ЗЕМЛЯ ИСЛАМА

Первая мировая война, которая столкнула друг с другом ведущие капи­талистические государства Запада и разрушила последние феодальные государства Востока, началась в единственном уголке Европы, которому абсолютизм никогда не был свойствен.

Тюркские завоеватели, которые вторглись в Восточную Анатолию в XI в., были пустынными кочевниками. Они достигли успеха в Малой Азии, что не удалось арабам, частично благодаря сходству климатиче­ской и географической среды полуострова с холодными и сухими цен­тральноазиатскими плоскогорьями, откуда они пришли: бактрийский верблюд, их основное транспортное средство, идеально подходил для Анатолийского нагорья, которое оказалось непроходимым для тропи­ческого арабского верблюда-дромадера¹.

отыми обитателями степей. Тюркские рабы -солдаты из Центральной Азии — служили династиям Аббасидов и Фатимидов с IX в. как в качест­ве рядовых, так и офицеров, зачастую самого высокого ранга. На сход­ство их роли с ролью германских приграничных племен в поздней Рим­ской империи часто обращают внимание. За 50 лет до битвы при Ман- цикерте сельджуки пришли в Персию и Месопотамию из своих оазисов в Туркестане, низвергнув слабеющее государство Бундов и создав Вели­кую Сельджукскую империю со столицей в Багдаде. Основная часть этих тюркских завоевателей быстро осели, составив профессиональную ар­мию и администрацию нового Султаната, который унаследовал и усво­ил существовавшие долгое время городские традиции «старого ислама», с пропитавшими его персидскими влияниями, передававшимися благо­даря наследию халифата Аббасидов. В то же время, однако, постоян­ная периферия неумиротворенных тюркских кочевников беспорядоч­ными атаками тревожила окраины новой империи. С целью подчинить эти нерегулярные силы и дисциплинировать их Алп Арслан отправил­ся на Кавказ и по пути нанес судьбоносное поражение византийской ар­мии при Манцикерте^[379]. Как мы уже знаем, за этой победой не последова­ло никакого организованного вторжения в Анатолию со стороны Сельд­жукского султаната: его военные интересы были направлены в другое место — в сторону Нила, а не Босфора. Результатами битвы при Ман­цикерте воспользовались тюркские пастухи; с этого времени они мог­ли практически без всякого сопротивления вторгаться во внутреннюю Анатолию. Эти приграничные воины не просто искали земли для сво­их отар; благодаря самоотбору, они, как правило, проникались мировоз­зрением гази - воинов, боровшихся за мусульманскую веру, которые от­рицали возможность примирения с неверными, что было характерно для государств традиционного ислама^[380]. Как только Анатолия была бла­гополучно занята, последующие волны миграции с XI по XIII в. воспро­извели тот же конфликт в Малой Азии.

вия в XIII в. Регион вновь превратился в мозаику мелких эмиратов и ко­чующих пастухов. Благодаря этой сумятице возник Османский султанат, который с 1302 г. становится доминирующей силой не только в Турции, но и во всем исламском мире.

Особая динамика, приводившая в движение Османское государство и возвысившая его над соперниками в Анатолии, состояла в уникальной комбинации принципов ислама газии традиционного ислама⁴. Волею су­деб государство оказалось у края Никейской равнины рядом с остатка­ми Византийской империи. Близость его границ к христианскому миру способствовала поддержанию религиозного и воинственного настрое­ния в предельном напряжении, в то время как другие эмираты, нахо­дившиеся во внутренних районах, были относительно расслаблены. Ос­манские правители с самого начала позиционировали себя как миссио­неры-гази в «священной войне» против неверных. В то же время через их территорию проходил самый главный сухопутный торговый путь в Малой Азии, что привлекало купцов и ремесленников, также как и уле­мов (богословов), которые были необходимыми социальными элемен­тами для традиционного исламского государства, в основе которого ле­жали некочевые, невоенные институциональные элементы. Непрерыв­ные войны, которые Османский султанат вел с 1300 по 1350 г., привели к объединению сложной законодательной и административной систе­мы городов традиционного ислама с военным и прозелитическим рве­нием приграничных гази.Вместе с тем основные стимулы его развития по-прежнему включали погоню за землями, которая была движущей си­лой первоначального тюркского завоевания Анатолии⁵.

♦Wittek R The Rise of the Ottoman Empire. P. 37-46. Анализ Виттеком двойственно­сти принципов Оттоманского государства является косвенным отражением известного разделения Ибн Халдуном истории ислама на различные перио­ды: кочевой асабииия (характеризующийся религиозным рвением, социаль­ной солидарностью и значимостью военной силы) и городской фарах или диа (отличающийся экономическим процветанием, административной сложно­стью и культурным досугом), которые, как он считал, были несочетаемыми — городская цивилизация не была способна противостоять завоеванию кочев­никами, кочевая община оказывалась неспособной изжить городскую корруп­цию, что привело к историческим циклам формирования и дезинтеграции государства. Оценку Оттоманского государства Виттеком можно воспринять как тонкую трансформацию этой формулы: в Тюркском государстве эти два противоречивых принципа исламского политического развития впервые ока­зались в ситуации структурной гармонии.

5 Werner. Е.Die Geburt einer Grossmacht — Die Osmanen. Rig, 95. Работа Верне­ра—главное марксистское исследование роста Оттоманской силы; его крити­ка невнимания Виттека к захвату земель, лежавшего в основе раннего Осман-

33θ

ная экспансия также была процессом экономической и демографиче­ской колонизации.

Взрывоопасный потенциал этой политической формулы вскоре по­чувствовали в христианской Европе. Триумфальное продвижение турец­ких армий по Балканам, вглубь полуострова, и окружение Константи­нополя в итоге хорошо известны. В 1354 г. турки захватили Галлиполи. В 1361 г. был занят Адрианополь. В 1389 сербские, боснийские и болгар­ские силы были разбиты на Косовом поле, что прекратило дальней­шее сопротивление славян в большей части региона. Вскоре после это­го были захвачены Фессалия, Морея и Добруджа. В 1396 г. крестовый поход, организованный для того, чтобы приостановить продвижение турок, был разгромлен под Никополем. Короткая передышка наступи­ла, когда армия Баязета, занимавшаяся присоединением мусульманских эмиратов в Анатолии, столкнулась с разгромившими регион полчища­ми Тамерлана и сама была разбита у Анкары, в основном из-за того, что ее контингент газидезертировал, считая такую войну богопротивным и братоубийственным делом.

ского экспансионизма, однако, поддержана исследованием турецкого истори­ка Омера Баркана.

* Wittek Р.De la Defaite d'Ankara a la Prise de Constantinople (un demisiecle d'histore ottomane) //Revue des Etudes Islamiques. 1948. Vol. I. P 1-34.

Затмевая своего ближайшего европейского соперника, Сулейман I полу­чал доходы, вдвое превосходившие доступные Карлу V.

Какова же была природа этого азиатского колосса? Его контуры со­ставляют необычный контраст с очертаниями современного ему евро­пейского абсолютизма. Экономическое основание османского деспотиз­ма состояло в практически полном отсутствии частной собственности на землю^[381].

тут светского правления включал военный и бюрократический аппара­ты империи. Его верхушка рекрутировалась главным образом из бывших рабов-христиан, костяк которых попал в нее благодаря изобретению дев- ширме. Этот институт, созданный примерно в 1380-х гг., был самым замет­ным проявлением взаимопроникновения принципов газии традицион­ного ислама, которые в целом определяли оттоманскую систему власти¹¹. Был введен ежегодный отбор мальчиков из христианских семей покорен­ного населения Балкан. Оторванных от родителей детей посылали в Кон­стантинополь или Анатолию и воспитывали как мусульман, обучали для работы на командных должностях в армии или администрации, в качест­ве непосредственных представителей султана. Таким способом была при­мирена традиция гази—религиозного обращения и военной экспансии— со старой исламской традицией терпимости и сбора дани от неверных.

Набор девширме обеспечивал от і до 3 тысяч рекрутов в год для свет­ских учреждений. К ним добавлялись 4-5 тысяч плененных в войнах или купленных за границей. Все они проходили через тот же процесс обуче­ния для последующего возвышения и службы¹². Этот корпус рабов сул­тана составлял верхушку бюрократии империи, от канцелярии Велико­го визиря до провинциальных бейлербеев и санджакбеев, а также всю постоянную армию Порты, состоявшую из особой столичной кавале­рии и знаменитых янычар, из которых формировались элитные пехот­ные и артиллерийские войска Оттоманской империи. (Поначалу одной из ключевых функций девширме было обеспечение армии дисциплини­рованными и надежными пехотинцами в эпоху, когда доминирование ка­валерии в военных действиях повсюду в мире подходило к концу, а кон­ные тюрки не очень подходили для трансформации в профессиональ­ную пехоту.) Удивительный парадокс совместного с рабами управления, немыслимый для европейского феодализма, имеет свое разумное объ­яснение в социальной системе османского деспотизма¹³. Существова-

Time of Suleiman the Magnificent. Cambridge USA, 1913. P.36-38. Принятие этих терминов последующими учеными критиковалось в: Itzkowitz N. Eighteenth Century Ottoman Realities //Studia Islamica. 196г. XVI. P. 81-85. но без обоснова­ния критики их использования применительно к XVI в.

