§ 1. Аборигенные сообщества до и после прихода европейцев

Сибирская эпопея русских и североамериканские предприятия англичан и французов отнюдь не сводились к открытию, освое­нию и заселению новых пространств. Важнейшей составляющей рассматриваемых нами колонизационных процессов были контак­ты европейцев с аборигенным населением тех территорий, которые попали в орбиту их колониальной экспансии.

И русские, и англичане, и французы в конце XVI —начале XVII в. пришли на земли, которые уже за много тысячелетий до этого, стали осваиваться человеком. Да, по уровню развития сво­ей материальной культуры и коренные жители Северной Азии, и североамериканские индейцы и инуиты заметно отставали от ев­ропейцев. Часть племен, обитавших на территории современных США и Канады, была знакома с примитивным земледелием (в ос­новном на северо-востоке); остальные находились на уровне при­сваивающего хозяйства (различные виды охоты и рыбной ловли, собирательство). Что касается Сибири, то в отношении земледе­лия ситуация там была в целом аналогичной. Оседлое хлебопаше­ство как основа материального производства имело место только у народов Приамурья —дауров и дюченов. Несколько шире было

распространено примитивное земледелие «наездом», — как вспомо­гательная отрасль хозяйства оно встречалось у части манси, качин- цев, аринов и др. Правда, в Сибири, в отличие от Северной Амери­ки, значительное развитие среди коренных народов еще до прихода русских получило скотоводство. В более южных районах разводили лошадей и крупный рогатый скот (якуты, буряты, телеуты, теле- сы и др.), на севере — оленей (ненцы, энцы, нганасаны, юкагиры, ительмены, коряки, чукчи и др.). В Западном полушарии север­ный олень американских подвидов (карибу) служил только объек­том охоты и никогда не был одомашнен (в XIX-XX вв.

Принято считать, что в доконтактную / доколонизационную эпоху большинство аборигенных сообществ Сибири и Северной Америки находились в состоянии своего рода баланса с окружа­ющей средой. Они хорошо приспособились к ней и не изменяли ее, поэтому некоторые авторы называют индейцев «природными экологистами»^[316]. В то же время с точки зрения теории этногенеза такое поведение аборигенов в обоих рассматриваемых нами регио­нах было обусловлено тем, что к моменту прихода европейцев они находились в стадии этнического гомеостаза^[317].

По уровню своей материальной культуры и технической осна­щенности сибирские и североамериканские аборигены также силь­но уступали пришельцам. Индейцы, обитавшие в зоне английской и французской экспансии, вообще не использовали железа и не были знакомы с металлургией (они знали только самородную медь). В Сибири железо также было распространено отнюдь не повсеместно. Многие народы Восточной Сибири его практически не знали или имели к нему очень ограниченный доступ. Даже у относительно высокоразвитых якутов к моменту прихода русских железа было настолько мало, что из него изготовлялось только боевое оружие, в то время как косы и бытовые топоры делались из кости и камня^[318].

Уровень общественного развития подавляющего большинства народов Сибири и Северной Америки соответствовал различным стадиям родового строя. Исключением являлись сибирские татары и отчасти енисейские кыргызы, однако и тех и других можно от­нести к сибирским аборигенам лишь с известной долей условности. Во всех остальных случаях можно говорить о различных типах до­классовых обществ, диапазон которых был чрезвычайно широк: от высокоразвитой «военной демократии» и крупных племенных со­юзов до достаточно примитивных промысловых групп.

Сравнивая аборигенную Северную Америку и Сибирь до при­хода русских, можно сказать, что их объединяла важная общая черта. И там и там развитие производительных сил коренного на­селения шло достаточно медленно, по сравнению с другими реги- стей северо-востока Сибири в XVII в. // Памяти В. Г. Богораза (1865-1936): Сб. статей. М.; Л., 1937. С. 221.

⁴Цит. по: Степанов Н. Н. Присоединение Восточной Сибири в XVII в. и тун­гусские племена // Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма) / Под ред. А. П. Окладникова. М., 1973. С. 112.

⁵См.: Sokolow J. A. The Great Encounter: Native Peoples and European Settlers in the Americas, 1492-1800. Armonk (NY); London, 2003. P. 161.

⁶ Perτot N. Meπιoire sur les moeurs, coustumes et religion des sauvages de ΓAmerique septentrionale ∕ Ed.

онами планеты (из этого, конечно, ни в коем случае не следует, что развития не было вообще — аборигенные сообщества развива­лись точно так же, как и все остальное человечество). Это замедле­ние было связано со многими причинами. Так, производительные силы индейцев в течение долгого времени не столько прогресси­ровали, сколько приспосабливались к новой обстановке, что было связано с характером заселения всего Западного полушария чело­веком — в достаточно сжатые (по сравнению с Восточным полуша­рием) сроки, через «Берингов мост» и далее — с севера на юг, че­рез различные природно-климатические зоны. По мнению авторов монографии «Три века колониальной Америки», это движение на­поминало гигантскую экспедицию, в ходе которой основные усилия ее участников уходили на адаптацию к меняющимся условиям⁷. В Сибири сдерживающую роль играл прежде всего чрезвычайно су­ровый (особенно на северо-востоке) климат, в условиях которого простое выживание требовало исключительной мобилизации всех производительных (да и моральных) сил человеческого сообщества, оставляя при этом мало возможностей для поступательного раз­вития.

