§ 4. Специфика колонизационных процессов. Особенности социально-экономического строя колониальных сообществ

На рассматриваемые нами колонизационные процессы чрезвы­чайно важное, хотя и не везде одинаковое воздействие оказыва­ло государство. Мы уже видели, что именно государство сыграло решающую роль в начале земледельческой колонизации Сибири и Новой Франции.

«По государеву указу воевода велел в Енисейском остроге на торгу и по деревням кликать не однажды: кто захочет из гулящих и из промышленных людей в государеву пашню садиться на Илиме реке, и им льготы на пять лет, а после льготы давать им на государя ото всей своей пахоты пятый сноп; а кто захочет сесть на пашню на Лене реке, тем из государевой казны на лошадь деньги без отдачи, а на другую лошадь дадут денег взаймы из государевой же казны на два года, да им же из государевой казны серпы, косы и сошники,

на государевы десятины семена по вся годы государевы, а пахать им на государя от своей пахоты с первого года седьмую десятину в поле, а в двух по тому же»^[165].

В свою очередь, в Канаде каждый мужчина-колонист, женив­шийся до 20 лет, и каждая девушка, вышедшая замуж до 16 лет, получали из казны по 20 ливров.

Как минимум вплоть до конца XVII в. важнейшей проблемой и русских, и французских, и английских властей была защита сво­их владений и их жителей от внешней угрозы: в Сибири ее пред­ставляли набеги кочевников и «немирных» инородцев, в Северной Америке — атаки враждебных индейцев и угроза нападения со сто­роны иностранных держав и/или их колоний. Безусловно, наибо­лее остро эта проблема стояла на первом этапе колонизации. Так, Н. И. Никитин, отметил, что на всем протяжении XVII в. ни в од­ном из районов массовой колонизации Сибири русский земледелец не жил в нормальных, мирных условиях^[167][168]. Новая Франция с сере­дины 1640-х годов и, по крайней мере, до середины 1660-х годов находилась фактически на осадном положении, и многие колони­сты и «заангажированные» работники, приехавшие туда в это вре­мя по контракту, предпочли по его истечении вернуться в Европу из страха за свою жизнь .

В этих условиях государство стремилось хоть как-то оградить земледельческое население от внешних врагов путем строительства укрепленных линий, острожков, фортов, размещения гарнизонов и т.п. И в Сибири, и в Канаде именно государственные чиновни­ки в случае необходимости занимались поисками и выкупом плен­ных (естественно за казенный счет). В Канаде с помощью государ­ства из числа поселенцев была организована весьма эффективная милиция (которая была не только оборонительным, но и наступа­тельным орудием, активно использовавшимся в ходе многочислен­

ных войн); кроме того, определенную военную роль могли играть и сеньоры (их дома иногда напоминали небольшие замки).

Отличительной особенностью земледельческой колонизации Си­бири была ее крайне низкая плотность. Даже в наиболее старых сельскохозяйственных районах преобладали починки, заимки, а не большие села.

Соответственно в такой ситуации практически не возникало крупных деревень, а преобладали «цепочки» отдельных ферм.

Ситуация в Английской Америке с самого начала была принци­пиально иной по многим параметрам. Во-первых, основные англий­ские колонии — как южные, так и северные — с самого начала созда­вались именно как аграрные. Добыча пушнины играла более или менее заметную роль лишь в нескольких приатлантических колони­ях (в Ныо-Йорке и отчасти в Южной Каролине). Основной статьей экономики она была только на далекой периферии английской им­перии — вроде района Гудзонова залива. В Вирджинии, Мэриленде, Каролине с самого начала была сделана ставка на развитие планта­ционного хозяйства, а в Новой Англии — фермерского (в последнем случае — при интенсивном развитии торговли и других промыслов, а несколько позднее —и промышленности). И там, и там колониза­ция отличалась очень высокой степенью плотности — большое ко­личество колонистов сразу занимало ограниченное пространство и интенсивно его осваивало. Дальше англичане двигались только то­гда, когда в тылу уже не оставалось свободных земель, не говоря уже о враждебном аборигенном населении. Иначе говоря, колониза­

ция шла медленно, но сразу «набело», а не «начерно», как в Сибири и во Французской Канаде.

Во-вторых, в рассматриваемый нами период применительно к Северной Америке английское государство было далеко не самым главным организатором и движителем колонизационного процес­са. Его роль и основная заслуга состояли прежде всего в том, что оно не препятствовало своим подданным переселяться в Северную Америку. В то же время сколько-нибудь значительных усилий для их водворения там английские власти не прикладывали. Пожалуй, единственным заметным исключением были меры по заселению ан­глийскими поселенцами территории Атлантического региона Ка­нады (Новой Шотландии), предпринимавшиеся Лондоном в конце 1740-х —первой половине 1750-х годов; однако они были продикто­ваны, в основном, военно-политическими соображениями.

Выходцы с Британских островов ехали в колонии или за свой счет, или же за счет купцов и торговых компаний, нанимавших их в качестве сервентов. Англичан, шотландцев, ирландцев гна­ли за океан либо экономические соображения (нищета, земельный голод, разрушение привычного жизненного уклада), либо религи­озные преследования, либо то и другое вместе. Все это было след­ствием сложных социально-экономических процессов, происходив­ших в тот период в английском обществе и государстве. В XVII в. в Англии рушился абсолютизм, уничтожались феодальные порядки. На смену им постепенно приходили совершенно новые рыночные механизмы и институты, новая организация общества, новая ор­ганизация государственной власти, при которой в процессе приня­тия политических решений участвовали представители различных группировок социальной верхушки. Ничего подобного ни в само­державной России, ни в абсолютистской Франции в то время не было. Что касается колонизационного процесса, то и в русском, и во французском случае его направляло именно феодальное госу­дарство, руководствуясь прежде всего своими собственными инте­ресами в том виде, в каком их понимали правящие монархи. Эти интересы зачастую могли расходиться не только с интересами стра­ны и общества в целом, но в некоторых случаях и с интересами господствующих / привилегированных классов.

В-третьих, значительную часть (хотя и не абсолютное большин­ство) белых колонистов-земледельцев Английской Америки состав­ляли фримены — фактически частные собственники своих наделов, обладавшие также определенными политическими правами. Оче­

видно, что ни о чем подобном ни в Сибири, ни во всем Россий­ском государстве того времени не могло быть речи. Во француз­ских владениях ситуация, конечно, была не столь однозначной. С одной стороны, следует помнить, что в рассматриваемый нами пе­риод «старый порядок» в самой Франции был еще достаточно си­лен и устойчив. С другой стороны, в его недрах уже зародились и развивались элементы новых буржуазных отношений (что, в конеч­ном итоге, и привело к Великой французской революции). Наконец, французский абсолютизм даже в эпоху своего наивысшего расцвета все же отличался от российского самодержавия (как допетровско­го, так и послепетровского), в том числе и наличием существенно более развитого комплекса прав, которыми, пусть и в разной сте­пени, обладали все сословия. Отдельные элементы этого комплекса были перенесены из «Старой» Франции в Новую (например, нали­чие выборных синдиков — представителей населения или институт выборных капитанов милиции).

В то же время все вышесказанное отнюдь не означает, что ан­глийская колонизация Северной Америки осуществлялась исклю­чительно в рамках нового капиталистического строя. Следует учи­тывать, что, с одной стороны, в самой Англии он еще только утвер­ждался, и там этот процесс растянулся на длительный период; а с другой стороны, отношения и институты, уже отжившие свое в метрополии, вполне могли быть реанимированы и использованы в новых колониальных условиях. Поэтому неудивительно, что в от­дельных колониях Английской Америки, отличающейся, в том чис­ле, и разнообразием форм социальной, политической и экономиче­ской организации, те или иные элементы феодализма нашли себе применение.

