ДАНИИЛ БРАТКОВСКИЙ (1697—1702)

Даниил Братковский, личность почти неизвестная, но ве­сьма интересная, как последний природный русский дворя­нин Юго-Западного края, отстаивавший русскую народность и православную веру в этом крае против католическо-поль­ского насилия и сложивший голову за свои убеждения.

Дворяне русские, движимые патриотизмом, противопо­ставили вначале сильный отпор польским посягательствам, но долго они удержаться не могли. Уния, как политическая, так и религиозная, слишком сильно манила их к себе обеща­нием равноправности с польской шляхтой, она им обещала почти полную независимость от «господарской* власти, уча­стие во всех правах, приобретенных польской шляхтой, да­вавших волю самому буйному своеволию и произволу, и, на­конец, бесконтрольное, ничем не ограниченное владение кре­стьянами.

К одному из таких родов принадлежал Даниил Братков- ский.

Выработав себе такой взгляд на окружающее шляхетс­кое общество, одаренный предприимчивым и пламенным ха­рактером, будучи притом, по словам Величка, «благочестия святого непоколебимым ревнителем», Братковский не мог удов­летвориться литературной деятельностью: он, по необходи­мости, вытекавшей из его характера и степени развития, должен был вступить в фактическую борьбу с гонителями веры отцов, попранной и ежедневно оскорбляемой дворяна­ми, покинувшими ее ради благ земных. Первые шаги Брат- ковского в этой борьбе были строго легальны: в 1699 году созван был королем Августом II так называемый примири­тельный сейм (pacificationis), которого постановления дол­жны были определить характер начинавшегося царствова­ния. По обыкновению разосланы были по воеводствам коро­левские универсалы, предписывавшие дворянам выбрать де­путатов на сейм и снабдить их инструкциями. Пользуясь этйм обстоятельством, Братковский, с помощью другого, также православного дворянина Ремигияна Сурина, столь­ника житомирского, успел сгруппировать православных дво­рян в Киевском и Волынском воеводствах, и уговорить их потребовать от сейма, посредством депутатов, гарантии для православного вероисповедания. Хотя православные дворя­не составляли в то время весьма малочисленную группу, од­нако им удалось поместить свои требования в инструкциях, данных послам обоих воеводств. Результаты, однако, пока­зали, что на легальном пути православные не добьются от польского дворянства и правительства никакой гарантии ве­ротерпимости. Сейм знал хорошо, что некому на пути закона вступиться за православие: крестьяне в Польше не имели права располагать собой даже в делах веры;^[CLXXXVII] остатки коза- чества на том же сейме решено было уничтожить окончате­льно, а дворяне русских земель почти все были уже окатоли­чены и ополячены.

Сами депутаты от дворян Киевского и Волынского вое­водств подали голоса в пользу этих постановлений и, рас­считывая на слабость православной партии между дворяна­ми своих воеводств, оставили без внимания требования, по­мещенные ими в инструкции. Рассчет их вполне оправдан был последствиями: когда они явились в свои воеводства и представили отчет о своих действиях на реляционных сейми­ках, то дворяне остались равнодушны к упущению ими тех пунктов, которые относились к православию. Братковский и Сурин решились продолжать борьбу:— они собрали подписи православных дворян в обоих воеводствах (числом только 54, и то, с небольшими исключениями, подписавшиеся при­надлежали к мелкой, так называемой околичной шляхте) и от имени всех их составили манифест, в котором выставляли упущение, сделанное депутатами, и требовали, чтобы они выли за это подвергнуты законной ответственности. Но все три гроды волынские: Луцкий, Кременецкий и Владимирс­кий отказались принять манифест, он был внесен только в овруцкие книги и то лишь потому, что Сурин занимал в то время должность овруцкого гродского писаря. Дальнейшего хода дело не получило — под влиянием шляхетского обще­ственного мнения, Сурин не осмелился потребовать депута­тов к суду, вследствие заявленной жалобы, он пропустил срок, установленный законом для выдачи позва, и тем дело и прекратилось.