Среди специалистов нет единого мнения ни по вопросу о том, какова была численность аборигенов Северной Америки к началу контактной эпохи, ни по вопросу о количестве жителей Большой Сибири в конце XVI в. Правда, и сами цифры, и широта разброса мнений относительно этих цифр в обоих случаях неодинакова. Чис­ленность коренного населения Сибири к моменту прихода русских, почти во всех случаях оказывается существенно ниже численно­сти североамериканских индейцев и инуитов. Б. О. Долгих приво­дил цифру 236 тыс. человек, однако признавал, что она приумень­шена⁸. Часто встречаются также цифры 200-220 тыс. человек. В то же время есть мнение (правда, в основном в научно-популяр­ной литературе и публицистике), что это сильно заниженные по­казатели⁹. Сейчас большинство специалистов склоняется к тому, что применявшаяся методика расчета численности несовершенна и

'См.: Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Запад­ном полушарии / Б.

⁸Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М., 1960. С. 617.

⁹Cm.,напр.: Верхотуров Д. Покорение Сибири: мифы и реальность. М., 2005. С. 170-180.

нуждается в пересмотре, а сама демографическая ситуация в Си­бири, сложившаяся к приходу русских, требует серьезного изуче­ния¹⁰.

Однако в любом случае данные о численности аборигенов Се­верной Америки на рубеже XV-XVI вв. колеблются существенно сильнее. Пионер американской антропологии Дж. Муни в 1910 г. подсчитал, что около 1500 г. на Североамериканском континенте к северу от Рио-Гранде проживало 1152 950 человек (из них около 846 000 —на территории современных США). Значительная часть историков первой половины XX в. соглашалась с выводами Му­ни, а некоторые даже считали выведенные им цифры несколько преувеличенными (А. Л. Кребер полагал, что аборигенов в докон- тактной Северной Америке было не более 900 тыс.). Однако в се­редине-второй половине XX в. большинство специалистов стало склоняться к тому, что данные Дж. Муни следует считать зани­женными, поскольку при подсчетах он не в полной мере учитывал разрушительный эффект эпидемий занесенных европейцами болез­ней на аборигенов. В результате проведения комплексных иссле­дований в научной литературе в 1960-80-е годы появились циф­ры 3,5 млн (X. Драйвер), 4,4 млн (У.Деневан), 7 млн (Р. Торнтон), 12 млн (А. Раменофски). Однако следует иметь в виду, что все они основываются на значительных допущениях. В 1983 г. X. Добинс высказал точку зрения, что на рубеже XV-XVI вв. к северу от Ме­зоамерики проживало до 18 млн человек (ранее сам Добинс давал оценку 9,8-12,25 млн). Правда, большинство специалистов счита­ют подсчеты Добинса не совсем корректными, а его данные —явно преувеличенными¹¹.

В то же время многие авторитетные исследователи продолжают придерживаться (с определенными корректировками) точки зре­ния Муни. В 1976 г.

ием.: Зуев А. С. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сиби­ри во второй половине XVII —первой четверти XVIII в. Новосибирск, 2002. С. 80; Элерт А.Х. Народы Сибири в трудах Г. Ф. Миллера. Новосибирск, 1999. С. 105-106.

^пСм.: Thornton R. Population of Native North Americans ∕∕ A Population His­tory of North America ∕ Ed. by M.R. Haines and R. H.Steckel. Cambridge; New York, 2000. P. 12-13.

ных специалистов пересмотрели свои выводы и изменили приведен­ные ими данные в меньшую сторону (так У. Деневан отказался от цифры 4,4 млн в пользу 3,8 млн)^[319].

В целом современные авторы сходятся на том, что, во-первых, численность аборигенного населения Северной Америки на рубе­же XV-XVI вв. никак не могла быть меньше последних данных Д. Юбилейкера — т. е. 1 894 000 человек; во-вторых, большая его часть (до 80 или даже 90%) проживала на территории современ­ных США (численность индейцев и инуитов на территории совре­менной Канады к началу контактной эпохи обычно оценивается в 200-220 тыс. человек, т. е. практически столько же, сколько в Си­бири по «традиционным» оценкам).

Очевидно, что плотность аборигенного населения в различных районах Северной Азии и Северной Америки также была различ­ной. В Сибири наиболее густо были заселены преимущественно за­падные и южные районы, Приамурье. На Североамериканском кон­тиненте — отдельные области на Тихоокеанском побережье, на во­стоке — район к югу от Великих озер.