К этим элементам прежде всего следует отнести распределение земли в Северной Америке в форме феодальных пожалований ком­паниям и лордам-собственникам, особенно активно происходившее при первых Стюартах (до начала 1640-х годов), а затем в период их реставрации (1660-1688 гг.).

по отношению к ней, наоборот, носили почти чисто символический характер, вроде подношения двух индейских стрел или традицион­ного обязательства передавать в казну 1/5 всех добытых в колонии драгоценных металлов (которых там либо просто не было, либо их разработка в тот момент еще не велась).

Среди прав, которыми наделялись собственники колоний, важ­ное место занимало право раздачи земли поселенцам также на условиях феодального держания, к которому в ряде случаях до­бавлялось и право субинфеодации. Правда, в большинстве случаев предусматривалось, что раздача земли должна была происходить на достаточно легких льготных условиях — в форме «свободного и обычного сокеджа». Об этом говорилось в хартиях Лондонской и Плимутской компаний, в Патенте Совета Новой Англии, в хартии Каролины и др. Держание на праве сокеджа означало, что за поль­зование землей вместо всего комплекса феодальных повинностей и обязательств по отношению к лорду вносится только одна точно установленная повинность (фиксированная рента).

Однако ряд хартий и патентов предусматривали пожалование земель в других, более архаичных формах, связанных с выполне­нием держателями определенного набора феодальных повинностей. Гак, патент на колонию Мэн, выданный в 1639 г. сэру Фердинандо Горджесу-младшему, предусматривал, что держатели земли в его владениях будут вносить повинности («rents and services»), преду­смотренные английским статутом 1290 г. (Quia Emptores Terrarum).

Кроме того, этот и многие другие патенты наделяли лордов- собственников правами, касающимися самых разных сфер. Они об­ладали практически неограниченной судебной властью, правом по­милования, могли по своему усмотрению вводить налоги, назначать любых должностных лиц, командовать всеми вооруженными сила­ми на территории своего владения, вести боевые действия, вступать в сношения с другими государствами, основывать города и давать им хартии и т. п. В самой Англии многие из этих прав давно бы­ли ликвидированы. Так, хартия Мэриленда давала его собственни­ку — Сэсилу Кэлверту, второму барону Балтимору — право вводить и своих владениях круговую поруку населения по десяткам (Frank Pledge), исчезнувшую в метрополии еще в XV в. Это же положение встречалось и в некоторых других хартиях. Что же касается вы­шеупомянутого второго барона Балтимора, чрезвычайно упорно и последовательно отстаивавшего свои права феодального собствен­ника, то он одно время даже пытался (правда, не слишком успешно)

наладить чеканку собственной монеты, которая имела бы хождение в Мэриленде. В Европе это право сеньоров существовало только в эпоху наивысшего расцвета феодальной раздробленности и исчезло за несколько веков до рассматриваемых нами событий.

Безусловно, далеко не всем собственникам удавалось реализо­вать полученные на бумаге права. В том же Мэриленде поселен­цы упорно пытались сопротивляться попыткам семьи Балтимо- ров повысить размер ренты (хотя по условиям своего пожалова­ния те как феодальные собственники имели на это право). Мощ­нейшим сдерживающим фактором было отмеченное выше нали­чие у поселенцев-фрименов политических прав, в том числе и права одобрять или не одобрять законы, издаваемые лордами- собственниками, о чем говорилось в большинстве колониальных хартий и патентов.

Также следует учитывать, что ряд лордов-собственников и ком­паний, которым были пожалованы те или иные хартии и патенты, либо вообще не стали основывать колоний в Северной Америке, либо эти попытки быстро провалились. Так, не была реализована хартия Авалона (под этим именем фигурировала часть о. Ньюфа­ундленд), выданная в 1623 г. Джорджу Кэлверту (отцу Сэсила). Лишь на бумаге существовал полученный в 1629 г. Робертом Хи­том патент на провинцию Каролана, которая должна была распо­лагаться на землях, простиравшихся к югу от Вирджинии (т. е. на территории будущих Северной и Южной Каролины и Джорджии). Всего несколько лет просуществовало первое английское поселение в Новой Шотландии, основанное в 1628 г. Уильямом Александером, получившим на правах феодального собственника весь Атлантиче­ский регион Канады^[170]. Кроме того, определенная часть лордов- собственников, не уделяла большого внимания своим североамери­канским владениям, в результате чего те сначала фактически, а потом и юридически превращались в королевские колонии.

Тем не менее к концу 1680-х годов в Северной Америке суще­ствовал ряд английских колоний, не только на бумаге, но и факти­чески принадлежавших лордам-собственникам (сюда можно отне­сти Мэн, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильванию, Мэриленд, Ка-

ролину). В этих колониях сохранялись элементы феодальных позе­мельных отношений, существенно укрепившиеся в эпоху Реставра­ции. В дальнейшем число собственнических колоний сократилось до двух — остальные по разным причинам перешли под управление короны, — однако, это не означало исчезновения там феодальной ренты, которую продолжали собирать собственники маноров и ко­ролевские чиновники.

Наряду с теми колониями, которые на первых этапах колониза­ции более или менее длительное время находились в руках лордов- собственников и стали королевскими лишь в конце XVII — начале XVIII в., в Английской Америке существовали и такие колонии, ко­торые попали под прямое королевское управление еще на заре свое­го существования. К числу таких колоний относилась Вирджиния, где это произошло еще в 1624 г. после ликвидации Вирджинской компании.

В этой колонии земля жаловалась поселенцам на основе так на­зываемого подушного права (head right), введенного еще руковод­ством компании. Все поселенцы, самостоятельно оплатившие свой переезд, могли получить участок размером 50 акров, на условиях уплаты ренты. После введения в колонии королевского управления все земельные держания стали считаться идущими непосредствен­но от короны. Рента сохранялась, но до конца XVII в. она носила, скорее, символический характер.

Специфика Вирджинии состояла в том, что там уже на на­чальном этапе колонизации стала формироваться прослойка круп­ных землевладельцев, занимавшихся почти исключительно выра­щиванием табака. Экономика колонии быстро приобрела преиму­щественно монокультурный плантационной характер. В дальней­шем и в других южных и центральных колониях сложились ана­логичные ареалы товарного производства сельскохозяйственных культур: зерна в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Пенсильвании, табака в Мэриленде, риса и индиго в Северной и Южной Каролине.

Основной рабочей силой на плантациях первоначально были сервенты — законтрактованные работники, которых часто называ­ли «белыми рабами». Зародившийся в Вирджинии институт сер- вентов впоследствии распространился и на другие колонии Ан­глийской Америки, прежде всего Нью-Йорк, обе Каролины, Джор­джию. Из всех категорий зависимого (не цветного) населения ко­лоний сервенты находились в наиболее тяжелом положении. В те­чении ряда лет (от трех до семи лет для взрослых и до достижения

21 года для детей) они должны были отрабатывать стоимость сво­его переезда в колонию и только после этого могли рассчитывать на получение земельного участка. До этого времени права сервен- тов были ограничены — они не могли участвовать в выборах, за­нимать какие-либо общественные или административные должно­сти, и фактически находились в личной зависимости от своих хо­зяев. Последние, в свою очередь, могли обращаться с сервентами по своему усмотрению — произвольно устанавливать объемы рабо­ты, которую те должны были выполнять, определять условия их содержания, штрафовать их за провинности и т. п. Сервентов так­же можно было передавать другим лицам на время или на весь срок их контракта, т. е. фактически сдавать в аренду и продавать. Часто хозяева под разными предлогами стремились продлить срок службы своих сервентов или помешать им получить землю, что­бы таким образом оставить их в зависимом положении. По сути, положение сервентов напоминало крепостное состояние, правда, с той немаловажной разницей, что их пребывание в этом состоянии носило временный характер и — рано или поздно — все же должно было закончиться.