11 См. работу: Vτyonis S. Isidor Glabas and Turkish Devshirme//Speculum. XXXI. 1956. July. N 3. P. 433-443. Ее автор установил современную датировку этого институ­та.

12 Inalcik Н.The Ottoman Empire. P 78; Stavrianos L. S. The Balkans Since 1453. New York, 1958. P 84. В виде исключения в Боснии девширме распространялось и на местные мусульманские семьи.

13 Оттоманская система, конечно, имела глубокие корни в предшествовавшей мусульманской традиции. Как нам предстоит убедиться, в истории ислама были прецеденты использования рабов как элитных гвардейцев и начальни-

ла структурная связь между отсутствием частной собственности на зем­лю и высокой ролью государственной собственности на людей. Коро­че говоря, поскольку чисто юридически понятие собственности было изъято из фундаментальной области основного богатства общества, по­стольку и традиционные дополнительные значения обладания людски­ми ресурсами оказались выхолощены и трансформированы. Так как вся земельная собственность принадлежала Порте, то и быть личной соб­ственностью султана не было более унизительным, «рабство» опреде­лялось отныне не как противоположность «свободе», а как близость до­ступа к императорской власти, которая предполагала как полное подчи­нение, так и огромные привилегии и власть. Таким образом, парадокс девширме изначально был в османском обществе совершенно логичным и функциональным.

В то же время институты светского правления состояли не только из рабских войск султана. Последние сосуществовали со слоем местных мусульманских воинов сипахов, которые занимали особое дополнитель­ное положение в системе. Эти верховые солдаты-мусульмане формиро­вали местную кавалерию в провинциях. Они были расположены на зе­мельных владениях султаната или тимарах (в некоторых случаях это мог­ли быть более крупные единицы—зиаметы), с которых они имели право собирать строго определенные подати в обмен на военную службу. До­ход от тимара определял масштаб обязательств его владельца: на каждые 3 тысячи асперов (денежная единица) тимариот должен был выставлять дополнительного всадника. Впервые введенный Мурадом I в 1360-х гг., он насчитывал к 1475 г. 22 тысячи сипахов в Румелии и 17 тысяч в Анато-

ков. Исторические условия правления дворцовых войск состояли в отсутствии использования рабского труда в доминирующей сфере производства — сель­ском хозяйстве. Страны мусульманского мира традиционно импортирова­ли рабов, главным образом, для домашних работ и для сокращения расходов, и они всегда резко отличались от привилегированных воинов-рабов. Толь­ко в Южном Ираке (исключительный случай) при Аббасидах рабство доми­нировало в аграрной экономике, но это был относительно недолгий пери­од, который спровоцировал восстания зинджей в IX в. В турецкой империи земли в некоторых поместьях, находившиеся за пределами обычной земель­ной системы, обрабатывались иностранными издольщиками, захваченны­ми во время войн или купленными; но эта немногочисленная рабочая сила превратилась в обычных крестьян в течение XVI в. В то же время предусмот­ренная законом монополия османских султанов на землю также основыва­лась на более ранних исламских традициях времен первых арабских завоева­ний Среднего Востока. Две характеристики турецкой системы, обсуждаемые ранее, таким образом, были не произвольным или изолированным феноме­ном, а кульминацией долгого и последовательного исторического развития, которого мы коснемся далее.

лии, где размеры тимаров, как правило, были меньше^[385][386]. Общий кавале­рийский резерв, мобилизованный через эту систему, мог быть, конеч­но, гораздо больше. Существовала постоянная конкуренция за тимары. в европейских приграничных областях империи. Помимо других, тима- рами вознаграждали за службу наиболее успешных янычар. Эта система никогда полностью на распространялась Портой на отдаленные араб­ские земли, захваченные в XVI в. на задворках империи, где она могла позволить себе обходиться без кавалеристов, необходимых лишь на гра­ницах с христианскими землями и в турецких внутренних районах, рас­положенных неподалеіу. Поэтому провинции в Египте, Багдаде, Басре и в Персидском заливе не имели тимаров, однако в них были располо­жены гарнизоны янычар, и провинции ежегодно выплачивали опреде­ленную сумму налогов в центральное казначейство. Эти регионы игра­ли гораздо более важную экономическую, нежели военную роль в импе­рии. Первоначальная ось османского порядка пролегала через проливы, и именно институты, которые доминировали в сердце страны — в Руме- лии и Анатолии, особенно в Румелии, определяли его основную форму.

Тимариоти и займы в Османской империи были наиболее близки ана­логичному классу рыцарства. Но поместья-тмлмфы. не были подлинными феодальными владениями. Хотя сипахи осуществляли определенные ад­министративные и полицейские функции для султаната на его террито­риях, у них не было феодальных полномочий или феодальной юрисдик­ции над крестьянами, которые работали в их тимарах. Тимариотине иг­рали практически никакой роли в сельскохозяйственном производстве, они не были включены в аграрную экономику. В действительности, кре­стьяне имели право неприкосновенности наследственной собственно­сти на участки, которые они обрабатывали, в то время как тимариоти его не имели. Тимары не наследовались, и с появлением каждого ново­го султана их доли перегруппировывались, чтобы они не закреплялись в своих владениях. Тимары были ближе к системе византийской иронии, которая юридически и этимологически предшествовала им; они были гораздо меньше по размеру и строже контролировались из центра, чем греческая система до них1⁵. В Османской империи они составляли менее половины обрабатываемых земель в Румелии и Анатолии, оставшаяся часть которых (за исключением вакуфних земель) использовалась непо­

средственно для нужд султана, императорской семьи, высокопоставлен­ных придворных чиновников^[387]. Таким образом, слой тимариотов в ту эпоху находился в подчиненном положении в экономическом и полити­ческом смысле, хотя и был важным компонентом системы управления.

«Исламский институт» стоял немного в стороне от военно-бюрокра­тического комплекса системы управления. Его составляли религиозные, правовые и образовательные структуры государственного аппарата, ко­торые, естественно, управлялись (за некоторыми исключениями) орто­доксальными местными мусульманами. Судьи кади, теологи улемы, пре­подаватели медресе и многие другие религиозные должностные лица вы­полняли существенные идеологические и юридические задачи в системе Османского господства. На вершине исламского института находился муфтий Стамбула, или шейх-улъ-ислам, верховный религиозный деятель, который толковал священные законы шариата для верующих. Исламская доктрина не допускала разделения между Церковью и государством; эти понятия едва ли имели какое-либо значение для нее. Османская империя стала первой мусульманской политической системой, создавшей особым образом организованную религиозную иерархию с духовенством, срав­нимым с любой Церковью. Более того, эта иерархия обеспечивала го­сударственный аппарат ключевым юридическим и гражданским пер­соналом; кади, которые рекрутировались из улематов, были опорой ос­манской администрации в провинциях. Таким образом работала новая смесь из газии традиционного ислама. Религиозное рвение первого про­явилось в фанатичном обскурантизме турецкого улемата, в то время как социальное значение второго определялось его сильной интеграцией в государственный аппарат султаната. Одним из следствий было право шейха-улъ-ислама при определенных обстоятельствах блокировать ини­циативы Порты, ссылаясь на нормы шариата, официальным защитни­ком которых он являлся^[388][389]. Это формальное ограничение полномочий султана было в определенном смысле противовесом системе власти, воз­никшим в Османской империи путем создания профессионального кле­рикального аппарата. Оно никоим образом не отменяло политического деспотизма, осуществляемого султаном в своих владениях, что полно­стью соответствует определению Вебером наследственной бюрократии, при которой правовые проблемы всегда становятся просто вопросами администрации, ограниченной установившимися традициями^.