Как мы уже видели, дать точный ответ на вопрос «Сколько было аборигенов к началу контактной эпохи?», невозможно приме­нительно ни к Сибири, ни к Северной Америке. Однако нам важно сравнить субъективные подходы к оценке численности и плотности коренного населения интересующих нас регионов, так как с этим напрямую связан вопрос, если не «оправдания» европейской экс­пансии, то, по крайней мере, определения ее характера и оценки ее последствий.

Сначала обозначим две принципиально противоположные «крайние» точки зрения. Первая исходит из того, что численность аборигенов и соответственно плотность аборигенного населения бы­ла относительно невелика. Отсюда делается вывод о наличии боль­шого количества свободных земель и о том, что европейцы пришли именно на эти «ничейные» «незанятые» «неиспользуемые» земли. Вторая состоит в том, что численность аборигенов была значитель­ной и, что самое главное, плотность аборигенного населения была обусловлена типом хозяйства, которое требовало значительных тер­риторий — для охоты, кочевого скотоводства (в особенности олене­водства, где оптимальный размер табуна 1500-1800 голов) и т. п.

На основании этого делается вывод, что если все земли были так или иначе включены в систему хозяйства, то «свободных» земель практически не было.

Последнее время в работах по истории Западного полушария получила распространение своего рода промежуточная точка зре­ния. Согласно ей к началу контактной эпохи — рубеж XV-XVI вв. — численность аборигенов Западного полушария (в том числе и Се­верной Америки) и плотность аборигенного населения была более или менее значительной. Однако уже в XVI — начале XVII в. она стала очень резко сокращаться в результате ряда эпидемий различ­ных инфекционных заболеваний, невольно занесенных европейски­ми экспедициями. Эти эпидемии шли волнами от одного племени к другому и буквально выкашивали лишенных иммунитета индей­цев (смертность от этих эпидемий была беспрецедентно высокой — до 95%!). Таким образом, к моменту основания первых европейских поселений на Североамериканском континенте численность абори­генов действительно стала уже относительно небольшой, и там име­лись «свободные», или точнее обезлюдевшие земли.

Подтверждением этой точки зрения могут служить отчеты ев­ропейских путешественников, посещавших одни и те же области с определенным временным интервалом и сообщавших различные сведения о численности их населения. Так, считается, что к мо­менту прихода испанской экспедиции Э. де Сото (1539-1542) в ме­ста расселения индейцев кэддо (на территории современных шта­тов Техас и Арканзас) — последних насчитывалось около 200 тыс. Однако, когда в этих местах спустя более чем сто лет появился Р.Р. Кавелье де Ла Саль (1682 и 1684 гг.), кэддо осталось не бо­лее 8,5 тыс., а к началу XVIII в. их стало еще в 6 раз меньше — всего 1400 человек^[320]. Причем все это время территория кэддо не попадала в орбиту экспансии какой-либо колониальной державы, никаких военных столкновений между этими индейцами и белыми не происходило. Причиной катастрофического сокращения числен­ности кэддо были болезни, занесенные экспедицией де Сото (при­чем разносчиками заразы были не только люди, но и животные,

которые имелись у испанцев, особенно свиньи). Приблизительный список этих болезней, составленный американскими специалистами А. Раменофски и П. Галлоуэй, включает оспу, тиф, сифилис, ко­клюш, туберкулез, сибирскую язву, бруцеллез, лептоспироз, маля­рию, трихинелез, финноз (цистицеркоз). И это только те болезни, которые можно идентифицировать по отрывочным данным пись­менных источников общего характера и данным археологических находок^[321].

Не все исследователи согласны с этими выводами — прежде из- за отсутствия прямых свидетельств того, что после появления де Сото среди индейцев начались массовые эпидемии болезней, за­несенных испанцами. Как заметил Ч. Манн, выводы об эпидемиях основываются не столько на конкретных данных, сколько на том, о чем умалчивают отчеты европейских путешественников. Археоло­гические данные тоже недостаточно убедительны. С одной сторо­ны, находки подтверждают, что с середины XVI в. массовых захо­ронений у кэддо стало больше, с другой, невозможно точно опре­делить, отчего именно умерли те, кто там похоронен. По мнению Ч. Манна, «предполагать, что визит де Сото вызвал последующий коллапс среди кэддо и куса, можно только на основании логиче­ского софизма post hoc ergo propter hoc[после этого — значит вслед­ствие этого]»^[322].