По истечении контрактов судьбы сервентов складывались по- разному. Определенной части удавалось в конце концов получить землю и стать свободными держателями (некоторые сами стано­вились хозяевами новых сервентов). Однако таких было меньшин­ство — от 20% до ^[171]/з, по подсчетам разных авторов. Остальные либо просто не доживали до этого (из-за тяжелых условий труда, недо­едания, эпидемий смертность среди законтрактованных работников была очень высокой, особенно в первые десятилетия существования колонии), либо оказывались не в состоянии вести свое собственное хозяйство и превращались в безземельных арендаторов.

По мнению группы отечественных специалистов, подробно ис­следовавших исторические судьбы феодализма в Западном полуша­рии, большинство плантаций центральных и отчасти южных коло­ний на протяжении XVII-XVIII вв. (вплоть до Войны за независи­мость) напоминали восточноевропейское барщинно-фольварочное хозяйство и представляли сбой своего рода «американский фоль­варк». Ленд-лорд там не вел своего хозяйства, используя труд арен­даторов и сервентов, и в то же время выступал лишь в качестве 92 поставщика-производителя продукции, а не торговца .

В Английской Америке феодальные институты практически полностью отсутствовали лишь в колониях Новой Англии. Это бы­ло связано с рядом факторов. Свою роль, безусловно, сыграла спе­цифика взглядов пуритан-основателей этих колоний на принципы социальной, хозяйственной и политической организации общества (стремление к построению общества принципиально нового типа в соответствии со своими религиозными представлениями). Не менее важным было и то, что правительство метрополии позволило пу­ританам осуществить этот «великий эксперимент». Также следует учитывать ту экономическую ситуацию, которой смогли восполь­зоваться колонии Новой Англии (острая потребность метрополии и соседних плантационных колоний в тех товарах, которые Новая Англия легко могла поставлять: лесе, рыбе, зерне и т. п.). В резуль­тате в колониях Новой Англии с самого начала стали развиваться буржуазные отношения, в том числе и в сельском хозяйстве. Од­нако там также существовал институт сервентов и сохранялись от­дельные пережитки феодализма (например, общинные земли).

Возвращаясь к вопросу о роли государства, можно сделать вы­вод о том, что его роль в земледельческой колонизации Английской Америки, с одной стороны, и Новой Франции и Сибири, с другой — была различной. В то же время во всех трех рассматриваемых на­ми случаях имело место использование феодальных институтов, в рамках которых шла сельскохозяйственная колонизация. Также везде мы видим ситуацию, при которой на колонизуемых террито­риях складывались порядки, отличные от тех, которые существо­вали в метрополиях. Отчасти это происходило по воле государства: в Сибири, где не было введено поместное землевладение и где не создавалось вотчин; в Английской Америке, где предпринимались попытки реанимировать и насадить давно отжившие свой век в метрополии феодальные институты; во Французской Канаде, где сеньориальную систему пытались превратить в инструмент коло­низации. Однако, кроме этого, и на феодальные установления, и на сам характер поземельных и многих социальных отношений (а также на многие другие стороны жизни колонистов) повсеместно оказывала воздействие специфическая колониальная ситуация.

И в Сибири, и в Английской Америке, и в Новой Франции колонист-аграрий (будь то русский крестьянин на государевой де­

полушарии / Б. Н. Комиссаров, А. А. Петрова, О. В. Саламатова, А. А. Ярыгин, СПб., 1992. С. 205-206.

сятинной пашне, канадский абитан-цензитарий или вирджинский поселенец) находился в принципиально ином положении, нежели рядовой сельский труженик в метрополии. Да, он был эксплуати­руемым по отношению к царю и его воеводам, королю и сеньору, лорду-собственнику и колониальным чиновникам. Но в то же время именно он (будучи, например, бойцом колониальной милиции) за­частую оказывался активным, а порой и единственным защитником своих эксплуататоров во время войн, набегов кочевников или кон­фликтов с аборигенами. Наконец, по отношению к тем же индейцам или сибирским инородцам этот самый колонист мог выступать не только как «цивилизатор», несущий им новые умения и навыки (ко­торые к тому же они часто по разным причинам не перенимали), и/или эксплуатируемый «классовый собрат», но и как агрессор, за­хватчик и своего рода эксплуататор. В последнем случае мы имеем в виду и захват земель, и неравноценную торговлю, и такое явле­ние, как рабство аборигенов, существовавшее и в Новой Франции, и в Сибири, и в некоторых областях Английской Америки.

Кроме того, и сибирские заимки, и канадские поселения, и англо-американские фермы в рассматриваемый нами период со­седствовали с колоссальным массивом свободных неосвоенных про­странств (прежде всего, это, конечно, относилось к Сибири и Но­вой Франции). Благодаря этому недовольный своим положением колонист-земледелец мог относительно легко в буквальном смыс­ле этого слова «уйти в леса» — стать промышленником, траппером, вояжером, лесным бродягой, гулящим человеком. Иначе говоря, пе­рейти в разряд тех обитателей «границы», которые перемещались по огромным территориям, на свой страх и риск занимаясь пуш­ным промыслом — скупкой и добычей мехов, и при этом далеко не всегда соблюдали какие-либо правила и законы. Заметим, что в то же время их деятельность также вполне укладывалась в русло колонизационного процесса и ее результаты часто использовались правительственными структурами (они вольно или невольно про­должали исследование новых земель, устанавливали контакты со все более отдаленными племенами, собирали различную полезную информацию и т. п.).

Еще одной возможностью если не качественно изменить, то, по крайней мере, заметно улучшить свое положение, был переход из относительно более освоенных и населенных сельскохозяйственных районов в менее освоенные, где можно было получить землю на более легких условиях. Так, в конце XVII в. русские крестьяне ухо-

І дали (часто самовольно — в виде протеста) из «старого» Тобольско­го уезда дальше на восток, на еще неосвоенные земли — в Даурию, на Амур^[172]. В то же время в начале XVIII в. канадские цензита- рии из долины р. Св. Лаврентия переселялись на территорию ко­лонии Луизиана (особенно в ее северную часть —так называемую Страну Иллинойсов), освоение которой тогда еще только начина­лось. Также не случайно принято считать, что наиболее распро­страненной формой землепользования в Сибири было «заимочно- захваточное», при котором практически любой крестьянин мог ис­пользовать столько земли, сколько было ему по силам. При этом владельческие права на заимку были фактически неограниченны­ми^[173].