С учетом того, что вся обрабатываемая территория империи счита­лась собственностью султана, главной внутренней целью деятельно­сти Оттоманского государства, предопределявшей организацию и раз­деление управления, была налоговая эксплуатация владений империи. С этой целью население делилось на османский правящий класс, включав­ший светский и исламский институты, и класс подданных райя, состояв­ший как из мусульман, так и из неверных. Значительное число последних были крестьянами, христианами по вероисповеданию, жившими на Бал­канах. При Оттоманском правлении никогда не предпринимались по­пытки принудить христианское население Балкан к массовому переходу в другую веру. Для этого надо было бы отвергнуть экономические преиму­щества существования немусульманского класса райя, который в соответ­ствии с устоями традиционного ислама и шариата выплачивал особые на­логи, не распространявшиеся на подданных мусульман; это был прямой конфликт между толерантностью, ориентированной на получение нало­гов, и миссионерскими попытками склонить к обращению в другую веру. Девширме, как мы видели, разрешало конфликт, отбирая дань детьми для исламизации, сохраняя оставшемуся христианскому населению его тра­диционную веру и традиционную плату за нее. Все христиане райя долж­ны были платить особую подушную подать султану и десятину для обеспе­чения работы улемата. Кроме того, те крестьяне, которые возделывали земли в тимарах и зиаметах, должны были платить денежный налог дер­жателям этих земельных владений. Уровень этих налогов строго опреде­лялся Портой и не мог быть произвольно изменен тимариотом или зай­мом. Арендаторам даровалось право неприкосновенности имущества для обеспечения стабильности налоговых поступлений, они были защищены от чрезмерных поборов землевладельцев, чтобы предотвратить уход из­лишков куда-либо за исключением центра империи. Барщина, которая су­ществовала во времена правления христианских князей, была сокращена или отменена¹⁹. Право крестьян менять место жительства контролирова-

сформулировал, «султанизма»: Economy and Society. Vol. III. Р. 1020. В то же время он делал оговорку, что даже самый неограниченный личный деспотизм всегда действовал в ограниченных традициями идеологических рамках: «Там, іде прав­ление главным образом традиционное, даже если оно осуществляется автоном­но правителем, облеченным добродетелями, оно будет называться наслед­ственной властью; там где оно осуществляется в основном на основе личного усмотрения, оно будет называться султанизмом.Порой кажется, будто сул- танизм не сдерживается традицией, но это, конечно, не так. Нетрадиционный элемент не объясняется объективными терминами, он состоит исключительно в предельном развитии личного усмотрения правителя. Это то, что отличает его от любой формы рациональной власти. Economy and Society. Vol. I. Р. 232.

19 Кодекс Душана обязывал сербского крестьянина работать на земле своего хозяи-

лось, хотя не отменялось полностью; на практике, напротив, конкурен­ция между тимариотами за рабочую силу способствовала неформальной мобильности на землях. Таким образом, в течение XV-XVI вв. положение балканских крестьян изменилось: вместо растущей крепостной зависи­мости и феодальной эксплуатации под управлением христианских фео­далов они оказались в социальных условиях, во многих отношениях па­радоксальным образом более мягких и свободных, нежели те, что суще­ствовали где-либо еще в Восточной Европе в то время.

Судьба балканских крестьян отличалась от выпавшей на долю их тра­диционных хозяев. На начальном этапе турецкого завоевания группы местных аристократов-христиан переходили на сторону османов, часто воюя на их стороне в качестве союзников-данников и наемников. Колла­борационизм имел место в Сербии, Болгарии, Валахии и на других тер­риториях. По мере консолидации оттоманской императорской власти в Румелии остаткам автономии этих вельмож пришел конец. Некоторые обратились в мусульманство и стали частью османского правящего клас­са, главным образом в Боснии. Некоторым были дарованы тимары на но­вых сельскохозяйственных районах без обращения в другую веру. Но хри­стианские тимариоты были немногочисленными, их владения и доходы были скромными по размеру. В течение нескольких поколений они пол­ностью исчезли²⁰. Таким образом, на территории большей части Балкан местная знать была вскоре уничтожена. Этот фактор оказал огромное влияние на последующее социальное развитие региона. Только за Дуна­ем, в Валахии, Молдавии и Трансильвании султанат никогда не осуще­ствлял прямой оккупации или управления. В Валахии и Молдавии недав­но сформировавшемуся классу румынских бояр, который сам только по­дошел к фазе политического объединения и экономического угнетения местного крестьянства, было разрешено сохранить свои земли и власть на местном уровне, но при этом он выплачивал Стамбулу тяжелую еже­годную дань в натуральной форме. В Трансильвании мадьярским зем­левладельцам оставили власть над населением, этнически не родствен­ным им — над румынами, саксонцами и секеями (Szekler}.Во всех осталь­ных регионах Юго-Восточной Европы приход османов очистил Балканы от местной знати. Окончательные результаты этих глубоких изменений в местных социальных системах были сложными и противоречивыми.

на два дня в неделю. По данным Иналджика, при османском правлении райя должны были сипахам три трудовых дня в год: The Ottoman Empire. Р. 13. Его собственный последующий расчет работы на держателей тимаров не соответ­ствует этим очень низким требованиям (с. 111-112). Однако нет причины сомне­ваться в относительном улучшении положения балканского крестьянства.

20 Inalcik Н.Ottoman Methods of Conquest //Studia Islamica. 1954. Vol. II. P. 104-116.

С одной стороны, как мы видели, это привело к определенному улуч­шению материальных условий жизни крестьянства после турецкого за­воевания. Дело было не только в снижении сельскохозяйственных сбо­ров и налогов; длительный мир на покоренном османами юго-востоке позади линии фронта, проходившей в Центральной Европе, освободил село от проклятия постоянной войны между аристократами. С другой стороны, социальные и культурные результаты полного уничтожения местного правящего класса были несомненно регрессивны. Балканские аристократы эксплуатировали крестьянство более жестоко, чем осман­ская администрация времен расцвета. Но сам по себе состав этой зе­мельной аристократии конца Средневековья и начала Нового времени представлял собой очевидный исторический прогресс для этих непово­ротливых социальных систем, он свидетельствовал о разрыве с клано­выми принципами организации, племенной фрагментацией и рудимен­тарными культурными и политическими формами, сопутствующими им. Ценой этого прогресса была классовая стратификация и рост экономи­ческой эксплуатации. Балканские государства эпохи позднего Средне­вековья были известны своей слабостью и уязвимостью. Но их кризис накануне турецкого вторжения не означал, что у них не было потенциа­ла для развития: модель «фальстарта» и последующего восстановления была типичной для Европы (западной и восточной) эпохи раннего фео­дализма, как мы видели, и обычно она принимала форму преждевре­менно централизованных административных структур, именно таких, какие развивались на Балканах в эпоху позднего Средневековья. Уни­чтожение местного землевладельческого класса турками исключило та­кую внутренне обусловленную динамику Напротив, ее главным куль­турным и политическим результатом было реальное возвращение сель­ского населения Балкан к клановым институтам и партикуляристским традициям. Так, на сербских землях, где этот феномен подробно изучен, племена, правитель-кнгз и сообщество родственников задруга, которые находились в процессе быстрого исчезновения накануне османского за­воевания, теперь возродились в качестве доминирующей единицы со­циальной организации в сельской местности^[390]. Общее возвращение

к патриархальному локализму сопровождалось значительным падени­ем уровня грамотности. Культура покоренного населения стала в основ­ном монополией православного духовенства, чья сервильность перед турецкими правителями соперничала только с его невежеством и пред­рассудками. Города потеряли свое торговое и интеллектуальное значе­ние, став военными и административными центрами османской систе­мы, заселенными турецкими ремесленниками и лавочниками²². Таким образом, хотя огромное число сельских жителей материально выигра­ли от первоначальных эффектов турецкого завоевания, так как оно при­вело к уменьшению объема излишков, отбираемых у непосредственных производителей в сельской местности, оборотной стороной того же са­мого исторического процесса были остановка местного социального развития по направлению к более развитому феодальному порядку, воз­вращение к дофеодальным патриархальным формам и длительный за­стой всей исторической эволюции на Балканском полуострове.

Однако азиатские провинции турецкой империи переживали период возрождения и прогресса во время апогея османского могущества в XVI в. В то время как Румелия оставалась главным театром военных действий для армий султана, Анатолия, Сирия и Египет пользовались преимущества­ми мира и единства, принесенного на Ближний восток османским завое­ванием. Отсутствие безопасности, вызванное упадком мамлюкских госу­дарств в Леванте, сменилось строгим и централизованным управлением, благодаря которому были пресечены грабежи и стимулирована регио­нальная торговля. Позднесредневековый спад в сирийской и египетской экономиках, по которым ударили вторжение и эпидемии, сменился вос­становлением сельского хозяйства и ростом населения. Эти две провин­ции стали обеспечивать треть всех поступлений казначейства империй³.