Однако по поводу этих возражений можно заметить, что пример с индейцами кэддо и экспедицией де Сото далеко не единственный. Аналогичные ситуации имели место и в других частях Североаме­риканского континента. Так, в 1604-1605 гг. французы предприня­ли попытку закрепиться на Атлантическом побережье. Экспедиция под руководством П. дю Га де Мона и будущего «Отца Новой Фран­ции» С. де Шамплена в поисках удобного места для поселения тща­тельно исследовала участок американского и канадского берегов от полуострова Новая Шотландия до бухты Наусет (Массачусетс). Документально подтверждено, что французы заходили в чрезвы­чайно удобные Портсмутскую, Бостонскую и Плимутскую гавани, где спустя несколько десятилетий были основаны соответствующие английские поселения. Однако в итоге было принято решение обос­

новаться в одной из бухт залива Фанди, где в 1605 г. было основано поселение Пор-Руайяль (сейчас Аннаполис-Ройял, провинция Но­вая Шотландия). На первый взгляд кажется странным, что «коро­левский географ» Шамплен -опытный моряк и путешественник — выбрал для поселения место, пусть п удобное, но расположенное почти в самой северной точке пройденного им маршрута. Причи­на этого заключалась именно в том, что на побережье будущей Новой Англии французы обнаружили очень плотное индейское на­селение. По отношению к белым аборигены были настроены весьма воинственно и агрессивно (после того как индейцы убили матроса, отправившегося на берег за водой, французы не решались вступать с ними в какие-либо контакты и высаживались только в безлюдных местах). Именно страх перед индейцами и заставил Шамплена и де Мона выбрать для поселения Новую Шотландию, где индейское население было более редким^[323].

Однако спустя 15 лет — в 1620 г., когда в Плимутскую гавань прибыл знаменитый «Мэйфлауэр», ни с какими многочисленны­ми и воинственными племенами отцам-пилигримам сталкиваться не пришлось. В середине 1610-х годов европейскими рыбаками или торговцами в эти места была занесена какая-то неизвестная абори­генам страшная болезнь (скорее всего, бубонная чума), в результате эпидемии которой буквально за несколько лет численность индей­цев в Новой Англии сократилась на 90%!^[324] Например, полностью исчезло племя патуксет, из которого происходил Скуанто — индеец, прославившийся своими приключениями и тем, что он был помощ­ником и своего рода наставником отцов-пилигримов, в первые годы существования поселения в Плимуте^[325].

Применительно к аборигенам Сибири аналогичных данных нет (хотя и специальных исследований также не проводилось). Можно, однако, заметить, что ситуации, полностью аналогичной той, ко­торая имела место в Северной Америке, в Северной Азии просто не могло быть уже хотя бы в силу того, что там аборигенное насе­ление все же не было абсолютно изолировано от контактов (пусть и опосредованных) с теми вирусами и инфекциями, которые бы­ли распространены в Европе. Есть сведения о том, что кочевые народы южных и западных окраин Сибири сталкивались с эпиде­миями оспы, кори и других инфекционных заболеваний задолго до прихода русских. Данные археологических раскопок свидетель­ствуют, что сибирским аборигенам были также «знакомы» тубер­кулез, остеомелит и т.п.^[326] Безусловно, приход русских по разным причинам способствовал распространению в Сибири многих болез­ней, которые оказали весьма разрушительное воздействие на ко­ренные народы. Однако говорить о двигавшемся впереди русских каком-либо «фронте» эпидемий абсолютно неизвестных абориге­нам заболеваний вряд ли возможно.

Однако в любом случае не подлежит сомнению, что появле­ние европейцев оказало сильнейшее воздействие на очень мно­гие стороны жизни аборигенных сообществ. Причем это воздей­ствие далеко не всегда носило сознательный и направленный ха­рактер. Даже в том случае, если европейцы и не ставили пе­ред собой задач каким-либо образом непосредственно повлиять на то или иное племя (приобщить к цивилизации, обратить в христианство, использовать в своих политических или экономи­ческих интересах как военного союзника или торгового парт­нера, переместить его, либо наконец просто физически уничто­жить), все равно принесенные ими болезни, товары, оружие, ал­коголь, коммерческие и властные отношения, наконец, сам по се­

бе факт появления и водворения ранее невиданных бледнолицых / бородатых людей изменяли существовавшие веками представле­ния, системы ценностей, мироощущение и мировосприятие абори­генов, а также весьма существенно влияли на демографическую ситуацию в аборигенных сообществах, их повседневную жизнь и т. п.

Наиболее трагические последствия имело распространение ев­ропейских болезней, которое естественно только усилилось, после того как контакты русских, англичан и французов с аборигенами стали носить систематический характер. Так, по поводу русской колонизации еще П. А. Словцов отмечал, что «одно из последствий русского завладения Сибирью самое гибельное, как и неотврати­мое, было внесение оспы в среду орд, которые не только по своему неведению, но и по образу житья должны были испытать всю же­стокость заразы». По его данным (которые не оспаривают и другие исследователи), в первой половине XVII в. оспа продвигалась по Сибири с запада на восток: в 1610 г. она поразила остяков Нарым- ского уезда, в 1631 г.—свирепствовала среди остяков и самоедов около Туруханска, в 1651 г.—пришла в Якутию^[327]. Сюда также нужно добавить Притомье и Причулымье, где эпидемия свиреп­ствовала в 1630-1632 гг.^[328]

П. А. Словцов также отметил, что смертность от оспы в Си­бири была существенно выше, чем в Европейской России. Ес­ли там она обычно колебалась в пределах 10-20%, то в Сибири умирало от 1/3 до 3/4 заболевших. «Все отделы племен сокра­тились в численности, и иные даже вымерли, если не во время, здесь означенное, то в последовавшие повторения болезни»^[329]. Эти данные подтверждаются подсчетами Б. О. Долгих, согласно кото­рым после вышеупомянутой эпидемии оспы 1631 г. по зимовьям Хантайскому, Леденкиному шару и Туруханскому в ясаке чис­лилось 68, а умерших —177 человек^[330][331], т. е. смертность состави­ла почти 2/3. Всего в начале 1630-х годов от оспы умерло око­ло половины инбакских кетов и более двух третей хантайских эн-

Однако одной оспой дело не ограничивалось. Помимо нее в Си­бири отмечались такие болезни, как тиф, корь, сибирская язва, ту­беркулез, холера, сифилис и др.