Между тем, как сатирические сочинения Братковского, так особенно опозиция, неожиданно им вызванная, раздражили против него фанатизм волынских шляхтичей. Среди грубых нравов тогдашнего шляхетского общества, постоянно гото­вого к наездам, нападениям и дракам, Братковский не мог оставаться безопасным — он должен был переселиться с се­мьей из Волыни во Львов. C этого времени он сознал, что легальный протест ни к чему не поведет, и что ему необходи­мо искать для своего дела иной точки опоры. C этой целью он предпринял в 1700 году путешествие в Батурин, к гетману Мазепе, с которым, по словам Величка, он был «здавна зна- емий». Мы не имеем сведений о том, в чем состояли перего­воры между ними; вероятно Мазепа, которому грезилось беспрестанно — завести у себя шляхетское устройство края, почитаемое им идеальным, отвергнул предложение принять участие в борьбе против шляхетского начала. Во всяком случае Братковскому пришлось возвращаться без всякого успеха. Опасаясь неприятелей со стороны озлобленных про- тиву него шляхтичей, он не осмелился возвращаться из Ба­турина во Львов прямым путем через Киев и Волынь; он от­правился глухими проселками через Полесье «по причине подозрений со стороны апостатов православия святого». Несмотря однако на эту предосторожность, встретившиеся на дороге шляхтичи узнали его в местечке Олыке, заключи­ли в тюрьму и несколько недель продержали под стражей ^,.

Неизвестно, каким образом удалось Братковскому осво­бодиться из плена, но в начале 1702 года мы его опять встречаем в действии. В этом году возникла последняя козацкая реакция против Польши.

После Андрусовского договора, остатки козачества на правой стороне Днепра продолжали отчаянную борьбу с по­ляками, но силы его для этого были слишком слабы. После неудачной попытки Дорошенка, пробовавшего искать спасе­ния в союзе с Турцией, вся Западная Украина опустела: на­родонаселение ее или бежало от шляхетского ига на левую сторону Днепра, или уведено было в полон турками. Козаче- ство почти совершенно исчезло; слабые следы его были под­няты и несколько усилены самим же польским правительст­вом. В 1683 году, во время венского похода короля Собеско- го, ему понадобились козаки и он навербовал несколько охотничьих козацких полков. Возвратившись из похода, пол­ки эти расположились в опустевших землях Киевского и Брацлавского воеводств и организовались на прежний ко- зацкий лад, как свободное, военное, землевладельческое сос­ловие. Не заботясь ό судьбе опустевшего края и считая ко- зачество совершенно обессиленным, поляки не обращали

¹ Величко ошибочно относит ко времени этого заключения казнь Брат- ковского, последовавшую в конце 1702 года. внимания в продолжение известного времени на это новое козацкое поселение; между тем число Козаков быстро усили­валось крестьянами, перебегавшими к ним из помещичьих имений, или возвращавшимися с левого берега Днепра. Уже с 1690-го года самый энергический из вождей козацких, бе- лоцерковский полковник Семен Палей, начинает системати­чески теснить шляхту на Полесьи, выбивать ее из имений, а отнятые у шляхтичей села причислять к своему полку. Жа­лобы польской шляхты обратили на себя внимание сейма, который, постановлением 1699 года, порешил уничтожить Козаков и предписал им разойтись из полков и очистить за­нятую ими область. Козаки не исполнили требования сейма, несмотря ни на универсалы королевские, ни на попытку гет­мана Яблоновского разогнать их силой. Между тем в Поль­шу вторгнулся Карл XIL Пользуясь этим обстоятельством, козаки решились еще раз попытаться с оружием в руках от­делаться от Польши и освободить русский народ от господ­ства шляхты. В начале 1702 года в Фастове съехалась на со­вет козацкая старшина: наказный гетман Самусь, белоцер- ковский полковник Палей, брацлавский полковник Абазин; на совет этот явился и Даниил Братковский. Решено было, что козаки вторгнутся в незанятую ими часть Киевского вое­водства, на Подолию и на Волынь, призовут к оружию кре­стьян и, очистивши эти земли от шляхтичей, водворят в них козацкое устройство. Братковский написал воззвание к кре­стьянам, в котором исчислял все обиды, претерпеваемые ими от панов, указывал на гонение православной церкви и взы­вал к дружному восстанию. Он взялся распространить в на­роде это воззвание и подготовить таким образом восстание крестьян. Притом, располагая многочисленными связями с духовенством православным, с мещанами, с служилыми и околичными шляхтичами, он надеялся воодушевить их ука­занием возможности скорого освобождения и найти между ними энергических сотрудников. Сигналом для движения ко­заки должны были считать то время, когда, вследствие коро­левских универсалов, шляхтичи воеводств Киевского и Во­лынского отправятся «посполитым рушением* под Сендо- мир, в поход против шведов.