ко разрушение и регресс или умиротворение и процветание в качестве итога османского завоевания. Например, с советскими интерпретациями можно озна­комиться в работе 3. В. Удальцовой (Удальцова 3. В. О внутренних причинах паде­ния Византии в XV в.//Вопросы истории. 1953. Июль. №7. С.іго). Статья опуб­ликована в честь 500-й годовщины падения Константинополя, автор сожалеет об этом и утверждает, что турецкое правление прямо привело к усилению экс­плуатации масс сельского населения. Турецкие взгляды отражены в работе: Іпаї- cik Н.L'Empire Ottomane//Actes du Premier Congres International des Etudes Bal- kaniques et Sud-Est Europeennes. Sofia, 1969. P 81-85. Противоречия между этими двумя тенденциями отмечены в работах участников этого конгресса, включая блестящие объяснения Джурджева, суммировавшего свои суждения в: Djur- djev В.Les Changements Historiques et Ethnique chez Les Peuples du Sud Apres la Conquete Turque. P 575-578.

22 Cm. Vucinich W. S. The Nature of Balkan Society under Ottoman Rule //Slavic Review. 1962. December. P 603, 604-605, 614.

23 Inalcik H. The Ottoman Empire. P 128.

Особо можно отметить демографический рост в Анатолии, который был явным признаком аграрного расширения: сельское население увеличи­лось, вероятно, на % в течение одного столетия. Процветала торговля как внутри восточных провинций, так и вдоль международных торго­вых путей, соединяющих Западную Европу и Западную Азию по Среди­земному и Черному морям. В хорошем состоянии поддерживались до­роги, вдоль них строились места для стоянок, для борьбы с пиратством воды патрулировались османским флотом. Специи, шелк, хлопок, рабы, бархат, квасцы и другие товары перевозились на кораблях и каравана­ми по территории империи в огромных количествах. Ближневосточная транзитная торговля процветала под защитой Порты с выгодой для Ос­манского государства.

Это торговое процветание, в свою очередь, привело к росту городов. Население городов, по всей видимости, почти удвоилось в XVI в.²⁴ Ос­манское общество в период его расцвета создало несколько преуспеваю­щих центров мануфактурного производства в Бурсе, Едирне и других го­родах, где производился или перерабатывался шелк, бархат и другие экс­портные товары25. Завоевав Византию, Мехмет II стал проводить более просвещенную политику, чем императоры династии Комнинов или Па­леологов, отменив венецианские и генуэзские торговые привилегии и введя очень мягкую протекционистскую пошлину для стимулирования местной торговли. В течение столетия турецкого правления население самого Стамбула увеличилось с 40 до 400 тысяч человек. В XVI в. это был самый большой город в Европе.

Однако экономический рост империи во времена ее господства имел вполне определенные с самого начала границы. Аграрное возрождение азиатских провинций в XVI в. не сопровождалось серьезными техниче­скими усовершенствованиями в сельском хозяйстве. Самая значитель­ная инновация в сельской местности на Ближнем Востоке в раннее Но­вое время — начало выращивания американской кукурузы — была внед­рена в более поздний период, когда уже начался общий закат империи. Демографический рост в Анатолии можно связать в большей степени с восстановлением мира и оседанием племен кочевников, так как стаби­лизация Османского правления позволила сельским поселениям снова

24 Barkan О. L. Essai sur les Donnees Statistiques des Registres de Recensement dans L’Empire Ottomane aux XVIe Siecles∕∕Journal of the Economic and Social Histo­ry of the Orient. Vol. I. Pt. 1.1957. August. R 27-28; помимо макроцефалии самого Стамбула (сопровождавшегося упадком Халеба и Дамаска) население 12 пред­ставленных провинциальных городов выросло примерно на 90% в XVI в.

25 Inalcik Н.Capital Formation in the Ottoman Empire ∕∕The Journal of Economic His­tory. XXIX. 1969. № I. March. P 108-119.

расширяться после поздневизантийской депопуляции. Они вскоре до­стигли предельных границ, так как доступность земель на существующем уровне техники была исчерпана. В то же время восстановление торгов­ли в империи не обязательно находило адекватное отражение в деятель­ности местных мануфактур или даже важности местных купцов. Огра­ничения, наложенные султанатом, влияли на особенности городской экономики и управление османскими землями. Ни провинциальные ма­стерские, ни крупный капитал, ни возникавшая время от времени озабо­ченность отдельных правителей не могли изменить враждебного отно­шения османского государства к городам и промышленности. Исламские политические традиции не включали понятия городских свобод. Города не имели корпоративной или муниципальной автономии: фактически в юридическом смысле они не существовали вовсе, «так как там не было государства, были лишь правитель и его доверенные лица, не было судов, были лишь судья и его помощники, там не было и города, был лишь кон­гломерат семей, кварталов и гильдий, каждая со своими руководителя­ми или лидерами»²⁶. Другими словами, города были беззащитны перед волей Повелителя правоверных и его слуг. Официальное регулирование цен на товары и принудительная закупка сырья обеспечивали контроль над городскими рынками. Государство внимательно следило за гильдия­ми ремесленников, что усиливало их технический консерватизм. Более того, султанат почти всегда выступал против интересов местных сооб­ществ купцов в городах, на которых улемат взирал со стойким подозре­нием, а городские низы ненавидели. Экономическая политика государ­ства имела тенденцию к дискриминации крупного торгового капитала и к оказанию покровительства мелкому производству с его архаичными гильдиями и религиозным фанатизмом. В типичном турецком городе в итоге доминировали вялые, косные и отсталые простолюдины (menu peuple),которые препятствовали инновациям или накоплению. Приро­да Османского государства не предполагала наличия защищенного про­странства, в котором могла бы развиваться турецкая торговая буржуазия, и с XVII в. торговые функции все больше переходили сообществам нему­сульманских меньшинств—грекам, евреям или армянам, которые, впро­чем, и ранее контролировали экспортную торговлю с Западом. Мусуль­манские торговцы и производители впоследствии ограничились в ос­новном содержанием мелких магазинов и ремесленных мастерских.

Даже на своем пике уровень османской экономики никогда не достигал степени развития, сопоставимой с османской политической системой. В основе движущих сил экспансии империи оставался ее непреклонно

военный характер. Идеологически структура турецкого доминирования не знала естественных географических границ. В османской космогонии планета была разделена на две части: «земля ислама» и «земля войны». «Земля ислама» состояла из территорий, населенных правоверными, по­степенно объединявшимися под знаменами султана. Земля войны вклю­чала оставшуюся часть мира, населенную неверными, чья судьба состоя­ла в том, чтобы быть покоренными солдатами пророка²⁷. На практике это означало христианскую Европу, у ворот которой турки основали свою сто­лицу. На протяжении всей истории империи, реальным центром тяже­сти для османского правящего класса была Румелия—сам Балканский по­луостров, а не Анатолия, родина турок. Именно отсюда армия за армией отправлялись на север, в «землю войны» для расширения исламских тер­риторий. Рвение, величина и искусство войск султана делали их непобе­димыми в Европе на протяжении двухсот лет после того, как они впервые высадились в Галлиполи. Кавалерия сипахов, которая выезжала в сезон­ные кампании или совершала неожиданные набеги, и отборная пехота, состоявшая из янычар, были смертоносным оружием османской экспан­сии в Юго-Восточной Европе. Более того, султаны без колебаний исполь­зовали христианские людские ресурсы и знания, другими способами, чем девширме, обеспечивавшее набор в пехотные батальоны. Турецкая артил­лерия была одной из самых лучших в Европе, и в ее создании для Порты участвовали западные инженеры-перебежчики. Благодаря опыту грече­ских капитанов и экипажей, турецкий флот вскоре соперничал с венеци- анским28. Жадно присвоив достижения европейских военных мастеров и ремесленников, османская военная машина на пике своего развития объединила качественные новинки лучших христианских армий с коли­чественной мобилизацией, выходившей далеко за рамки возможностей любого отдельного христианского государства. Лишь коалиции могли со­противляться ей вдоль дунайских границ. Только при осаде Вены в 1529 г. испанские и австрийские пики смогли противостоять саблям янычар.

Со времени остановки экспансии, однако, постепенно начался упа­док турецкого деспотизма. Закрытие османских границ в Румелии при­вело к цепочке последствий для самой империи. По сравнению с абсолю­тистскими государствами Европы конца XVI в. и начала XVII в., она была отсталой в коммерческом, культурном и технологическом смыслах. Она проложила себе путь в Европу через ее самое слабое место с точки зре­ния обороны—хрупкие социальные редуты позднесредневековых Бал­кан. Вступив в противостояние с более сильными и представительны-

27 Gibb В.Islamic Society and the West. Vol. I. Pt. I. P 20-21.

2® Конкретнее об использовании европейских мастеров и ремесленников Портой см.: Mousnier R. Les XVIe et XVIIe Siecles. Paris, 1954. P. 463-464, 474.