Наконец, следует учитывать и такой фактор, как относительная слабость административных и карательных органов в колониях, что вкупе с вышеотмеченным фактором наличия свободных тер­риторий приводило к тому, что возможности властей обеспечить эффективный контроль над земледельческим населением были до­статочно ограниченными. В результате и русским, и французским властям приходилось объективно мириться с тем, что колонизаци­онный процесс порой выходил из-под их контроля. В Сибири это касалось прежде всего отношения к беглым крестьянам (холопам, крепостным), тайно пробиравшимся за Урал из Европейской Рос­сии. С одной стороны, государство должно было стоять на стра­же интересов господствующего класса и не допускать обезлюжи- івания вотчин и поместий. Отсюда — различные указы об учрежде­нии «крепких застав» для недопущения самовольного перехода в Сибирь. С другой стороны, приток крестьян в Сибирь также был I нужен и выгоден государству — тем более, если этот приток проис­ходил сам по себе и не требовал никаких усилий или финансовых вложений. Сибирские же условия были таковы, что воеводы и дру­гие чиновники, несмотря на строгие указы, зачастую и объективно не имели возможности вернуть беглых обратно на Русь, и откро­венно не стремились к этому.

Земельные собственники и/или администраторы не могли се­бе позволить воспроизвести в колониях тот же уровень эксплуа­тации, который в то время существовал в метрополиях. Это ка­

сается в первую очередь Сибири и Новой Франции (произвол и казнокрадство колониальных чиновников — это отдельный сюжет, относящийся не только к крестьянам). С точки зрения феодальных повинностей и налогового бремени, положение сибирского крестья­нина и канадского абитана было существенно легче положения их соответствующих европейских собратьев. В XVII в. в России про­исходило окончательное утверждение крепостного права, а затем в XVIII в. крепостничество достигло своего апогея. Во Франции к этому времени крестьяне уже стали лично свободными, однако там еще господствовали феодальные поземельные отношения (не слу­чайно феодализм Старого порядка называют «порабощением зем­ли»), и соответственно сохранялся комплекс феодальных повинно­стей. Кроме того, французские сеньоры сохраняли ряд исключи­тельных прав и привилегий (баналитетов), пользование которыми служило помимо прочего источником их дополнительного обогаще­ния и в то же время создавало для крестьян множество проблем и затруднений.

В Сибири вообще практически не было ни поместного, ни вот­чинного землевладения, соответственно там не было и помещичьих крепостных. Главным и единственным феодалом на протяжении всего рассматриваемого нами периода там было сначала государ­ство, а затем в XVIII в. — лично монарх (Императорский Каби­нет). Государство наделяло крестьян землей, контролировало их деятельность, требовало выполнения различных феодальных по­винностей в свою пользу.

В рассматриваемый нами период (вплоть до 1762 г.) повинности сибирских крестьян включали в себя различные виды феодальной ренты: отработочную, натуральную и денежную. Первоначально главной была отработочная рента, т. е., по сути, барщина в поль­зу государства, состоявшая в обработке «государевой десятинной пашни» (собственно полевые работы, помол государева хлеба, по­стройка амбаров и т. п.), а также в выполнении ряда «государевых изделий» — например, участие в возведении острогов, постройка су­дов для доставки хлеба и т. п.

В первые десятилетия XVII в. находящаяся еще в процессе становления «государева десятинная пашня» не имела фиксиро­ванного размера. Однако уже в 1623-1624 гг. тобольский воевода князь Ю. Я. Сулешев своим «пашенным уложением» упорядочил размер «государевой десятинной пашни», который отныне должен был пропорционально соотноситься с размерами собственной («со-

бинной») пашни крестьянина. Так, при условии обработки 1 целой и 1/8 десятины казенной земли в одном поле можно было обраба­тывать 5 десятин и более собинной пашни. Этот принцип, в основ­ном, сохранялся на протяжении почти ста лет. Например, в начале XVIII в. в Тобольском, Туринском, Тюменском и Пелымском уез­дах действовал такой расчет: на 10 десятин собинной —2,25 деся­тины государевой пашни в одном поле; в Енисейском уезде пропор­ция была чуть иной: на 6 казенных —24 собинных десятины⁹⁵. В Восточной Сибири (в Илимском уезде) повинности пашенных кре­стьян первоначально состояли в обработке 1 государевой десятины при 4 собинных, а с собинной пашни сверх 4 десятин земледельцы должны были отдавать государству 10-й, а позднее 5-й сноп⁹⁶ (т. е. платить еще и натуральную ренту).

Хотя в XVII в. господствующей формой ренты в Сибири была отработочная, наряду с ней постепенно стали получать распростра­нение и другие формы ренты, прежде всего натуральная — в виде оброка зерном. Первоначально его платило относительно неболь­шое количество крестьян, однако постепенно оброк стал получать все более широкое распространение (это не в последнюю очередь было связано с неуклонным падением рентабельности «государевой десятинной пашни»). Число оброчных крестьян особенно заметно возросло в конце XVII в., а в начале XVIII в. они составляли уже около 1/3 всех пашенных крестьян.

В 1721 г. ситуация с повинностями сибирских пашенных кре­стьян несколько изменилась. В образованной незадолго до этого Сибирской губернии для каждого крестьянского двора тогдашним губернатором кн. М. Я. Черкасским был установлен единый размер участка на «государевой десятинной пашне» — «по десятине и по­лучетверти десятины в поле, а в дву потом ж» вне всякой зависимо­сти от размеров «собинной пашни»⁹⁷. Таким образом, десятинная пашня «превратилась в общую отработочную повинность государ­ственных крестьян Сибири»⁹⁸. Тогда же губернатор жестко зафик-

&⁹⁵См. подробнее: Шепкунова Н. М. К вопросу об отмене десятинной пашни I в Западной Сибири // Материалы по истории Сибири: Сибирь периода феода­лизма. Вып. 2: Экономика, управление и культура Сибири XVI-XIX вв. / Отв. ред. В. И. Шунков. Новосибирск, 1965. С. 177.

⁹⁶Хромов П.А. Экономическое развитие России: Очерки экономики России с древнейших времен до Великой Октябрьской революции. М., 1967. С. 99.

1 ⁹⁷См. подробнее: Хромов П.А. Экономическая история СССР: Первобытно- I общинный и феодальный способы производства в России. М., 1988.

⁹⁸Шепкунова Н. М. К вопросу об отмене десятинной пашни... С. 178.

сировал и размер оброка для оброчных крестьян — все они должны были ежегодно вносить 4 четверти без полуосьмины ржи и столько же овса с каждого двора.

В последующие четыре десятилетия в Сибири шло неуклонное сокращение государевой десятинной пашни и замена ее натураль­ным либо денежным оброком, который после налоговой рефор­мы Петра I (1724-1725 гг.) стали собирать с души. Так, в конце 1730-х годов в большей части уездов Западной Сибири 55% кре­стьян платили денежную ренту (которая, кстати, периодически возрастала), 27%—отработочную и 18% — продуктовую. На рубе­же 1750-60-х годов сибирская администрация пыталась реаними­ровать десятинную пашню (т. е. отработочную ренту), однако эти попытки не увенчались успехом (не в последнюю очередь из-за со­противления крестьян). В 1762 г. от нее было решено отказаться. Сенатским указом все сибирские крестьяне были переведены на единый денежный оброк (к этому время он уже вырос до 1 руб­ля). Окончательно десятинная пашня исчезла к концу 1760-х го­дов.

Безусловно, все вышеупомянутые повинности (а также государ­ственные налоги) были весьма обременительны для сибирских кре­стьян. Тем не менее их положение в целом отличалось в лучшую сторону от положения многих других категорий зависимого насе­ления Европейской России и прежде всего помещичьих крестьян. Ведь последние должны были выполнять множество повинностей в пользу помещика (включая барщину, оброк и т. д.). Они, как прави­ло, по своему объему значительно превышали те повинности (будь то обработка государевой десятинной пашни, либо денежный, либо натуральный оброк), которые помимо общих для всех налогов нес­ли сибирские крестьяне. В середине 1720-х годов сумма «оброчных денег» сибирских крестьян по условиям вышеупомянутой петров­ской налоговой реформы должна была составлять 40 копеек, а в оброчных имениях Европейской России сумма денежного оброка часто достигала 60, а в отдельных случаях и 80 копеек с души в год. Если же сумма оброка помещичьих крестьян составляла те же 40 копеек, то в этом случае к ней, как правило, добавлялись раз­личные натуральные поборы.