Действительно, в начале августа шляхетские ополчения поднялись и направились к Сендомиру, в то же время дви­нулись и козаки двумя отрядами: один из них, под предводи­тельством Палея, направился на юг, овладел Белой Цер­ковью, единственной польской крепостью на Украине, и, истребив оставленный в ней гарнизон, занял Корсунь и Богуславль, перебил стоявшие там польские хоругви и сбе­жавшихся под их защиту шляхтичей, вошел в пределы Бра- цлавского воєводства и занял Умань. При вести о походе Палея, крестьяне в Брацлавщине и Подолии поднялись: они выбрали себе полковников, назвались козаками и пошли ис­треблять панские дворы. Другой козацкий отряд, под нача­льством наказного гетмана Самуся, направился на северную лесистую часть воеводства Киевского, не занятую козацким поселением. Посполитое рушение воеводства Киевского, бывши уже на дороге в Сендомир, поспешно повернуло назад и, подкрепленное отрядом регулярного войска и надворными милициями Потоцких, встретило Козаков под Бердичевом, но оно было наголову разбито и рассеялось. Самусь занял воеводство Киевское по реку Ушь и угрожал границам двух соседних воеводств: Волынского и Подольского.

Между тем шляхта волынская была поспешно отозвана из-под Сендомира кастеляном волынским, Франциском JIe- духовским, человеком весьма популярным между дворянами и руководившим их мнением и действиями во всех Случаях. Во главе дворянского ополчения, подкрепленный надворны­ми хоругвями панов и небольшим отрядом регулярного вой­ска, Ледуховский выступил в поход против Самуся. На доро­ге, расположившись лагерем у города Заславля, Ледуховс­кий издал 16 октября универсал к воеводству Волынскому, в котором, объявляя о грозящей опасности со стороны Коза­ков и восстающих крестьян, он сповещает об учреждении под его председательством военного суда при войске, а так­же о том, что все заподозренные в участии в восстании, бу­дут судиться этим судом. Вследствие этого распоряжения, патрули, высылаемые Ледуховским, а также управляющие имениями шляхтичи стали задерживать и допрашивать про­езжих и арестовывать тех из них, которые казались им ско­лько-нибудь подозрительными. На следующий же день после издания универсала, передовым отрядом польского войска задержан был попавшийся ему на дороге человек в кресть-, янской одежде, желавший, как оказалось, избегнуть встречи с войском и не успевший в этом намерении. Когда он был приведен в лагерь, шляхтичи волынские узнали в нем Дани­ила Братковского; при обыске у него были найдены связки бумаг, между которыми оказалось несколько экземпляров сочиненного им воззвания к народу и несколько писем, дока­зывавших участие Братковского в козацком движении. Он был отдан под стражу. На первом же допросе в военном суде, 17-го октября, Братковский объявил, что воззвание и письма писаны им, что он действительно употреблял все зависящие от него УСИЛИЯ' для того, чтобы помочь козакам, но что сообщников своих он покажет только в таком случае, если его будут судить законным порядком, в гродском суде.

Таким образом, Братковский выигрывал, с одной сторо­ны, время, которым пользуясь, друзья его могли бежать, с другой стороны, он сам становился в более выгодные юриди­ческие условия. Если бы дело его было передано в гродский суд, то он имел бы право представить свидетелей и собрать показания в свою пользу; он мог быть выпущен на поруки под залог известной суммы, мог пользоваться правом аппе- ляции в люблинский трибунал и в королевский надворный суд; как дворянин, не подлежал пытке, наконец, участь его не была в руках ненавидящего его волынского дворянства. C другой стороны, Ледуховский, полагавший при установле­нии военного суда, что он будет иметь дело C посполитыми людьми, несмотря на авторитет, которым он пользовался в дворянской среде, не посмел отказать произвольно дворяни­ну, даже ненавистному для своих, в требовании законного суда. Он знал, как ревностно охраняются дворянские приви­легии, знал, что нарушение их, даже в этом исключительном случае, может навлечь на него всеобщее негодование и раз­рушить всю приобретенную им популярность. В нерешимос­ти он отдал приказание оставить Братковского под стражей, арестовать Григория Коссовича, войта межирецкого, имя ко­торого было упомянуто в документах, найденных у Братков­ского, и содержать их в тюрьме, впредь до дальнейшего ре­шения. После того он отправился в поход, дошел до границ воеводства, но, не встретив Козаков, которые направились между тем на Подолие, он возвратился назад и, созвав в Луцке сеймик воеводства Волынского, представил на нем от­чет о своих действиях и, между прочим, предоставил дело Братковского на суд сеймика. Тут, на сходке, состоявшейся 20 ноября, дворяне постановили: изъявить благодарность Ледуховскому за его действия, снабдить его нужными сред­ствами для продолжения войны с козаками, наконец, приз­нать, что они одобряют его поведение относительно Братков­ского и разрешают судить последнего военным судом.