З51

ми монархиями Габсбургов, она оказалась в конечном итоге неспособ­на доминировать как на суше (Вена), так и на море (Лепанто). Начиная с эпохи Возрождения европейский феодализм порождал торговый ка­питализм, который не мог быть воспроизведен ни одним азиатским дес­потизмом, и менее всего на это была способна Порта, с ее полным от­сутствием изобретений и презрением к мануфактурам. Остановка турец­кой экспансии предопределялась постоянно растущим экономическим, социальным, политическим превосходством «земли войны». Для «зем­ли ислама» результаты этой перемены в соотношении сил были много­образными. В основе структуры османского правящего класса лежали не­скончаемые военные завоевания. Именно они позволяли аномальное до­минирование в государственном аппарате элиты, состоявшей из рабов немусульманского происхождения. Пока границы отодвигались благода­ря походам османских армий, необходимость и рациональность янычар­ского войска и девширме подтверждала практика: победы при Варне, Бел­граде, Мохаче и на Родосе были их заслугой. Именно это устройство сде­лало возможным первоначально низкий уровень эксплуатации сельского населения на Балканах и строгий централизованный контроль над ним. Османский класс мог ожидать богатства за счет экстенсивных захватов все большего количества территорий в «земле войны», так как новые ти- мары и зиаметы появлялись по мере продвижения на север. Социальные механизмы трофеев были основой неизменного единства и дисциплины турецкого государства эпохи расцвета.

Однако когда территориальная экспансия прекратилась, медленный разворот всей огромной структуры стал неизбежным. Привилегии чуж­дых рабских войск, лишенных их военных функций, постепенно стали не­стерпимыми для доминирующего класса империи, который, в конце кон­цов, использовал свою неповоротливую силу для нормализации системы и возвращения себе руководства политическим аппаратом светского прав­ления. Избыточное сельское население, которое ранее призывалось на во­енную службу в качестве наемников в армии Порты, обратилось к восста­ниям и разбою, как только военная машина перестала их использовать. К тому же прекращение экстенсивного приобретения земель и богатств неизбежно вело к более интенсивным формам эксплуатации в пределах границ турецкой власти за счет покоренного класса райа. История Осман­ской империи конца XVI - начала XIX в. состоит главным образом в дезин­теграции центрального имперского государства, консолидации провинци­ального землевладельческого класса и ухудшении положения крестьянства. Этот длительный временной процесс, в котором были свои временные по­литические и военные успехи и восстановления, проходил вовсе не в усло­виях изоляции Балкан от остальной части европейского континента. Он, напротив, был углублен и усилен международным воздействием европей-

ского экономического превосходства, в зависимость от которого Осман­ская империя, застоявшаяся в своем технологическом паразитизме и тео­логическом обскурантизме, все больше и больше попадала. От революции цен XVI в. и до промышленной революции XIX в. на балканское общество все больше и больше влияло развитие капитализма на западе.

Длительный упадок Османской империи предопределялся военным и экономическим превосходством абсолютистской Европы. В кратко­срочной перспективе наиболее тяжелые отступления пришлось испытать в Азии. Тринадцатилетняя война с Австрией (1593-1606) привела к доро­гостоящей ничьей. Но более длительные и разрушительные войны с Пер­сией, которые продолжались с краткими перерывами с 1578 по 1639 г., за­кончились разочарованием и поражением. Именно победоносная кон­солидация государства Сефевидов в Персии стала поворотным пунктом в судьбах Османского государства. Персидские войны, которые привели к окончательной потере Кавказа, нанесли удар по армии и бюрократии Порты. Анатолия—родина этнически турецкого населения империи, как мы видели, никогда не была ее политическим центром. Именно в Руме- лии в XIV-XV вв. была насаждена новая оттоманская социальная система, сформировались особая собственность на землю и военная администра­ция для обеспечения международных потребностей империи. Анатолия, напротив, сохранила более традиционную социальную и религиозную структуры с пережитками кочевнической и клановой организации в бей- ликах с внутренней и латентной враждебностью к космополитичной все­дозволенности Стамбула. Анатолийские тимары обычно были меньше и беднее, чем в Румелии. Местный класс сипахов, страдавший от расту­щих расходов на участие в сезонных кампаниях в связи с высокой инфля­цией конца XVI в., демонстрировал все меньший энтузиазм по отноше­нию к войне с единоверцами-персами. В то же время аграрная экспансия в сельской Анатолии прекратилась; существенное увеличение населения привело к появлению растущего класса безземельных крестьян или леван- датов (levandat)на нагорьях. Массово рекрутируемые провинциальными губернаторами в армию для нужд персидского фронта леваидаты приоб­ретали воинские умения, но не подчинение дисциплине. Напряженность, вызванная войнами, победы врагов на восточной границе постепенно низвергали гражданский порядок в Анатолии в состояние коллапса. Не­довольство тимариотов в сочетании с бедственным положением кресть­ян вылилось в серию громких мятежей, так называемых восстаний джела- ли, в 1594-1610 и 1622-1628 гг. В них смешались провинциальный бунт, бан­дитизм и религиозное возрождение^[391]. В эти же годы казачьи рейды через

Черное море увенчались оскорбительным успехом у Варны, Синопа, Траб­зона, казаки даже разграбили окраины Стамбула. В конечном итоге сипах- ские лидеры восстаний джелали в Анатолии были подкуплены, а их после­дователи левандаты репрессированы. Но урон настроениям в Османской империи, нанесенный распространением бандитизма и анархии в Анато­лии, был очень силен. В конце XVII в. еще слышались отзвуки восстаний джелали на селе, где умиротворение полностью так и не наступило.

Между тем в самой Порте расходы на длительное противостояние с Персией резко увеличились из-за растущей инфляции, пришедшей с запа­да. Поток золотых и серебряных слитков из Америки в Европу эпохи Воз­рождения дошел до турецкой империи к последним десятилетиям XVI в. Соотношение стоимости золота и серебра в османских владениях было ниже, чем на западе, делая экспорт серебряной валюты сюда высоко при­быльным для европейских торговцев, производивших расчеты золотом. Результатом массового ввоза серебра, естественно, стал резкий рост цен, которому султанат тщетно пытался противостоять, понижая стоимость аспера. За 1534-1591 гг. доходы казначейства снизились вдвое³⁰, в результа­те чего годовые бюджеты находились в состоянии постоянного и глубоко­го дефицита, тогда как войны с Австрией и Персией затягивались. След­ствием этого явился гигантский рост налогового давления на всех поддан­ных империи. Заі574~і6зо гг. налоги райа, выплачиваемые христианским крестьянством, увеличились в 6 разЗ¹. Эти меры, однако, смогли лишь вре­менно облегчить ситуацию, в которой сам государственный аппарат де­монстрировал признаки углублявшихся дискомфорта и кризиса. Войска, состоявшие из янычар, и слой девширме, которые формировали верхушку аппарата Оттоманской империи во время правления Мехмета II, одними из первых продемонстрировали симптомы общего разложения. В начале XVI в., во время правления Сулеймана I, янычары добились права женить­ся и воспитывать детей, что первоначально было им запрещено. Естест­венно, это увеличило стоимость их содержания, которая и так возросла вследствие инфляции, вызванной притоком серебра из Западной Евро­пы благодаря средиземноморской торговле империи, которая фактиче­ски не создавала собственных мануфактур. С1350 по ібоо г. жалованье яны­чар увеличилось в 4 раза в постоянно девальвировавшихся турецких сереб­ряных асперах, а цены выросли в целом в іо разЗ². В результате янычарам,

Р 372-374; The Ottoman Empire 1617-1648∕∕The New Cambridge Modern History. Vol. IV. P 627-630.

30 Cm. Inalcik H. The Ottoman Empire. P49.

3* Inalcik H. L^,Empire Ottomane. P 96-97.

32 Stavrianos L. The Balkans since 1453. P 121; Lewis B. The Emergence of Modem Turkey.

P 28-29.

чтобы они могли себя обеспечить, было разрешено заниматься ремеслами и торговлей в те периоды, когда они не участвовали в военных действиях. В1574 г., при вступлении на престол Селима II, они добились права записы­вать своих сыновей в полки янычар. Так профессиональная, отобранная по способностям военная элита постепенно трансформировались в на­следственное полуремесленное ополчение. Вместе с этим падала и ее дис­циплина. В1589 г. поднятый янычарами мятеж с требованием увеличения содержания повлек за собой отстранение от должности Великого визиря и создание модели, которая легко вписалась в политическую жизнь Стам­була; в 1622 г. в результате восстания янычар был свергнут первый султан. Между тем ослабление герметичной ранее изоляции слоя девширме от ос­тальной части османского правящего класса предсказуемо привело и к раз­ложению особой идентичности девширме. Во время правления Мурада III в конце XVI в. местные мусульмане получили право вступать в янычары. Наконец, к периоду правления Мурада IV в 1630-х гг. рекрутские наборы девширме вовсе прекратились. Однако подразделения янычар по-прежнему имели право на освобождение от налогов и обладали другими традицион­ными привилегиями. Таким образом, со стороны мусульманского населе­ния существовал постоянный спрос на включение в их ряды, а обществен­ные беспорядки периода восстаний джелали привели к распространению гарнизонов янычар в провинциальных городах империи для поддержания внутренней безопасности. Таким образом, с середины XVII в. янычары превращались во все более крупные подразделения полуобученных и не­обученных городских ополченцев, многие из которых теперь проживали не в казармах, а в своих торговых помещениях или мастерских, будучи мел­кими торговцами и ремесленниками (при этом их членство в гильдиях ча­сто понижало стандарты ремесленного производства), в то же время наи­более процветающие из них получали права на местные земли. Ценность янычар в военном смысле вскоре стала минимальной: их главной полити­ческой задачей в столице было формирование фанатичной ударной силы для нетерпимых улемов или дворцовых интриганов.