Следует также учитывать, что многие из прибывавших в Си­бирь крестьян на первых порах пользовались определенными льго­тами. Сложности у них начинали возникать как раз тогда, когда льготный период заканчивался; причем связаны они были чаще все­

го не с самими повинностями, а с произволом и злоупотреблениями государевых приказчиков.

Наконец, не нужно забывать, что на всем протяжении рассмат­риваемого нами периода сибирские земледельцы, хотя их числен­ность и неуклонно росла, составляли в целом очень небольшую часть российского крестьянства (по второй ревизии в Сибири на­считывалось 224 167 крестьянских душ мужского полу, что состав­ляло всего 3,4% от всего податного населения империи). Соответ­ственно доход, который получало государство с сибирских кре­стьян, был невелик. Не будем забывать, что в Сибири крестьяне водворялись государством не ради получения доходов (ради это­го собирался ясак), а для решения продовольственной проблемы и снижения затрат на содержание гарнизонов и чиновников (обес­печивавших сбор того самого ясака). Представляется, что в этой ситуации государство не было заинтересовано в каком-либо чрез­мерном усилении эксплуатации сибирского крестьянства (конечно, при условии, что оно выполняло поставленную перед ним задачу обеспечения края зерном). Экономический эффект от этого был бы небольшим, а последствия могли быть непредсказуемыми.

Конечно, никакой социальной идиллии в Сибири не было. Еще упоминавшийся нами первый тобольский епископ Киприан заметил по поводу положения сибирских «низов»: «Да и черным людям и пашенным крестьянам — великое притеснение во всех городах — бьют челом и плачутся, а защитить от сильных людей некому»⁹⁹.

Общий уровень жизни сибирских крестьян оценить весьма сложно. На этот счет встречаются порой противоречивые утвер­ждения. Тот же архиепископ Киприан в своей грамоте царю (сен­тябрь 1621 г.) так описывал западносибирские реалии: «Во всех городах и острогах, мимо которых ехал, дворишки ставлены ху­дые и тесные, хоромишки все крыты соломою, сбиты хоромины на хоромину, улицы тесныя сажени на полторы, а площадей ни­где нет... »¹⁰⁰. В то же время специалисты (в том числе археологи) утверждают, что средние размеры домов в сибирских городах — Верхотурье, Пелыме, Тюмени, Тобольске, Томске, Енисейске — бы­ли в целом аналогичны северорусским. Дома меньшего размера и более примитивной конструкции строились на севере Сибири, од­нако там это было связано, скорее, не с социально-экономической

"Цит. по: Софронов В. Ю. Светочи земли Сибирской... С. 17. ¹⁰⁰Там же.

ситуацией, а с особенностями местного климата и природных усло­вий^[174].

Крестьянский рацион в Сибири, конечно, отличался от об­щероссийского — особенно на первых порах. Первые сибирские поселенцы-аграрии испытывали значительные трудности с продо­вольствием. В одной из челобитных группа крестьян жаловались, что уже шесть лет они с огромным трудом распахивают целину на «государеву пашню» и выполняют множество других повинностей и терпят «великую нужду, и бедность, и голод, и наготу, и босоту». «По два годы на твоей государеве пашне траву ели — мало не по­мерли голодную смертию... », «не токмо, государь, что лошади ку­пити, но и платьишка и обуви купить нечем, и хлеба, государь, себе в шесть годов не напахали... »^[175]. Однако постепенно ситуация вы­правлялась и приближалась к общероссийской, хотя определенные отличия в структуре питания сохранялись (касательно ассортимен­та продуктов, соотношения растительной, мясной и молочной пищи и т.п.). В то же время следует помнить, что на протяжении всего рассматриваемого периода трудности с продовольствием периоди­чески испытывали и находившиеся в отдаленных ясачных зимовьях служилые люди, казаки, промышленники, зачастую кормившиеся одной рыбой и древесной корой^[176].

В Новой Франции крестьяне-цензитарии ежегодно (обычно в конце осени, по окончании сезона полевых работ) платили своим сеньорам ценз и ренту. Ценз представлял собой очень небольшой фиксированный платеж, не зависящий от размеров участка, кото­рым пользовался тот или иной держатель. Уплата ценза служила как бы символическим подтверждением феодальных прав сеньо­ра. Рента была более существенной. Она определялась, либо ис­ходя из общих размеров участка цензитария, либо (чаще) — исхо­дя из размеров обрабатываемых им площадей. Ценз обычно вно­сился деньгами, рента могла быть как денежной, так и продукто­вой. Так, цензитарий Пьер Лапорт, державший участок размером 4 на 40 арпанов (54,6 га) в сеньории, принадлежавшей монахам- сульппцианцам, должен был ежегодно платить 3 ливра и 2 ми- но^[177] пшеницы. Николя Шоссе — владелец более крупного участ­

ка — 9 на 40 арпанов (123 га) вносил 9 ливров и 9 мино пше­ницы^[178].

По подсчетам специалистов, сумма ежегодных повинностей ка­надских цензитариев в конце XVII в. в среднем составляла 6-8 ливров в год. Кроме этого, существовал ряд казуальных платежей (например, если цензива передавалась по наследству не по прямой линии, нужно было платить сеньору 1/12 ее стоимости). Что каса­ется баналитетов, то они присутствовали лишь в крайне ограничен­ном количестве. Некоторые из них в условиях колонии просто не имели смысла — например, исключительное право сеньора держать пресс для винограда и брать с крестьян плату за пользование им (виноградарство и соответственно виноделие в эпоху французско­го колониального господства в Канаде отсутствовали); некоторые вообще превратились из привилегии в весьма обременительную об­щественную обязанность сеньоров (власти заставляли их строить мельницы, печи для хлеба и т.п.).

Очень важным моментом было то, что в Канаде в эпоху фран­цузского колониального господства не собирались никакие государ­ственные налоги — ни прямые, ни косвенные, под бременем которых так страдало огромное большинство представителей третьего со­словия (и прежде всего крестьянства) во Франции того времени. В конце XVII - начале XVIII в. (при Людовике XIV) французские крестьяне в среднем ежегодно платили по 45 ливров различных государственных налогов; еще около 46 ливров шло на уплату фео­дальных повинностей сеньору. Даже если учесть, что цены в Канаде были несколько выше французских (хотя это касалось, в основном, привозных товаров и предметов роскоши, а не предметов первой необходимости) сумма в 91 ливр не идет ни в какое сравнение с вышеупомянутыми 6-8 ливрами.

Помимо разного рода регулярных и каузальных платежей в Но­вой Франции существовала барщина (corvee). Правда, обычно она ограничивалась 3-4 днями в году и заключалась не столько в ра­боте на сеньора, сколько в выполнении каких-либо общественных работ (прокладка дорог, строительство укреплений). Это роднит ее с вышеупомянутыми «изделиями» сибирских крестьян в пользу государства.