Во второй половине XVII-XVIII вв. эпидемии распространились уже по всей Большой Сибири, включая Восточную Сибирь и Даль­ний Восток. Наиболее сильно от них пострадали чукчи, коряки, юкагиры, чуванцы, нивхи, алеуты. Здесь, видимо, определенную роль сыграл как раз тот факт, что эти народы до момента прихода русских находились в относительно большей изоляции от внешнего мира. В 1715 и 1719 гг. в Анадырском крае свирепствовала оспа, от которой особенно сильно пострадали юкагиры (хотя смертель­ные исходы были и среди русских)^[332]. На Камчатке три эпидемии «гнилой горячки» (скорее всего, тифа) и оспы (в 1767-1769, 1786 и 1799 гг.) привели к тому, что местное население там сократилось на 50%!^[333]

Эпидемии не обошли стороной Якутию и прилегающие к ней районы. Особенно страшной была первая крупная эпидемия оспы, пришедшаяся на первую половину 1650-х годов. В результате ее в некоторых местах аборигенное население просто исчезло. В даль­нейшем различные эпидемии фиксировались в Якутии в 1659-1660, 1681, 1683, 1690-1691, 1695, 1714 гг. Среди тунгусов эпидемии оспы свирепствовали в 1688-1692 гг. и в 1720-е годы. Проезжавший через места их расселения Витус Беринг заметил, что в 1725 г. на Анга­ре «народу тунгусов мало видели для воспы, от которой много их перемерло»^[334].

Безусловно, многие данные о сокращение численности того или иного народа носят субъективный характер, что связано с отсут­ствием достоверных сведений о количестве аборигенного населения Сибири к моменту прихода русских. В этой ситуации исследовате­лям приходится использовать разного рода косвенные свидетель­ства. Так, В. И. Огородников на основании расспросных речей рус­ских землепроходцев, а также других официальных документов и этнографических материалов сделал вывод о том, что «юкагирское племя в XVII столетии было гораздо более многочисленно, нежели

позднее»^[335]. Однако при этом остается неясным, как именно следует трактовать приводимые им замечания русских путешественников и чиновников типа «Юкагирская землица людна», «люди по тем ре­кам [Алазее, Колыме и Анадыре] живут многие», или поэтические слова юкагирского предания о том, что раньше «Юкагирских огней было так много, как звезд на небосклоне в ясную ночь. Перелетные птицы исчезали в дыму юкагирских очагов, и северное сияние было отражением их многочисленных костров»^[336].

Однако в любом случае, даже самые осторожные в оценках авторы признают, что эпидемии «несомненно были страш­ным бедствием для коренных жителей, для отдельных этнических групп, по своим последствиям даже превосходившим потери в хо­де боевых действий в процессе присоединения Сибири к Русскому государству»^[337]. Воздействие эпидемий на аборигенные сообщества было чрезвычайно глубоким и длительным и не ограничивалось только непосредственными людскими потерями. Эпидемии часто становились причинами миграций, слияний и поглощений различ­ных этнических групп, изменения сложившегося баланса сил, но­вых межплеменных конфликтов и т. п. Кроме того, эпидемии про­должали преследовать аборигенов и в последующие периоды, когда воздействие других негативных факторов (например, военных) уже прекратилось. Еще в конце XVIII в. И. Г. Георги заметил по этому поводу:

«Их [сибирские народы] и без того незаметное увеличение в чис­ленности оспа, когда она появляется, не только сводит к нулю, но и уменьшает численность нации в целом настолько, что теперь, хо­тя по их образу жизни и не ставится никаких препятствий, число мужчин далеко ниже числа их при завоевании»^[338].

Представляется, что при этом не столь важен вопрос — была ли известна та или иная болезнь до прихода русских или нет? Очевид­но, что в рассматриваемую нами эпоху ни в Сибирь, ни в Северную Америку никто вирусов и инфекций специально не завозил, и за-

разить аборигенов не стремился (отдельные случаи использования европейцами инфекционных заболеваний как своего рода бактерио­логического оружия имели место существенно позднее — в середине XVIII—первых десятилетиях XIX в.)^[339]. Правда, помощь в борьбе с болезнями сибирским народам со стороны русских^[340], а индейцам со стороны англичан и французов также была весьма незначитель­ной. В Северной Америке кое-что в этом направлении пытались делать миссионеры (прежде всего в Новой Франции). В России же более или менее систематические мероприятия стали проводиться только в конце XVIII в. (первые попытки прививки оспы в 1770-е годы, карантины, раздача продовольствия из казенных магазинов и т. п.).

