с ме­ста приверженцы Ходыки. Но с конца XVI столетия борьба мещанских киевских партий осложнилась весьма важным вопросом, имевшим широкое значение для жизни всего края,— это был вопрос о введении церковной унии, горячо покровительствуемой польским правительством. Лишь толь­ко уния была провозглашена на Брестском соборе, она не­медленно отразилась на жизни Киева: этот город, вмещав­ший в себе важнейшие храмы и святыни православные и бывший местом пребывания православного митрополита, не­обходимо было униатам завоевать для упрочения своего де­ла; не удивительно поэтому, что усилия иерархов, подписав­ших унию, и поддерживавшего их правительства в самом же начале устремились к тому, чтобы овладеть киевскими церк­вями и духовными учреждениями. Уже с 1597 года встреча­ем распоряжения: об отнятии Киево-Печерской архиманд- рии у ревностного поборника православия, архимандрита Никифора Тура, о передаче митрополичьих и монастырских имений в распоряжение принявшего унию митрополита Миг хайла Рогозы и его преемника Ипатия Потея, о передаче униатам киевских церквей и монастырей и т. д. Но распоря­жения эти долго оставались без последствий: киевское, как белое, так и монашествующее, духовенство не признало унии и не хотело подчиниться власти униатских митрополитов; по­пытки овладеть церквями были отражены при помощи киев­ского населения, дружно поддерживавшего свое духовенст­во; правительству необходимо было прежде опереться на ка­кую-нибудь влиятельную партию в городе и попытаться про­вести с ее помощью задуманное дело. Оно и обратилось к кружку городской аристократии, состоявшему по преимуще­ству из лиц пришлых, не связанных ни происхождением, ни солидарностью убеждений с массой жителей и готовому слу­жить всякому направлению из-за удовлетворения личного корыстолюбия и честолюбия. Главным представителем это­го кружка в данное время был райца Федор Ходыка, давно уже ожидавший удобного случая для того, чтобы с по­мощью правительства усилить свое влияние в городе; он сразу заявил себя горячим поборником унии и верным слу­гой правительства и не переставал подстрекать как униат­ского митрополита, так и польского воеводу к применению строгих мер для проведения насильно задуманной религиоз­ной перемены.

Между тем заботы правительства о введении унии, рав­но как и начавшиеся смуты крестьянские и козацкие, дела­ли положение края все более и более тревожным. Среди неудовольствия народонаселения, крутые действия польско­го правительства и покровительствуемых им партий вызыва­ли все более и более резкие вспышки в народных массах. Собиралась медленно гроза, которая должна была разра­зиться через сорок лет страшной катастрофой; но для лю­дей такого закала, как Ходыка, будущее страны было без­различно: обыкновенно люди беспринципные, стремящиеся к удовлетворению исключительно личного интереса, сосредо­тачивают все свое внимание и всю деятельность на сегод­няшнем дне, о будущем они не думают; чем более общее положение общества смутно и тревожно, тем с большим удобством они бросаются на поживу. Среди накопившегося раздражения и в городе, и в киевской области, в 1609 году назначен был киевским воеводой человек решительный и крутой по характеру, но весьма распорядительный,' энер­гичный и пользовавшийся репутацией опытного администра­тора и искусного полководца. То был Станислав Жолкев- ский. Федор Ходыка умел снискать его милость, выставляя своих противников — войта Балыку и поддерживавшую его городскую партию людьми злонамеренными, склонными к смутам и бунту, ищущими популярности и потому мирволя­щими незаконным инстинктам городской черни. Между про­чим было два дела, в которых войт и магистрат пассивным поведением навлекли на себя неодобрение властей: одно из них состояло в бездействии городского уряда в вопросе о пе­редаче православных церквей униатам, и даже в косвенной поддержке православного духовенства, другое — в том, что магистрат уклонялся от расходов на возобновление укрепле­ний киевского замка. Ввиду смутного положения края, на сейме 1607 г. постановлено было вновь отстроить и укрепить в Киеве замок и воеводе поручено было возложить расходы на жителей воеводства, главным же образом на богатую го­родскую общину; но ни народонаселение, ни магистрат не желали расходовать своей казны на постройку укреплений, возведение которых, конечно, они не считали для себя осо­бенно желательным. Оба дела сразу поставили магистрат в холодные отношения к воеводе и послужили вместе с тем точками сближения между ним и Федором Ходыкою и его партией.