Между тем система тимаров не менее сильно деградировала. В свя­зи с модернизацией европейского оружия и комплектованием постоян­ных армий в христианских государствах легкая кавалерия, обеспечивае­мая сипахами, устарела в военном отношении: вынужденность летних походов кавалеристов-тимариотов, ослабление силы их духа на полях сражений из-за понижения доходов—все это делало их неравными про­тивниками германских стрелков-фузилеров с их мощными огневыми возможностями. В условиях коррупции в Стамбуле государство все боль­ше и больше выделяло тимары высокопоставленным чиновникам для их личного использования, не связанного с военной службой, или про­сто возвращало их в казну. Результатом стало резкое падение эффектив­

ности сипахов к началу XVII в. С тех пор оттоманские армии начали за­менять их в основном на оплачиваемых мушкетеров или подразделений секбанов—первоначально нерегулярных провинциальных наемников, те­перь ставших главными военными формированиями империи^{[392][393][394]}. В соче­тании с экономической рецессией в большей части Восточного Среди­земноморья, содержание войск секбанов как постоянной силы усилило и монетизировало налоговое бремя на османских территориях. В Ана­толии исчерпались земельные ресурсы, пригодные для обработки. Был утерян контроль над торговлей специями и шелком, который перешел к английским и голландским судам, торговавшим в Индийском океане, обогнув Османскую империю. С другой стороны, Египет с его хорошо развитым традиционным сельским хозяйством34 постепенно возвращал­ся под контроль местных мамелюков. Финансовые и политические про­блемы государства сопровождались деградацией правящей династии. В течение XVII в. калибр правителей империи, деспотическая власть которых ранее осуществлялась довольно умело, резко упал из-за внедре­ния новой системы наследования. Начиная с 1617 г. трон султана перехо­дил к самому старшему мужчине из рода Османов, который, как правило, был изолирован с рождения в «клетке принцев», золоченом каземате, фактически созданном для доведения до патологической неуравнове­шенности или слабоумия. Такие султаны были не в состоянии осуще­ствлять контроль или обратить вспять постоянно ухудшавшуюся ситуа­цию в своем государстве. Именно в этот период с помощью интриг шейх- улъ-ислам начал вторгаться в систему принятия политических решенийз⁵, которая становилась все более коррумпированной и нестабильной.

Тем не менее Османская империя доказала свою способность на по­следний крупный бросок в Европу во второй половине XVII в. За пора­жением в Персидских войнах, беспорядками анатолийских грабежей, оскорбительными казачьими рейдами, деморализацией янычар после­довало эффектное, хотя и недолговременное возрождение Порты. В пе­риод пребывания на посту визиря Кёпрюлю с 1656 по 1676 г. энергичная и жесткая администрация была восстановлена в Стамбуле. Османская финансовая система была укреплена благодаря насильственным займам и дополнительным поборам; расходные статьи были урезаны за счет со­кращения синекур; была произведена модернизация системы обучения и снаряжения постоянной пехоты; определенная польза была извлече­на из все еще эффективной татарской кавалерии на Черноморском теат­

ре военных действий. Одновременный упадок режима Сефевидов в Пер­сии уменьшил напряженность на востоке и позволил Турции нанести последний удар по Западу. Дунайские княжества, чьи правители стано­вились все более непокорными, были приведены в состояние повинове­ния. Двадцатилетняя война с Венецией успешно завершилась аннексией Крита в 1669 г. В 1672 г., мобилизовав конные подразделения Крымского ханства, османские силы отобрали Подолье у Польши. В течение следую­щего десятилетия велась длительная и жестокая война с Россией за об­ладание Украиной. В конечном итоге этот конфликт завершился после почти полного опустошения Украины перемирием 1682 г., восстановив­шим статус-кво, и в 1683 г. турецкие власти вновь направили войска в Ав­стрию. Новый и даже более агрессивный визирь Кара Мустафа, кото­рый сменил Мехмета Кёпрюлю, собрал большую армию для атаки Вены. Спустя 150 лет после осады столицы Габсбургов Сулейманом II начался ее новый штурм османами. Провал первой попытки обозначил предел продвижения турок в христианские страны. Второе поражение османов, благодаря помощи Вене со стороны объединенных имперских, польских, саксонских и баварских войск в 1683 г., привело к коллапсу всего положе­ния Порты в Центральной Европе. Таким образом, возрождение времен Кёпрюлю оказалось кратковременным и искусственным: его первона­чальный успех привел Порту к перенапряжению своих сил, последствия которого были гибельными и необратимыми. За фиаско под Веной по­следовало длительное отступление, закончившееся в 1699 г. полной пе­редачей Габсбургам Венгрии и Трансильвании, одновременно Польша вернула Подолье, а Венеция захватила Морею. Начиная с этого време­ни «земля ислама» постоянно держала оборону на Балканах, будучи спо­собной в лучшем случае временно приостанавливать продвижение не­верных, а в худшем — постоянно и бесповоротно отступать перед ними.

Основное бремя вытеснения турецкой империи из Европы в течение последующего века легло на российской, а не на австрийский абсолютизм. Натиск военной машины империи Габсбургов иссяк относительно быст­ро, после завоевания Баната в 1716-1718 гг. Османские силы остановили австрийские армии в 1736-1739 гг., вернув себе Белград. Но на севере экс­пансия Романовых в черноморской зоне была неудержима. Победа Рос­сии в 1768-1774 гг. закончилась потерей земель между Бугом и Днестром и установлением прав царя на вмешательство в дела Молдавии и Вала­хии. В 1783 г. Крым был присоединен к России; в 1791 г. был аннексирован Едисан. Между тем вся административная система Оттоманского государ­ства постепенно разрушалась. Диван стал пешкой в руках алчных столич­ных клик, нацеленных на максимизацию прибыли от коррупции и злоупо­треблений. Турецкие гражданские бюрократы и греческие купцы-фана­риоты из Стамбула приобретали все большую власть и влияние в Порте

после 1700 г., тогда как военная мощь Османского государства продолжала ослабевать; причем влияние первых возрастало—они становились паша­ми и губернаторами провинций^[395], а вторые получили контроль над при­быльными позициями в казначействе и румынских княжествах. Должно­сти, набор на которые ранее осуществлялся с помощью системы девширме по личным качествам, теперь оптом продавались лицам, предлагавшим наивысшую цену: но, в отличие от европейских систем, покупка должно­сти не давала гарантий продолжения обладания ею; следовательно, поку­патели вынуждены были буквально выжимать прибыль из таких инвести­ций с наибольшей скоростью, прежде чем придет их черед ее лишиться. В результате сильно возросли объемы изъятий у населения, которое вы­нуждено было терпеть бремя подобного управления. Торговля должно­стями распространилась среди янычар, которые стали покупать и прода­вать их фиктивным лицам в условиях всеобщей коррупции. К концу века зарегистрированы были юо тысяч янычар, лишь небольшая часть кото­рых обладала боевыми навыками, гораздо большее число имело доступ к оружию и могло использовать его для вымогательства и запугивания3^[396]. Теперь янычары стали похожи на гангренозную массу, распространив­шуюся в городах империи. Самые могущественные из янычар зачастую занимались снабжением местной аристократии айанов, что с тех пор ста­ло заметным явлением в жизни провинциального османского общества.