В Северной Америке в рассматриваемый нами период от эпи­демий в наибольшей степени пострадали индейцы, проживавшие в восточных районах континента, которые первыми попали в орбиту европейской экспансии. Так, уже к концу XVII в. резко сократи­лось индейское население Новой Англии. Как мы уже упоминали, процесс вымирания новоанглийских аборигенов начался в середине 1610-х годов; в последующие десятилетия он продолжился весьма быстрыми темпами. В 1674 г. массачусетский чиновник Д. Гукин провел опрос старейшин племен, еще проживавших в то время на территории Новой Англии. Согласно их информации до прихода англичан племя наррангансетов могло выставить до 5 тыс. воинов, пекоты — 4 тыс., а массачусетсы и уамеситы —по 3 тыс. Теперь же (т.е. в 1674 г.) нарангансетских воинов оставалось около 1 тыс., массачусетских и пекотских — по 300, уамеситских — не более 250 человек^[341]. Примерно за полвека численность этих племен сократи­лась таким образом в 10 раз! Причем крупных столкновений между ними и англичанами в это время не было, за исключением так назы­ваемой Пекотской войны 1637 г. Очевидно, параллельно шло сокра­щение численности других племенных объединений проживавших

на территории Новой Англии (могикан^[342], сококи, поконокетов, пен- накуков). По подсчетам Ф. Дженнингса, за период с 1600 по 1674 г. индейское население всей Новой Англии сократилось с 90 тыс. до 10,75 тыс. человек^[343].

В дальнейшем процесс сокращения численности индейцев Но­вой Англии продолжался — в результате как новых эпидемий, так и вооруженных конфликтов (особенно разрушительной для индей­цев была Война короля Филиппа), о которых речь пойдет далее. О масштабах же всего этого процесса можно судить по примеру индейцев Блок-айленда (по ним имеется относительно точная ста­тистика). За период с 1662 по 1774 г. его аборигенное население сократилось с 1500-1200 человек до 51 (т. е. в 50-60 раз!)^[344].

В результате эпидемий также очень заметно сократилась чис­ленность индейцев в южных колониях, прежде всего в Вирджинии. Там этот процесс начался еще в конце 1580-х годов, после того как вирджинское побережье посетило несколько английских экспеди­ций. Один из их руководителей капитан А. Барлоу с простодуш­ным удивлением заметил, что встречавшиеся ему раньше индейцы алгоникины «таинственным образом исчезли, и в некоторых ме­стах эта страна стала безлюдной»^[345]. Более прозорливым оказал­ся ученый-натуралист Томас Хэриот, участвовавший в экспедиции 1588 г. Он прямо указал на то, что индейцы «начали очень быстро умирать» именно после того, как их селения посетили англичане^[346]. После основания Джеймстауна вымирание индейцев продолжилось еще более быстрыми темпами. Уже через год (в 1608 г.) «странный смертельный недуг» уничтожил значительную часть племени ак- комаке, жившего на берегу Чесапикского залива. Спустя сто лет в начале XVIII в. один из первых историков Вирджинии Р. Беверли писал, что если в момент прихода белых прибрежные племена на­считывали многие тысячи человек, то теперь их едва наберется

5ОО^[347]. Почти в это же время в 1709 г. Дж. Лоусон писал по поводу индейцев Каролины: «Я определенно полагаю, что на расстоянии двух сотен миль от наших поселений сейчас едва осталась шестая часть дикарей из тех, что жили там пятьдесят лет назад»^[348].

Аналогичные процессы происходили в центральных колони­ях. Племя саскуэханна, обитавшее на территории Пенсильвании в 1647 г., по подсчетам миссионеров, насчитывало от 5200 до 6500 че­ловек. Всего за пять лет его численность сократилась более чем в двое — в 1652 г. саскуэханна было от 2 до 3 тыс. К 1698 г. в племени осталось всего около 50 воинов —это значит всего в нем насчиты­валось не более 200-250 человек!^[349]

Конечно, применительно к колониальной Северной Америке, так же как и в случае с Сибирью XVI-XVIII вв., далеко не всегда в распоряжении исследователей имеются точные данные о дина­мике численности тех или иных племен. Источники часто просто сообщают о значительном сокращении численности аборигенов по­сле появления белых, не приводя никаких конкретных цифр. Так, в 1656 г. А. Ван дер Донк в своем «Описании Новых Нидерландов» отметил: «Индейцы утверждают, что до прибытия христиан они были в десять раз более многочисленными, чем сейчас, и что их соплеменники были уничтожены той болезнью, от которой умерло девять десятых из них»^[350].