Участь Братковского была, таким образом, решена. Ему предложили показать сообщников и призвать свидетелей в военный суд; он от этого решительно отказался, и потому 22-го ноября над ним состоялся следующий приговор, кото­рый приводим в буквальном переводе: «В деле между пуб­личным обвинителем, его милостию, Андреем Клодницким, истцом, и его милостию, паном Братковским, находящимся под стражею, ответчиком, суд военный, выслушав как даль­нейшее обвинение, подкрепленное письмами, сочинениями и другими доказательствами, так и защиту обвиненного, и точ­но сообразив все обстоятельства дела, постановляет: так как дворянин Братковский отказался представить свидетелей и требуемые от него объяснения, несмотря на дозволение и понуждение со стороны суда, и этим уже поступком доказал очевидно свое участие в измене козацкой; так как притом он сознается, что в Киеве и в других местах у Палея, где вместе с ним бывал и Самусь, и что в последнее время он возвра­щался из Хвастова; так как из его сочинения о греко-дизу- ницкой (sic) религии, из писем и других документов, писан­ных рукою обвиненного и найденных при нем, когда он, из­бегая встречи с нашим войском, был захвачен, переодетый, передовою стражею, явствует, что он ездил в Украину, по­буждаемый желанием отмстить за обращение в унию грече­ской религии, которая, по милости Божией, принята в единст­во и под сень католической церкви и, возвращаясь оттуда, воспламенил, сильнее, нежели можно бы даже предполагать, в пользу Палея и Самуся народ и чернь козацкую, и без то­го всегда склонную к неверности Речи Посполитой, и побу­дил оную к жестокому восстанию против той же Речи Поспо­литой, возбуждая в ней соболезнование над верою, якобы угнетаемою (чего на деле нет) поляками; то потому суд на­ходит необходимым подвергнуть обвиненного пытке через палача, дабы явственнее раскрыть все богопротивные дейст­вия подсудимого и обнаружить, кто еще был причастен к его безрассудному поступку; суд определяет, дабы он был тот­час же отослан в магистрат и дабы там пытка производи­лась в присутствии писаря, присяжных магистратских и во­енного судебного обвинителя».

Пытка существовала в польском законе до 1746 года и до этого же времени употреблялась почти повседневно на деле, как это доказывают многочисленные приговоры, внесенные в магистратские книги. Одного подсудимого можно было трижды подвергнуть пытке по одному делу, каждое пытание не могло продолжаться долее часа и для каждого требова­лся отдельный судебный приговор. В первый раз тело пытае­мого растягивали с большою силою веревками; во второй раз жгли его, кроме того, свечкою; в третий водили по телу раскаленным железом.

Братковскому предстояло выдержать все три степени пытки, в случае, если он не укажет своих сообщников;— он решился вынести их, и на первой пытке, несмотря на муче­ния, не сказал ни слова; от дальнейших испытаний спасла его сама судьба: физические силы его истощились, и судьи увидели, что он не будет в состоянии пережить второго сеан­са, и, таким образом, лишит их возможность предать смерт­ной каани. Потому 25 ноября, через 3 дня после, первого до­проса, суд военный издал следующий приговор:

«Суд военный, приступив к чтению показаний, отобранных от обвиненного посредством пытки в суде магистратском и сличив их с добровольными признаниями обвиненного, учи­ненными, как в суде, под Заславлем, так и перед разными частными лицами, и рассмотрев тщательно все обстоятель­ства дела, усматривает из них в подсудимом лишь явное упорство и закоснелость, так как, несмотря на очевидность своего преступления, он противоречил первоначальным сво­им показаниям. Потому суд считает нужным подвергнуть подсудимого вторичной пытке, через палача, с приложением огня {admoto igne). Однако же, обращая внимание на сла­бость сил обвиненного, суд, по милосердию, освобождает его от вторичной пытки, о чем и он сам, признавая себя достой­ным смертной казни, умоляет. Так как.гибель виновного не­обходима для охранения целости здешних воеводств, во вре­мя столь тяжелого козацкого восстания, то суд находит того же дворянина Братковского, за вышеупомянутый его без­божный поступок, достойным смертной казни, и за измену го­сударственную приговаривает его к обезглавлению. Для не­медленного исполнения сего приговора через палача суд во­енный отсылает подсудимого в Луцкий магистрат и приказы­вает судебному обвинителю наблюдать за исполнением при­говора. Город Луцк должен снабдить его всеми предметами, для казни необходимыми».

В следующее утро (26 ноября) Братковский «посеред рынку Луцкого, через ката, за семь разов, мордерско зостал стятый». Судьи, не щадившие ему оскорблений и истязаний, во время процесса, не дозволили ему перед смертью свида­ния с женою и детьми.

Так погиб последний дворянин — патриот Юго-Западно­го края, защищая свою веру и народность против фанатизма религиозного и сословного своих собратий — отступников.