И для колониальной Северной Америки, и для Северной Азии

рассматриваемого нами периода была характерна существенно бо­лее высокая, чем в метрополиях, степень подвижности социаль­ных границ. Особенно заметной она была в Сибири и в Канаде — на фоне строго иерархических сословных обществ самодержавно­крепостнической России и абсолютистской Франции. Так, в Новой Франции сеньорами нередко становились выходцы из третьего со­словия (один из первых канадских сеньоров Роббер Жиффар был хирургом: сеньория была ему пожалована в 1634 г., а дворянство он получил только в 1658 г.). В то же время социальная дистан­ция между сеньорами и цензитариями в колонии была существен­но меньшей, чем в метрополии. С одной стороны, это было связа­но с отмеченным нами более «низким» происхождением канадских сеньоров, с другой —с тем, что колониальные условия (особенно на первых порах) способствовали нивелированию социальных разли­чий. Первым сеньорам зачастую приходилось работать наравне с крестьянами, чтобы прокормить себя и свои семьи; соответственно им было сложно выделяться из общей массы по уровню или по обра­зу жизни (в старой Франции вплоть до самой революции ситуация была принципиально иной). Да и в целом в Канаде значительная часть традиционных сословных границ была весьма сильно размыта.

То же самое можно сказать и о Сибири. На всем протяжении рассматриваемого нами периода границы между сословиями там были весьма нечеткими и подвижными. В первую очередь это от­носится к допетровским временам. Однако отчасти такая ситуация сохранялась и в XVIII в. В то время как в Европейской России го­сударственные должности занимались почти исключительно дво­рянами, в Сибири на них часто назначались представители других сословий (в первую очередь «служилого прибора»). Не случайно о сибирском чиновничестве говорят как о «всесословной» по про­исхождению социальной группе^[179][180]. Безусловно, власти стремились к тому, чтобы наиболее ответственные посты в Сибири занимали «природные дворяне», однако на практике это было очень сложно осуществить. Например, в Якутии в середине XVIII в. «природные дворяне» составляли только половину от общего числа чиновни-

Еще одной особенностью социально-экономического строя коло­ниальной Северной Америки и Русской Сибири интересующего нас периода было наличие института рабства. Рассматривая его, сразу же оговоримся, что мы не будем останавливаться на «классиче­ском» плантационном рабстве, существовавшем в южных англий­ских колониях: Вирджинии, Мэриленде, обеих Каролинах, Джор­джии, а также во французской Луизиане (правда, в Луизиане в первой половине XVIII в. оно еще находилось в процессе станов­ления). Действительно, именно там рабство было наиболее широко распространено, и именно там была сосредоточена основная масса рабов, однако никаких аналогов в Русской Сибири южное планта­ционное рабство по понятным причинам не имело. Однако рабство, присутствовавшее в русских владениях в Северной Азии в конце XVI — середине XVIII в. (да и позднее, вплоть до середины XIX в.), вполне можно сравнивать с рабством, имевшим место во Француз­ской Канаде, и с рабством в центральных и северных английских колониях.

В Сибири основную массу рабов составляли либо так называе­мые погромные ясыри, захваченные самими русскими во время во­енных походов и карательных экспедиций против «немирных ино­земцев», либо ясыри, приобретенные у сибирских аборигенов преж­де всего у бедноты, либо купленные на границе у представителей соседних кочевых народов. Юридически формы закабаления мог­ли быть разными: в частности, весьма распространено было так называемое крещение в неволю (особенно по отношению к детям и подросткам), когда новокрещен поступал в распоряжение своего крестного отца. До начала XVIII в. в Сибири имелось и некото­рое количество русских рабов (полных холопов) — в основном тех, которых привозили с собой из Европейской России представители знати, назначавшиеся на воеводство в крупные города (см. гл. II, с. 149). Однако очевидно, что таких рабов было немного, их пре­бывание в Сибири было, как правило, временным, а их положение ничем не отличалось от положения представителей этой категории зависимого населения в Европейской России.

Свою роль в распространении рабства сыграл и тот факт, что у многих народов Сибири этот институт существовал еще до прихода русских, причем в некоторых аборигенных сообществах он был до­статочно развит. Так, якуты различали несколько категорий рабов в зависимости от их происхождения: «кумаланы» — соплеменники, по какой-либо причине находившиеся на иждивении богатого и вли­

ятельного человека (сироты-«вскормленники», бедные родственни­ки, должники и т. п.) — и «боканы» или «кулуты», происходившие из пленных (эксплуатация последних была наиболее сильной, а об­ращение с ними —часто наиболее жестоким)^[181]. Правда, даже в Якутии рабов было не слишком много —у самых богатых тойнов их число не превышало 15-20 человек; использовались они, в ос­новном, в домашнем хозяйстве, хотя бывали случаи, когда рабы жили отдельно, имели свои семьи и выполняли те или иные рабо­ты на своего владельца.

Наличие рабства у аборигенов, безусловно, способствовало рас­пространению этого института и среди русского населения Сибири. Д. Я. Резун также отмечает, что определенную роль здесь сыграла «казачья традиция» захвата ясырей, ну и, конечно, то холопство и крепостничество, которое процветало в Европейской России^[182].

Приобретение рабов путем применения силы было более широко распространено в зонах столкновений между русскими и абориге­нами и имело место преимущественно на ранних стадиях русско­го проникновения и утверждения в Сибири. Удачные походы на «немирных» иноземцев очень часто завершались захватом плен­ных, главным образом женщин и детей. Так, во время своего похо­да в Даурию (1652 г.) Ерофей Хабаров при взятии только одного даурского селения — «Гуйгударова города» — взял в качестве ясы­рей 361 человека: «и числом ясырю взято бабья поголовно старых и молодых и девок двести сорок три человека, да мелкого ясырю ро- бенков сто осьмнадцать человек»^[183]. Состоявшийся в том же году более скромный по масштабам поход служилых людей из Охотска против тунгусов закончился сражением и захватом пленных, ко­торых ожидала участь рабов: «... да на том же бою взято ясырю семнадцать баб да парнишка»^[184]. Подобная практика встречалась в Сибири и позже — в конце XVII и даже в первой половине XVIII в. Например, в 1680 г. во время усмирения одного непокорного якут­ского рода казаки «взяли с бою 20 девок и 10 баб с 10 ребята­ми»^[185].

Параллельно с начала XVII в. все большее распространение по­лучала покупка ясырей. С. А. Токарев упоминает роспись ясыря в

Якутске за 1640 1641 гг., где фигурирует 132 имени, и указано, что только 17 из них взяты «на погроме» (т. е. захвачены силой), 35 — куплены у якутов (в основном, у их же родственников), а 80 — приобретены у других русских хозяев¹¹³.

В Русской Сибири ясырями владели самые разные категории населения — прежде всего, конечно, верхушка: воеводы и другие представители местных властей, служилые люди, купцы, священ­ники, но также рядовые казаки, и даже крестьяне. Масштабы яв­ления можно представить себе из текста правительственного указа 1733 г., где констатировалось, что «у многих [аборигенов] побрали жен и детей и так уже набрали много, что в Якуцку мало таких казаков есть, у кого б ясашных людей в холопях не было, и тому же многое число продают разного чина людем, которые развозят по иным городам»¹¹⁴. Еще большее распространение эксплуатация ясыря получила на крайнем северо-востоке Сибири и на Камчат­ке, где в начале XVIII в. у простых казаков бывало в среднем по 15-20 рабов-аборигенов, а у некоторых —по 50-60. По свидетель­ству С. П. Крашенинникова, до «розыску» середины 1730-х годов «ясырей покупать и продавать и пропивать и в карты про­игрывать вольно было»¹¹⁵.

Позиция московских властей по отношению к рабству в Сибири в рассматриваемый нами период была двойственной. С одной сто­роны, они не были заинтересованы в том, чтобы плательщики ясака переходили в категорию рабов, и пыталось препятствовать этому; с другой — признавали существование этого института и считало покупку рабов у соседних народов вполне законной.