Джон Хэкуэлдер — миссионер из секты моравских братьев, про­поведовавший во второй половине XVIII в. среди делаваров, писал:

«Трудно сказать сколь многочисленным был этот народ, когда ев­ропейцы впервые пришли в эту страну; все что я могу утверждать, так это то, что еще в 1760 г. самый старый человек из них [делава­ров] мог бы сказать, что их были тогда не сотни, но тысячи»^[351].

В Новой Франции плотность индейского населения была отно­сительно невысокой, что обусловило несколько меньший масштаб эпидемий по сравнению с приатлантическими колониями Англии. Однако и «французские индейцы» серьезно страдали от невидан­ных ранее недугов. В 16.36-1639 гг. сильнейшая эпидемия оспы раз­разилась среди гуронов, обитавших на северном побережье одно­именного озера. Хотя точных данных о численности умерших нет, большинство специалистов предполагает, что в результате ее чис­ленность племени могла сократиться на 50%. Так, У. Дж. Экклз считает, что при общей численности племени к началу 1630-х годов от 20 до 30 тыс. человек от оспы умерло до 15 тыс.^[352] Дж. Соколоу приводит цифру 10 тыс.^[353] В результате расстановка сил в «тре­угольнике» река Оттава — Великие озера —р. Св. Лаврентия, где ранее господствовали гуроны и их союзники, изменилась в пользу ирокезов^[354].

Негативное воздействие неизвестных ранее болезней усугубля­лось тем, что аборигены не только не умели их лечить, но и не владели хотя бы элементарными навыками поведения в условиях эпидемий. Так, индейцы пытались помочь больным, дотрагиваясь до них и дыша на них; они также считали необходимым, чтобы как можно больше людей находилось рядом с заболевшим род­ственником или соплеменником^[355]. Естественно, что все это толь­ко способствовало распространению инфекций. В Сибири тунгу­сы наоборот бросали больных на произвол судьбы, а сами стре­мились как можно скорее откочевать на новое место^[356][357]. То же са­мое И.Г.Георги писал о якутах: «...боясь смерти такое имеют от больных отвращение, что не хотят за ними и ходить. Лежа­щим в оспе оставят только несколько и по большей части мало ^ci∩ в юрты съестного запасу, а потом удаляются сами в леса... » . В 1735 г. Г. Ф. Миллер на основе личных наблюдений отмечал, что живущие в Енисейском уезде аборигены сильно страдают от

оспы и других болезней, «от которых они не знают ни средств, ни возможности придерживаться во время болезни необходимой диеты»^[358].

Численность аборигенов сокращалась и в результате разного рода военных конфликтов и столкновений. Причем это были как сражения с русскими, англичанами или французами, так и меж­племенные войны. Конечно, последние имели место и до прихода европейцев, однако носили достаточно ограниченный характер; и потери в них были относительно невелики. В доконтактную эпоху аборигены воевали друг с другом, в основном, ради мести и/или за­хвата пленных (последних либо убивали, либо принимали в племя, компенсируя, таким образом, людские потери). Относительно ре­же велись войны с целью захвата территорий (охотничьих угодий), рабов или другой добычи. В целом между различными племенами сложился и поддерживался определенный баланс сил. Война часто обставлялась многочисленными ритуалами — ее заранее особым об­разом объявляли, затем стороны договаривались о времени и месте сражения, давали друг другу время на подготовку и т. п.^[359] Пер­вые поселенцы Новой Англии даже полагали, что война для мест­ных индейцев была скорее «приятным времяпрепровождением, чем средством борьбы с врагами», поскольку «они могли воевать семь лет и при этом не убить и семи человек»^[360].

Приход европейцев резко изменил эту ситуацию. Во-первых, свою отрицательную роль сыграло применение и распространение огнестрельного оружия. Сначала его использовали только европей­цы, однако постепенно оно стало проникать и к аборигенам. Соот­ветственно резко возросло число боевых потерь (даже если речь шла об «обычных» стычках, а не о специальных карательных экс­педициях, которые тоже имели место). Во-вторых, изменился ха­рактер межплеменных войн. Теперь они часто велись за обладание какими-либо ресурсами (например, пушными угодьями), террито­риями (европейцы теснили одни племена, те, в свою очередь, стре­мились отнять земли у соседей и так далее по «принципу доми­но»). Неравномерное распределение огнестрельного оружия, боль­шие у одних племен и меньшие у других потери в результате эпи­

демий привели к нарушению традиционного баланса сил и сделали возможным ведение войн на уничтожение. В свою очередь, племе­на, пострадавшие в результате эпидемий, стремились восстановить свою численность путем инкорпорации в свой состав пленных — для чего опять-таки требовалось напасть на соседей⁵⁴. Наконец, са­ми европейцы стали втягивать аборигенов в свои собственные кон­фликты друг с другом (англо-французские войны в Северной Аме­рике плюс столкновения англичан с испанцами) или в конфликты с «внешним» противником (борьба русских с кочевыми народами на границах Сибири), а также использовать одни племена как ин­струмент для борьбы с другими.