Тем временем трансформировалась вся земельная система. Инсти­тут тимаров уже долгое время находился в состоянии упадка, вместе с де­градацией кавалерии сипахов, которую он поддерживал. Порта проводи­ла сознательную политику возвращения поместий бывших тимариотов, либо конфискуя их во владение династии, либо передавая спекулянтам для увеличения притока денежных доходов, либо просто распределяя их между подставными лицами, за которыми стояли придворные. Та­ким образом, произошел общий сдвиг в форме османской эксплуатации от тимара к илтизаму: условные военные держания конвертировались в систему откупов, благодаря которой все возраставшие денежные пото­ки направлялись в казначейство. Система илтизамов впервые была внед­рена в Порте в отдаленных азиатских провинциях, таких как Египет, в ко­торых не было нужды в конных войсках того типа, который широко при­менялся в Румелии^[397]. Распространение этих откупов по всей империи, однако, отвечало не только финансовым нуждам Османского государства,

но и гомогенизации правящего класса в связи с упадком и исчезновением девширме. Одной из важных структурных причин для последнего из ука­занных процессов было изменение состава империи в связи с завоева­нием арабских провинций. Распространение фискальных единиц илти- замов, пришедших из исламских провинций, вместо тимаров, завершило разрушение этого института, который функционально дополнял девшир­ме в рамках первоначальной системы оттоманского экспансионизма. Со­путствующим феноменом был рост вакуфных земель, номинально быв­ших корпоративными религиозными поместьями благочестивых верую­щих, которые являлись единственной значимой формой землевладения; форма эта не была собственностью султаната^[398]. Обычно они использо­вались для маскировки передачи земли по наследству в рамках одной се­мьи, «управляющей» вакуфом. Первые османские правители бдительно контролировали этот религиозный институт; Мехмет II даже произвел масштабное возвращение вакуфных земель государству. В эпоху оттоман­ского упадка, однако, число вакуфных владений вновь увеличилось, при­чем главным образом в Анатолии и арабских провинциях.

Появление и усиление системы илтизам изменило положение кре­стьянства. Тимариоты не могли сгонять крестьян с земель или взыскивать сборы, выходящие за определенные пределы, установленные султаном. Землевладельцы новой эпохи не признавали таких ограничений: сама краткость периода их владения побуждала их к сверхэксплуатации кре­стьян в своих поместьях. В течение XVIII в. Порта жаловала всё больше и больше пожизненных владений или маликане (malikane),которые сдер­живали краткосрочные требования этой сельской знати, но, с другой сто­роны, способствовали удержанию ими долговременной власти над дерев-

нями^{[399][400][401]}. Таким образом, на Балканах тимары в итоге уступили место си­стеме чифликов. Держатель чифлика имел практически неограниченную власть над рабочей силой, находившейся в его распоряжении: он мог со­гнать крестьян с земли или запретить им уходить с нее, опутав долговы­ми обязательствами. Он мог расширить свой относящийся к поместью ре­зерв или хассачифлик (hassa-chiflik)за счет делянок арендаторов, и такая система стала общепринятой. Обычно он мог изымать половину урожая у непосредственных производителей, которым оставалась лишь треть продукции после выплаты налога на землю и оплаты за его сбор4Ч Дру­гими словами, положение балканского крестьянства ухудшалось вместе с положением их собратьев в остальной части Восточной Европы, доходя до полной нищеты. На практике крестьяне теперь были привязаны к зем­ле, и сельских жителей можно было по закону возвращать владельцам, если они уходили с земель. Так же как торговля зерновыми с Западной Ев­ропой привела к усилению эксплуатации в Польше или Восточной Герма­нии, коммерческое производство хлопка или кукурузы на экспорт вдоль побережья и в долинах Греции, Болгарии и Сербии увеличило давление землевладельцев на чифлики и внесло вклад в их распространение. Отли­чительной чертой сельскохозяйственных отношений на юго-востоке было разрушение строгого гражданского порядка, навязанного сверху: банди­тизм расцвел пышным цветом, чему немало способствовал гористый рель­еф региона, что делало его средиземноморским аналогом побегов кресть­ян на Балтийских равнинах. Землевладельцы, напротив, содержали банды вооруженных разбойников или нерегулярных солдат кирджалиев в своих поместьях, чтобы защитить себя от бунтов и усмирять арендаторов42. По­следней стадией деградации Оттоманского государства был фактически полный паралич Порты и узурпация провинциальной власти сначала во­енными пашами в Сирии и Египте, потом деребеми или местными руково­дителями в Анатолии, а затем айанами или династиями местной знати в Ру- мелии. К концу XVIII в. султанат контролировал только часть из 26 вилай­етов, на которые формально подразделялась империя.

Однако длительное разложение османского деспотизма не породило феодализма. Право собственности империи на все светские земли не было отменено, однако многие маликане были пожалованы с целью узуфрукта. Система чифлика так и не получила законной формы, а крестьяне не были

юридически прикреплены к земле. До самого 1826 г. состояния бюрокра­тов и откупщиков, которые богатели за счет угнетения населения, могли быть произвольно конфискованы султаном после их смерти^[402]. Отсутство­вали реальная неприкосновенность собственности и титулованная знать. Разжижение старого социального и политического порядка не привело к появлению приемлемого нового. Османское государство в XIX в. оста­валось вязким болотом, искусственно поддерживаемым соперничающи­ми за его наследство европейскими державами. Польшу можно было раз­делить между Австрией, Пруссией и Россией, так как все три страны были сухопутными державами, равно граничащими с Польшей и имевшими ин­терес к ней. Балканы нельзя было разделить, так как между тремя основ­ными соперниками в борьбе за доминирование в регионе—Британией, Австрией и Россией — не было согласия. Британия господствовала в Сре­диземноморье и первенствовала в торговле с Турцией; на османский ры­нок к 1850 г. из Англии поступало больше товаров, чем из Франции, Ита­лии, Австрии или России, что делало регион жизненно важным для вик­торианского экономического империализма. Британская военно-морская и промышленная мощь мешала сколько-нибудь гармоничному соглашению о судьбе Османской империи, препятствуя российским усилиям по ее раз­делу. В то же время пробуждение национального самосознания балканских народов после эпохи Наполеона препятствовало стабилизации полити­ческой ситуации в Юго-Восточной Европе. В1804 г. разразилось сербское восстание. Вслед за ним последовало восстание в Греции в 1821 г. Вторже­ние царя в 1828-1829 гг. обратило в бегство турецкие армии и создало фор­мальную автономию от Порты Сербии, Молдавии и Валахии; благодаря англо-французскому и российскому вмешательству была гарантирована и одновременно ограничена независимость Греции в 1830 г. Эти потери, вызванные движением в тех местах, которые Лондон и Вена не могли кон­тролировать, все еще оставляли Турцию с Балканской империей, прости­равшейся от Боснии до Фессалии и от Албании до Болгарии.

Защита со стороны международного сообщества отложила оконча­тельную гибель Оттоманского государства почти на столетие, способст­вуя предпринимаемым время от времени попыткам «либерального» об­новления в духе западных капиталистических норм. Они были иниции­рованы Махмудом II в 1820-х гг., когда он попытался модернизировать административный и экономический аппарат султаната. Были распуще­ны янычары, ликвидированы тимары, вакуфные земли номинально пе­реданы в ведение казначейства империи, иностранные офицеры при­званы для обучения новой армии. Был восстановлен контроль центра

над провинциями, правлению деребеев положен конец. Эти меры бы­стро доказали свою неэффективность в попытке остановить упадок им­перской системы. Армии Махмуда были разбиты египетскими войсками Мехмета Али, в то время как его губернаторы и чиновники часто были даже более коррумпированными и жестокими, чем местная знать до них. За этим разгромом возобновилось англо-французское давление по пово­ду либерализации и реорганизации оттоманского правления. Результа­том этого в середине века стали реформы Танзимата, которые в большей степени соотносились с западными представлениями о законах и торгов­ле. Рескрипт Розовой палаты 1839 г. юридически подтвердил неприкос­новенность частной собственности на территории империи и равенство религий перед законом^[403][404]. Этих мер настойчиво требовали представите­ли дипломатического корпуса в Стамбуле. Государственная собствен­ность, однако, продолжала преобладать во внутренней части империи. Только в 1858 г. был принят аграрный закон, предоставивший ограничен­ные права наследования тем, кто контролировал земли или обладал узу­фруктом. Неудовлетворенные этой мерой западные державы в 1867 г. до­бились расширения этих прав. Землевладельцы наконец-то приобрели юридическое право собственности на свои поместья4⁵. Но искусствен­ный характер нового политического курса вскоре стал очевидным. Ко­гда турецкие националисты попытались навязать введение конституции, султан Абдул Гамид в 1878 г. без малейших колебаний восстановил жест­кий, хотя и хрупкий личный деспотизм. К концу века произошла стаби­лизация чиновничьего и землевладельческого классов и была гаранти­рована неприкосновенность собственности, допущенной реформами Танзимата. Однако в Оттоманской империи не возникло нового соци­ального и политического порядка, и ситуация осложнялась из-за после­довавшей борьбы балканских народов за освобождение и маневров евро­пейских великих держав, направленных на то, чтобы помешать им или использовать для своей выгоды. В 1875 г. было подавлено народное вос­стание в Болгарии. Россия вмешалась, и Турция опять потерпела пора­жение, в то время как Англия снова взялась спасать ее от последствий этого фиаско. Результатом этого стало соглашение между европейскими державами, которое даровало полную независимость Сербии, Румынии и Черногории, создавало автономию в Болгарии под остаточным сюзе­ренитетом Оттоманской империи и передало Боснию под австрийский

контроль. В течение следующего десятилетия Греция купила Фессалию, а Болгария добилась независимости.