Еще в середине и второй половине XVII в. в наказах воеводам неоднократно говорилось о недопустимости обращения в рабство / холопство ясачных людей (т. е. русскйх подданных). При этом самим воеводам запрещалось держать у себя ясырей — «иноземцов в Сибири в холопи воеводам имать ни у кого и покупать и кре­стить и на Русь к Москве и никуды высылать не велено и иным никаким людем того делать не велеть же...»¹¹⁶. Таможенным и

¹¹³Токарев С. А. Очерк истории якутского народа. С. 79.

¹¹⁴Колониальная политика царизма на Камчатке и Чукотке в XVIII веке: Сб. архивных материалов / Под ред. Я. П. Алькора и А.К. Дрезена. Л., 1935. С. 7.

¹¹⁵Подробнее см.: Зуев А. С. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири во второй половине XVII —первой четверти XVIII в. Новосибирск, 2002. С. 136-137.

¹¹⁶Цит. по: Материалы по истории холопства в восточной Сибири в XVII в. // Исторический архив. 1936. № 1. С. 203.

заставным головам приказывалось проводить обыски всех проез­жающих независимо от положения (будь то «воеводы и дьяки, и письменные головы, и их братья, и дети, и племянники, и люди, и дети боярские, и Сибирские служилые и торговые и всяких чинов люди»), «смотреть и беречь накрепко», «осматривать и обыскивать всякими мерами» и «у кого объявится ясырь» — отправлять его в Тобольск или Енисейский острог. Там с ясырями предполагалось поступать следующим образом: «крещеный ясырь, мужеской пол, велено верстать в службу, кто в какую статью пригодится, а некре­щеных строить в ясак, а жонки и девки отдавать отцом им и матерям, и мужьям и роду и племени, а крещеных девок и же­нок велено выдавать замуж за служилых людей, за кого пригоже, а который де ясырь же взяты в немирных землицах, и тот ясырь велено держать в Енисейском остроге на аманацком дворе»^[186]. Рас­поряжения аналогичного содержания издавались неоднократно^[187][188].

Однако воеводы далеко не всегда обращали внимание на подоб­ные запреты (а остальные соответственно с них брали пример). Так, материалы сыскного дела о холопах князя И. Ф. Голенищева-Куту­зова, назначенного воеводой в Якутск в 1659 г. и скончавшегося на своем посту в 1667 г., показывают, что воевода владел определен­ным количеством холопов (юридически оформленных по закладам на подставных лиц). В деле фигурируют якуты — «девка Анютка», и «малой Мишка», «иноземцы крещеные даурского погрому» Миш­ка Иванов и Гаврилка, «двое робят крещеных, один Петрушка, а другой Лучка тауйского погрому с Ламы реки», еще одна «якуцкая девка ... Аринка» и т. д. Поставщиками рабов для воеводы высту­пали толмачи и служилые люди — на допросе по вышеназванному делу «толмачь Кузька Габышев сказал: говорил де ему, Кузьке, стольник и воевода Иван Голенищев Кутузов, где попадетца девоч­ка купить и он де, Кузька, по его словам тое девочку и купил у 119

ясачного мужика... » .

В тех же правительственных документах констатировалось: «И ныне де привозят с Байкала озера, и с Лены, и из иных немирных землиц полоненников и продают торговым и промышленным лю­дей, и торговые и промышленные люди, записав тех полоненников, возят на Русь из Енисейского острогу»^[189].

В целом вплоть до второй четверти XIX в. рабство в Сиби­ри продолжало существовать, а политика правительства по отно­шению к данному институту оставалась весьма противоречивой и непоследовательной. Периодически издавались запреты, подобные вышепроцитированному. Центральные, и местные власти также пе­риодически обещали тем или иным группам аборигенов никого «в неволю» не крестить. В 1697 г. Петром I на сей счет был даже из­дан специальный указ. В 1733 г. правительство Анны Иоанновны выпустило указ (отрывок из которого цитировался выше), соглас­но которому всех некрещеных рабов предписывалось отпустить на свободу. Однако уже в 1737 г. оно же официально разрешило «по­купать, крестить, у себя держать без всякого платежа подушных денег, одною запискою в губернских и воеводских канцеляриях» людей — «калмыков и иных наций»—на южных границах. После подавления выступлений башкир, имевших место во второй поло­вине 1730-х — начале 1740-х годов, многие их активные участники были также обращены в рабство (специальным указом от 26 ноября 1745 г. они были приравнены к «калмыкам и иных наций людям», фигурировавшим в указе 1737 г.)¹²¹.

В 1755 г. последовал очередной указ, разрешавший покупать рабов на границах «всякого звания людям», т. е. не только дво­рянам, но также купцам, священникам, разночинцам, казакам и посадским людям. Правда, при этом было сделано несколько важ­ных оговорок: перепродавать рабов могли только потомственные дворяне (т. е. те, кто имел право владеть крепостными в России); после смерти владельцев рабы должны были отпускаться на волю; рабство не было наследственным (правда опять-таки дети рабов, принадлежавших дворянам, превращались в их крепостных). Кро­ме того, покупатель был обязан удостовериться, что он покупает рабов у их «законных» владельцев¹²² (впрочем, это было, скорее, формальностью).

Труд рабов применялся, в основном, в домашнем хозяйстве (ис­пользование их в земледелии и ремесле было редкостью). Известен ряд случаев, когда ясыри (особенно женщины) использовались в

I ¹²¹O различных интерпретациях этих указов подробнее см.: Мальцев И. А. Рабство в Сибири и Оренбургском крае в XVIII — первой половине XIX в.: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. СПб., 2009. С. 19.

| ¹²²См.: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомости право­славного исповедания Российской империи. Царствование Елизаветы Петров­ны: В 4 т. Т. II: 1744-1745. СПб., 1907. № 933. С. 448.

качестве толмачей. Например, упоминавшийся нами в начале гла­вы землепроходец М.Стадухин одно время пользовался услугами «колымской ясырки именем Колиба», которая выступала не толь­ко в качестве переводчицы, но и сообщила ему немало ценных гео­графических сведений^[190]. В 1651 г. в числе людей, находившихся в остроге на Алазее, упоминался толмач—«юкагирская женка име­нем Малья». При этом уточнялось, что «та женка — ясырка, владе­ют ею многие люди, хто купит —тот и держит и по закладным вла­деют»^[191][192]. Как видим, переводческая «квалификация», несомненно, повышала ценность раба и, возможно, несколько облегчала его по- 1 9^c⅜

ложение, однако не меняла его статуса .

Во Французской Канаде первые рабы из числа индейцев появи­лись в 1670-80-е годы. Одними из первых рабов были захвачен­ные в плен в ходе каких-то междоусобных конфликтов индейцы из племени пауни (англ. Pawnees; французы называли их panis), оби­тавшего на Великих равнинах. Благодаря этому данный этноним стал в Новой Франции нарицательным обозначением всех рабов- индейцев (без относительно их племенной принадлежности). В кон­це XVII —первой половине XVIII в. численность рабов-«пани» воз­растала главным образом благодаря индейским союзникам фран­цузов, продававших (выменивавших) им пленных. Впрочем, было несколько случаев, когда сами французы фактически обращали в рабство индейцев, взятых в плен во время войны (в этом случае рабы становились собственностью государства).