Между тем, надеясь на поддержку нового воеводы, уни­атское духовенство решилось действовать смелее. Уже не­сколько лет проживал в Киеве уполномоченный официал униатского митрополита Потея, некто Антоний Грекович. В 1605 году Грекович, бывший тогда еще диаконом, подле­жал духовному суду за какой-то скандал, «ексцесе», совер­шенный в стенах монастыря. Вероятно он и поплатился бы за свой проступок, если бы Потей, ввиду его преданности унии, не защитил его своим покровительством. Вскоре ми­лость к нему Потея усилилась до того, что, быстро повышая в должностях своего любимца, он, наконец, сделал его своим официалом и поручил ему важное дело — отнять у право­славных в Киеве церкви и монастыри. В первое время пору­чение это оказалось весьма трудным: Грекович успел завла­деть, и то не без больших препятствий, одним только Выду- бицким монастырем, и, постоянно встречая отказ духовен­ства и ропот жителей, не знал, что дальше предпринять. Но после назначения воеводой Жолкевского он заручился под­держкой светского уряда и решился поступать энергичнее. В воскресенье, на первой неделе великого поста, в 1610 году, когда все приходские священники города собрались для со­вершения собором церковной службы в храме святой Софии, туда явился с конвоем Грекович; он предъявил грамоту По­тея, назначавшую его митрополичьим наместником, и, когда духовные не согласились признать его, он выгнал их из церк­ви, принял храм в свое ведение и опечатал его. Действия эти возбудили в народе страшное негодование: находившиеся в церкви: войт Яцко Балыка, бурмистры Матвей Мачоха и Де­нис Мартынович, а также другие члены магистрата, проте­стовали против поступка Грековича, объявили, что город не признает его духовной власти, и с угрозами удалились из церкви. В тот же день вечером толпа народа собралась у Выдубицкого монастыря и из среды ее один из казаков вы­стрелил из мушкета в Грековича: последний едва успел спа­стись, выбежав из монастырской ограды и укрывшись на бе­регу Днепра. Духовенство, магистрат, православные дворя­не Киевского воеводства и находившиеся в Киеве козаки подали жалобы на Грековича в гродский суд о насилии и буйстве в церкви; со своей стороны Потей жаловался на духовенство и на членов магистрата за самоуправство, и последних упрекал в том, что они состоят в сношениях с ко­заками и подстрекают их к бунту: в доказательство Потей предъявил письмо, полученное киевским подвоеводием от козацкого гетмана Григория Тискиневича, в котором послед­ний угрожал «оного ростригу (Грековича), если бы умыслу свого отменити не мел, гдеж колвек сдыбавши, як пса уби­ти». Начался продолжительный процесс, исход которого нам неизвестен, но до конца его не дожил киевский войт Яцко Балыка. В 1613 году должность войта была уже ва­кантной и за нее вступили в борьбу две сильные партии: большинство мещан выбрало одного из сыновей последнего войта —Дениса Балыку*, но воевода настоял на утвержде­нии не его, а кандидата меньшинства — Федора Ходыки. Впрочем, положение нового войта в магистрате было не осо­бенно удобно: большинство райцев и бурмистров принадле­жали к числу его противников и городское население вообще относилось к нему враждебно. Немедленно после своего на­значения Ходыка поднял вопрос о постройке замка на го­родской счет, но представители цехов и городских корпора­ций отказались от участия в этом деле; в то же время выдви­нуто был другое, совершенно противоположное предложе­ние, и магистрат, согласившись с ним, показал, что идет не по одной с войтом дороге. Дело В ТОМ, ЧТО ос ле занятия Грековичем Софийского храма православные лишены были соборной церкви; желая восполнить этот недостаток, маги­страт решил возобновить древнюю каменную церковь Успе­ния Пресвятой Богородицы, развалины которой находились на рынке (на Подоле). Церковь эта построена была еще при киевских князьях, но в 1482 году ее сожгли татаре. Маги-