Во время правления Абдул Гамида соединение разочарования из-за усиливавшегося упадка империи и непривычной незыблемости по­

стны как младотурки, захватили власть во время государственного пере­ворота 1908 г. Когда карьерные амбиции были удовлетворены, а лозун­ги в духе Конта забыты, политическая программа младотурок оказалась сведена к продолжению диктаторского централизма и подавлению поко­ренных наций империи^[405]. Поражение в Первой Балканской войне и рас­пад в Первую мировую стали постыдным концом этого режима. Таким образом, Османское государство перенесло отделение частей и модифи­кации в течение последнего века своего существования, но о не обрело новой социальной основы. Просто старая постоянно искажалась и ло­малась. Безрезультатные реформы против злоупотреблений не могли привести к реальной реконструкции империи ни в форме новой поли­тической системы, ни в форме реставрации старой. Феодализм не гос­подствовал при создании османской системы, абсолютизм не был свя­зан с ее упадком. Попытки европейских держав перестроить Порту в со­ответствии с различными институциональными нормами, принятыми в Вене, Санкт-Петербурге или Лондоне, были в равной степени беспо­лезными: она принадлежала к другой вселенной. Безуспешные реформы Махмуда II и эпохи Танзимата, реакция периода Абдул Гамида, фиаско младотурок не привели ни к турецкому неодеспотизму, ни к восточному абсолютизму, ни, естественно, к западному парламентаризму. Рождения новой формы государства не произошло, пока дипломатическая консер­вация пережитков старой не закончилась с Первой мировой войной, ко­торая наконец освободила Османское государство от его невзгод.

Балканы избавились от османского господства до исхода событий в са­мой Турции. Освобождение от османского владычества одной страны за другой с начала XIX в. привело к складыванию неожиданной аграр­ной модели на полуострове, отличной от принятой в остальной части Восточной и Западной Европы. Румыния, исторически наиболее позд­но заселенная земля, находившаяся между балканским и заэльбским ти­пами регионального развития, испытала на себе самые странные исто­рические повороты из всех новых стран, появившихся после 1815 г. Она стала единственной страной в Европе, в которой произошло настоящее

вторичное закрепощение крестьянства, после того как первому уже был положен конец; что, безусловно, было обусловлено хлебной торговлей. Румынские земли, как мы видели, были уникальным образом оставлены в распоряжении собственных бояр Оттоманским государством, завоевав­шим их в XVI в. Формирование стратифицированного сельского обще­ства с сеньорами-хозяевами и подданным крестьянством было там очень недавним из-за длительной отсталости, принесенной на эти земли хищ­ническим правлением кочевников, завершившимся лишь с постепенным изгнанием половцев и татар в XIII в.^[406] Собственность сельской общины была широко распространена до XIV в., земельная аристократия сфор­мировалась только с появлением Молдавского и Валахского княжеств в XV в. Она сначала эксплуатировала сельских тружеников скорее в на­логовом отношении, нежели в феодальном смысле, — способом, переня­тым у тюркских кочевников4^[407][408]. Краткое объединение двух государств под властью Михая I в конце XVI в. отметило закрепощение румынского кре­стьянства. Крепостное право затем усилилось под оттоманским гнетом. В XVIII в. Порта поручила управление этими провинциями греческим фанариотам из Стамбула, которые стали формировать промежуточную правящую династию так называемых господарей в княжествах, где сбор налогов и торговля уже контролировались греческими эмигрантами.

Боярская поместная система испытывала все большие проблемы из-за крестьянского сопротивления в форме характерных для восто­ка Европы массовых побегов, чтобы избежать пошлин и налогов. Авст­рийские чиновники, озабоченные заселением вновь завоеванных при­граничных территорий в Юго-Восточной Европе, умышленно предла­гали румынским эмигрантам находить убежище за границей49 Серьезно встревоженный ухудшавшейся ситуацией с рабочей силой в княжествах, в 1744 г. султан приказал одному из господарей Константину Маврокор- дату умиротворить и вновь заселить княжества. Под влиянием европей­ского Просвещения Маврокордат издал декрет о постепенной отмене крепостничества в Валахии (1746) и Молдавии (1749), пожаловав каждому крестьянину право купить себе вольную^[409]. Эту меру облегчало отсутствие

какой-либо юридической категории эквивалентной крепостному праву в управляемых турками провинциях империи. В том столетии не было экспортной торговли зерновыми, потому что Порта обладала государ­ственной монополией на торговлю; дань зерном просто отправлялась в Стамбул. Однако Адрианопольский договор 1829 г., предоставивший России фактический сюзеренитет над румынскими землями совместно с Турцией, сделал недействительным контроль Порты над экспортом. Ре­зультатом стал неожиданный и впечатляюще резкий рост производства пшеницы на берегах Дуная. К середине XIX в. наступление промышлен­ной революции в Западной Европе создало капиталистический мировой рынок такого типа, которого не существовало в XVI-XVII вв., и его при­влекательность смогла трансформировать отсталые аграрные регионы в течение нескольких десятилетий. Производство пшеницы в румынских княжествах удвоилось с 1829 по 1832 г., а ее экспортная стоимость—с1831 по 1833 г. Посевные площади под зерновыми выросли в ю раз в течение десятилетия с 1830 по 1840 г.⁵¹ Рабочая сила для этого феноменального роста была изыскана благодаря повторному закрепощению румынско­го крестьянства и увеличению объема барщины до уровня, большего, чем существовавший до декретов Маврокордата в предыдущем веке. Та­ким образом, этот случай подлинного повторного закрепощения в Ев­ропе был следствием воздействия промышленного, а не торгового капи­тализма, и он мог быть только таким. Теперь стала возможной прямая и гигантская экономическая причинность, действовавшая по всему про­странству континента, что было невероятным за два-три столетия до это­го. Впоследствии румынское крестьянство осталось в подчиненном по­ложении и с недостатком собственной земли, в условиях, очень близких к положению русского крестьянства. Крепостное право было вновь от­менено по реформе 1864 г., прямо скопированной с царского манифеста 1861 г.; и, как и в России, вплоть до Первой мировой войны в деревне про­должили править феодальные землевладельцы.

Румыния, однако, была исключительным случаем на Балканах. Во всех остальных странах происходили противоположные процессы. В Хорва­тии, Сербии, Болгарии и Греции местная аристократия была истреблена во время османского завоевания, земля напрямую захвачена султанатом, турецкие завоеватели расположились на ней, и к XIX в. стали наиболее мощным и паразитическим классом местной знати — айанами. Последо­вавшие национальные восстания и войны за независимость привели к вытеснению турецких армий из Сербии (1804-1913), Греции (1821-1913)

Etudes d'Histoire I. Bucharest, 1955. P 299-312.

51 Otetea A. Le second Servage dans les Principautes Danubiennes //Nouvelles Etudes d'Histoire II. Bucharest, i960. P333.

и Болгарии (1875-1913). Политическая независимость этих стран автома­тически сопровождалась экономическими переменами в деревне. Оче­видно, турецкие землевладельцы обычно уходили вместе с войсками, ко­торые охраняли их, оставляя свои поместья крестьянам, возделывавшим в них землю. Эта схема варьировалась в зависимости от длительности борьбы за независимость. Если она была длительной и затягивалась, как в Сербии и Греции, у местного землевладельческого слоя было время, чтобы появиться и захватить землю в ходе борьбы, полностью присваи­вая чифлики на более позднем этапе: богатые греческие семьи, напри­мер, купили множество неповрежденных турецких владений в Фессалии, когда Порта вернула ее в 1881 г.^[410][411] С другой стороны, в Болгарии стреми­тельность и жестокость войны за независимость почти не оставили воз­можностей для подобного перехода. Но во всех трех странах итоговое положение дел на селе было практически одинаковым5³. Независимые Болгария, Греция и Сербия, в сущности, стали странами, где доминиро­вали мелкие собственники-крестьяне, в то время как Пруссия, Польша, Венгрия и Россия все еще были странами с обширными помещичьими владениями. Сельская эксплуатация, естественно, не прекратилась: в не­зависимых государствах ростовщики, купцы, чиновники осуществляли ее в новых формах. Но фундаментальная аграрная модель Балканских го­сударств по-прежнему основывалась на мелком производстве в услови­ях растущей перенаселенности, раздела земель и долгов деревень. Окон­чание турецкого правления означало конец традиционного землевладе­ния. Восточная Европа переживала общую социально-экономическую отсталость в начале XX в., отделявшую ее от Западной Европы; но юго-во­сток в ней оставался особым полуостровом.