Всего, по подсчетам известного канадского историка М. Трю-

деля, в Новой Франции с 1671 г. и вплоть до английского завоева­ния было зафиксировано около 2700 рабов-индейцев^[193]. Кроме них во Французской Канаде также имелось и некоторое количество чер­ных рабов — официальное разрешение на их ввоз власти метропо­лии дали в 1689 г. (при этом даже правительство было обеспокоено тем, как на выходцах из Африки скажется канадский климат). Чер­ных невольников было существенно меньше, чем рабов-индейцев — 1443 человека за период до 1760 г., по данным Трюделя^[194].

Рабов — как индейцев, так и африканцев — использовали, в ос­новном, в качестве домашней прислуги и работников (60% рабов жили в городах). Ими владели различные категории населения, представители разных сословий (а также монастыри и конгрега­ции). Уровень «концентрации» рабов был невысок —на немногим более четырех тысяч краснокожих и черных рабов приходилось бо­лее полутора тысяч хозяев^[195] (т. е. в среднем на каждого рабовла­дельца приходилось менее трех рабов). Так же как и в Русской Сибири, во Французской Канаде достаточно распространенным и вполне допустимым явлением —с точки зрения и закона, и обще­ства — были браки между крещеными рабами-аборигенами (индей­цами, но не черными рабами) и белыми колонистами. При этом рабы получали свободу и переходили в сословие супруга / супруги.

Любопытно, что в самой Франции того времени рабства не было ни в каком виде, тогда как в ее колониях оно имело место (в это же время плантационное рабство процветало на островах Кариб- ского моря —Гаити, Гваделупа, Мартиника; в меньшей степени —в Луизиане). Безусловно, рабство в Канаде существенно отличалось от рабства на Гаити, первое носило существенно более мягкий, пат­риархальный характер. Как и в Сибири, свою роль в его распро­странении сыграл факт наличия института рабства у индейских племен.

В Английской Америке основную массу рабов составляли чер­нокожие - насильно привезенные в Новый Свет уроженцы Африки и их потомки. Рабство индейцев было распространено там относи­тельно слабо. Основной ареал распространения рабства находился на юге —где было развито плантационное хозяйство. Первоначаль­но рабов было относительно немного: так, в 1700 г. их насчиты­

валось всего 28 тыс. В определенной степени это было связано с тем, что основной культурой, выращивавшейся в Мэриленде, Вир­джинии, Каролине в XVII в. был табак, разведение которого не требует большого количества рабочих рук. Однако уже в первой половине XVIII в., когда к табаку прибавился хлопок (а хлопко­водство—дело существенно более трудоемкое, чем табаководство), численность рабов стала стремительно расти. Всего за 50 лет она выросла в 8,5 раз (!) — в 1750 г. в английских колониях на Атлан­тическом побережье было уже 236 тыс. рабов. Большинство из них было «классическими» невольниками, работавшими на плантациях и подвергавшимися чрезвычайно жестокой эксплуатации и угнете­нию. Ни в Сибири, ни в Канаде ничего подобного не было (зато было крепостное право в Европейской России, переживавшее как раз в середине XVIII в. свой апогей — в плане усиления власти по­мещика, торговли людьми и т.п.).

В то же время в Английской Америке имелось и некоторое ко­личество рабов, положение которых было аналогично положению ясырей, принадлежавших русским, и рабов (индейского и африкан­ского происхождения) Новой Франции. Это рабы (тоже в подавля­ющем большинстве чернокожие), проживавшие в срединных коло­ниях и в колониях Новой Англии. Там они были сконцентрированы главным образом в городах и использовались в качестве ремеслен­ных рабочих и домашней прислуги. Степень их концентрации была невелика. У большинства северных рабовладельцев был всего один раб или семья рабов, которые находились на положении своего рода младших / зависимых членов семьи. Они работали вместе с хозяе­вами, жили с ними под одной крышей и часто ели за одним столом. Такая ситуация вызывала возмущение и неприятие со стороны бе­лых жителей южных колоний. Например, в 1704 г. современник отметил, что в Коннектикуте фермеры позволяют себе «слишком большую фамильярность» в отношении своих рабов, «позволяя им сидеть за одним столом и есть вместе [с хозяевами] и черные лапы тянутся к еде так же, как и белые руки»^[196].

Уже в XVIII в. в среднеатлантических и в северных колониях стали предприниматься попытки дать рабам начальное образова­ние и приобщить их к христианству. Так, в 1760 г. священники англиканской церкви Нью-Йорка организовали бесплатную школу

для чернокожих детей для обучения их «чтению, шитью, вязанию и основам Христианства»¹³⁰. Кстати некоторые рабы Французской Америки и Русской Сибири также становились грамотными. На­пример, известно, что грамоте учился вышеупомянутый «малой Мишка», принадлежавший И. Ф. Голенищеву-Кутузову.

В то же время в английских колониях уже в конце XVII в. на­чали звучать отдельные голоса, осуждающие рабство. Одними из первых против этого института выступили квакеры Пенсильвании, заявившие, что они не приемлют ситуации, когда один человек при­надлежит другому. Позднее эта же секта стала требовать, чтобы все ее члены отпускали своих рабов на свободу. С 1750-х годов ду­ховные лидеры квакеров стали выступать с памфлетами против рабства и работорговли. Конечно, это не привело к ликвидации рабства в Английской Америке, но, по крайней мере, способствова­ло возникновению открытой дискуссии по вопросу о рабстве (чего в то время не было, да и не могло быть, ни во Франции, ни в России).

* * *

В первой главе мы остановились на тех сторонах колонизацион­ных процессов, происходивших в Северной Азии и Северной Аме­рике в раннее Новое время, которые касаются специфики взаимо­действия человека и окружающих его природных условий и соци­альных реалий. Безусловно, список рассмотренных нами сюжетов не исчерпывающий, и к некоторым из них мы еще вернемся. Од­нако уже сейчас мы можем констатировать, что по ряду показате­лей Русская Сибирь, Новая Франция и Английская Америка рас­сматриваемого нами периода были близки друг другу. При этом наибольшее сходство присутствует между Сибирью, Французской Канадой и отчасти «периферийными» колониями Лондона на Севе­роамериканском континенте (Ньюфаундленд, Земля Руперта, Но­вая Шотландия). Это касается и специфики исследования и осво­ения, и природно-климатических условий, и реакции на эти усло­вия со стороны европейцев. Русские владения в Северной Азии и Новую Францию XVII —первой половины XVIII в. сближают так­же многие социально-экономические показатели. Говоря о земле­дельческой колонизации и поземельных отношениях, в обоих слу­чаях мы имеем дело с особой разновидностью феодализма, который можно охарактеризовать как феодализм колониальный (учитывая

¹³⁰Ibid. Р. 563.

вышеуказанную специфику положения крестьян, подвижность со­циальных границ, широкие возможности для пространственной мо­бильности и т.п.). Правда, учитывая «государственный» характер Сибирского земледелия, господствовавший там феодализм следу­ет охарактеризовать как государственно-колониальный, в то время как применительно к Канаде (а отчасти и к некоторым североаме­риканским колониям Лондона) следует говорить просто о колони­альном (европейско-североамериканском) феодализме^[197]. Во всех рассмотренных нами случаях мы столкнулись с достаточно сла­бой или весьма ограниченной (сфокусированной только на каком- либо одном аспекте) заинтересованностью государства в развитии своих заморских (либо просто отдаленных) владений. Как это об­стоятельство проявлялось в организации и функционировании си­стем гражданского и военного управления русскими, английскими и французскими владениями, как оно влияло на взаимоотношения светских и духовных властей, мы постараемся выяснить в главе II.