¹ Яцко Балыка оставил 4 сыновей: Александра, Созона, Дениса и Бог­дана: последний составил весьма интересные записки о своем участии в мос­ковском походе 1612 года. страт, цехи, богатые граждане и «поспольство» приняли уча­стие в сборе денежных средств и усердно принялись за дело под руководством архитектора, итальянца Севастияна Бра­чи, жившего уже давно в Киеве ¹, «а дозорцею той работы был пан Созон Балыка, упрошоный от всего места». От­стройка началась 13 мая, а 1 октября была уже окончена. Войт совершенно устранился от этого общего городского де­ла и не переставал хлопотать о постройке замка, но только после трехлетних усилий, благодаря беспрестанным настоя­ниям воеводы, успел, наконец, начать ее. В 1616 году под его руководством принялись планировать гору Уздыхальницу, господствовавшую над замком ^{[CLXXV] [CLXXVI]}, но вскоре работа эта была прекращена и Ходыка должен был отказаться на время от должности войта. В 1618 году Жолкевский получил долж­ность канцлера и место его на киевском воеводстве занял человек более мягкий и терпимый — Фома Замойский: при­том в том же году Киев, благодаря политическому такту Петра Сагайдачного, подчинился влиянию козацкого гетма­на; одновременно с этими событиями в городе произведены были новые выборы и должность войта занял, в качестве представителя народной партии, Семен Мелешкевич.

Пока жив был Сагайдачный и пока над православной и народной партией в Киеве простиралось его покровитель­ство, мы не находим в документах упоминаний о Федоре Xo- дыке. Но после смерти козацкого гетмана, когда польское правительство нашло возможным возвратиться к продолже­нию в Киеве насильственных мер против православия, он опять является на сцену в прежней роли пособника и ра­чителя правительственных забот о расширении унии. Уже в конце 1621 года Ходыка вновь занимает должность войта и начинает исправление своего уряда жалобой королю на киевских мещан в том, что они уклоняются от обязанности «прикладатися до муниции замка», очевидно, он продолжает прежнюю тактику, подымая старый вопрос о возведении и содержании киевских укреплений на счет города; точно так же отнесся он и к другому щекотливому вопросу — о переда­че униатам киевских православных церквей. Исполнить это намерение теперь было значительно труднее, чем во время занятия Софийского собора Грековичем. Теперь, благодаря деятельности Сагайдачного, восстановлена была церковная православная иерархия; притом православие приобрело ^многочисленных и усердных защитников в усилившемся ко- зачестве. Опасность резких мер испытал на себе сам Греко- вич. В 1618 году он предъявил королевскую грамоту, вы­данную еще в 1612 г., о подчинении Михайловского Злато­верхого монастыря униатскому митрополиту, и собирался овладеть им насильно, но 15-го февраля на Зверинце был за­держан квартировавшими там козаками и «против Выду- бицкого монастыря под лед посажен воды пити» ^[CLXXVII].

Наученный опытом Грековича, Ходыка медлил исполне­нием передачи церквей униатам, выжидая удобных для того обстоятельств; наконец таковые, по его мнению, представи­лись в 1624 году. В конце предыдущего года погиб в Витеб­ске под ударами выведенных им из терпения мещан, гони­тель православия Иосафат Кунцевич: смерть его вызвала в польско-католическом обществе страшное раздражение и побудила правительство к крайне репрессивным мерам про­тив православия. Желая воспользоваться удобной минутой и оказать правительству услугу, соответственную его на­строению, Федор Ходыка решился покончить дело передачи церквей в Киеве. В сопровождении бурмистров, райцев и ме­щан своей партии и священника Трехсвятительской церкви Ивана Юзефовича, перешедшего в унию, он отправился опе­чатывать православные церкви. Но оказалось, что в среде киевских мещан страх перед правительственной реакцией, грозно и жестоко покаравшей Витебск, был слабее пре­данности своей церкви и своей народности. Ходыку окружи­ла толпа мещан и квартировавших в городе Козаков; среди нареканий и попреков войт и его товарищи были схвачены: священнику Юзефовичу отрубили голову, войт же Федор Хо­дыка разделил участь Грековича,— его также бросили в Днепр «воды пити».

После трагической смерти Федора Ходыки осталось три сына его: Иосиф, Иван и Андрей. Сведения о них в архив­ных источниках весьма скудны и разрознены, но, хотя до некоторой степени, дают характеристику их деятельности: все три брата продолжают играть в городе видную роль и следуют направлению отца, они постоянно находятся в ря­дах той, слабой числом, но сильной поддержкой польского правительства городской аристократической партии, кото­рая стремилась к проведению антинациональных целей сре­ди киевского городского населения. Братья Ходыки явля­ются не только, подобно отцу, поборниками унии, они, по примеру большинства дворян киевской земли, стараются примкнуть к господствовавшей народности, усваивая себе ее национальные характеристические черты. Все дошедшие до^ нас акты, составленные Ходыками, даже в официальных сношениях их с магистратом, писаны по-польски, а не по- русски, все подписи их, в качестве райцев и свидетелей также на польском языке. Данные, собранные нами о судьбе их, заключаются в следующих немногих сведениях, которые мы перечислим в хронологическом порядке.

В 1631 году все три брата занимали должности райцев в магистрате, что видно из процесса, который они вели со своим двоюродным братом Федором Васильевичем Крынйц- ким, пограбившим у них лошадей и возы с товарами в своем имении Басани, а также из подписей их на купчих крепос­тях, совершенных в этом году.

В 1637 году Иосиф Ходыка занимал уже должность киев­ского войта, а брат его, Андрей — должность райцы; имя Ивана не упоминается среди членов магистрата. Вскоре по­том умер Иосиф Ходыка и на его место избран войтом Саму­ил Мехидович, но в 1644 г. и этот войт скончался и король Владислав IV грамотою, "данной 18-го мая, утвердил киев­ским войтом Андрея Ходыку. Выбирая его из четырех канди­датов, предложенных магистратом, король следующим обра­зом мотивирует оказанное им предпочтение: «потвержаем Андрея Ходыку, сына славетного негды Федора Ходыки, вой­та киевского, добре нам и месту заслуженнаго мужа, кото­рый, против бунтов козацких крепко стоячи при достоинстве нашем господарском, горлом запечатовал, а брата родного зошлого негды Иосифа Ходыки, войта также киевского, доб­ре уряд справуючаго». Притом король указывает на опыт­ность Андрея Ходыки, которую он приобрел, «заседаючи з молодых лет своих на вряде помененного места Киева». В дальнейшем тексте грамоты король поручает новому вой­ту: «бунтовникам и шкодливым замишком в месте нашом Киеве вчасно забегати, и выкротных и непослушных в вой­товском присуду водле права карати». Инструкцию эту усердно исполнял Андрей Ходыка до ’1648 года, пока не вспыхнуло восстание Хмельницкого. Не сообразив послед­ствий и не предугадав его размеров, Ходыка продолжал уси­ленно преследовать в городе лиц, подозреваемых в сочув­ствии козакам, и принимал строгие меры против мещан «зу- фалых» (непокорных). Между тем события следовали с по­разительной быстротой и вскоре сделалось очевидным, что на этот раз козацкое движение восторжествует: киевское на­селение стало заявлять все более и более свое сочувствие движению и козаки приближались к городу. Положение вой­та и его партии сделалось весьма трудным. Некоторые члены магистрата, жаловался впоследствии Андрей Ходыка, соста­вили заговор против войта и решились не только лишить его уряда, но даже отнять имущество и самую жизнь. Долгое время войт принужден был скрываться и, наконец, в начале 1649 года он подписал отречение от должности и письменно признал незаконными все свои действия в течение четы­рехлетнего управления городом. Место войта занял предста­витель народной партии — Богдан Сомкович.

В 1651 году, после Берестецкой битвы и занятия Киева Радзивиллом, появляется еще раз Андрей Ходыка и спешит возбудить иск против лиц, заставивших его отречься от должности: но с удалением польского войска он исчезает навсегда из города. Имущество, скопленное мещанской ветвью рода Ходык, рассеялось так же бесследно, как и име­ния, захваченные их родственниками Крыницкими. Ходыки должны были оставить Киев вместе с тем иноземным прави­тельством, в угоду которому они попирали интересы своих сограждан. Дальнейшая судьба их рода нам неизвестна, но в рядах киевского мещанства после 1651 года имени Ходык более не встречается.