Иначе говоря, теперь аборигенные сообщества могли участво­вать в конфликтах четырех типов. Во-первых, в прямых столк­новениях с европейскими пришельцами (это могли быть как до­вольно значительные войны, так и восстания, карательные экспе­диции, партизанские операции и т. п.). Во-вторых, в войнах с дру­гими аборигенами, вызванными как «традиционными», так и но­выми причинами. В-третьих, в конфликтах между европейцами и другими аборигенами на стороне европейцев (например, в отряде В. Атласова, выступившем в 1697 г. на завоевание Камчатки, бы­ло поровну русских и юкагиров; в 1665-1666 гг. гуроны участвова­ли в походе де Траси против ирокезов; в 1637 г. могикане и нар- рангансеты воевали на стороне англичан против пекотов и т. д.). В-четвертых, в «больших» войнах, которые вели европейцы.

Что касается огнестрельного оружия, то на первых порах и в Сибири и в Северной Америке оно производило шоковое впечат­ление на аборигенов. В значительной степени именно «вогненный бой» принес русским победу над силами Кучума, открыл дорогу в Сибирь, а затем обеспечил ее завоевание. Вплоть до конца XVII в. (а в отдельных местах и позднее) русские продолжали использовать огнестрельное оружие не только по его прямому назначению, но и как средство устрашения (т. е. в Сибири еще имелись народы, не знакомые с ним). Так, в 1630-е годы якуты недоумевали: «Что это значит? — Прилетит какая-то муха, укусит, и человек умирает»⁵⁵. В 1690-е годы буряты-эрехиты с ужасом рассказывали: «Из пустого и волшебного железа выходит дым и огонь, и мы умираем»⁵⁶. При­

мем.: Axtell J. Natives and Newcomers... P. 299.

⁵⁵U,nτ. по: Ионова О. В. Из истории якутского народа. Якутск, 1945. С. 28.

⁵⁶Кудрявцев Ф. А. История бурят-монгольского народа: От XVII в. до 60-х годов XIX в. Очерки. М.; Л., 1940. С. 77.

мерно в это же время завоеватель Камчатки Владимир Атласов сообщал, что тамошние аборигены «гораздо боятся» невиданного оружия русских, «против огненного ружья стоять не могут и бегут назад»⁵'. Чукчи поначалу принимали выстрелы из ружей «за гром небесный и раны от пуль за ранения от молнии»^[361][362].

В Вирджинии первое знакомство местных индейцев с огне­стрельным оружием состоялось во время разведывательного пла­вания капитана К. Ньюпорта вверх по р. Джеймс. Англичане при­гласили нескольких аборигенов на борт своего судна и сдела­ли несколько показательных выстрелов. Гром и дым европейских мушкетов произвел на индейцев такое сильное впечатление, что некоторые из них при первом же выстреле бросились в воду^[363].

Хорошо известно, какой эффект произвели три аркебузы С. Шамплена и его спутников в ходе одной из стычек между со­юзными французам гуронами и алгонкинами, с одной стороны, и ирокезами, с другой. По просьбе своих союзников Шамплен летом 1609 г. отправился с ними в поход против одного из ирокезских пле­мен. Первоначально события развивались так, как было положено в традиционной индейской войне — противники встретились, дого­ворились о том, что будут сражаться, назначили время, провели соответствующие церемонии и т. п. Однако когда боевые порядки врагов стали сближаться, французы с расстояния 30 шагов сделали несколько прицельных выстрелов по ирокезским вождям (очевид­но, заметно выделявшимся па фоне других воинов). В результате три вождя были убиты, а все остальные ирокезы в панике бежали (этот эпизод изображен на известном рисунке самого Шамплена)^[364]. Последствия этого сражения оказались весьма серьезными и неод­нозначными. В частности, они надолго осложнили отношения меж­ду французами и могущественной Лигой ирокезов —так называе­мым Союзом пяти племен, который в дальнейшем не раз выступал против «французских» индейцев и серьезно угрожал самой Новой Франции.

В 1650-60-е годы, когда П. Э. Радиссон и М. Ш. де Грозейе впер­

вые посетили индейцев оджибва, проживавших на территории со­временного штата Висконсин, то те настолько были поражены их ружьями, ножами и топорами, что стали в прямом смысле этого слова поклоняться им и окуривать их священным дымом. В 1680 г. огнестрельное оружие впервые увидели лесные сиу, при этом оно настолько их поразило, что они назвали его «железом, в котором живет дух»^[365][366].

На первых порах и русские, и англичане, и французы стреми­лись не допустить попадания европейского оружия (прежде всего огнестрельного) в руки аборигенов. Так, в Сибири оружие относи­лось к числу «заповедных товаров», которые запрещалось переда­вать местным жителям. Русские власти неоднократно издавали на этот счет распоряжения подобного содержания:

«... тайно чтоб русские всяких чинов служилые люди и служилые и ясашные и всякие иноземцы пороху и свинцу, и пищалей, и сабель, копей, бердышев, ножей, топоров, пансырей, лат, шишаков, наручей и никакого ружья и ратные збруи всяким иноземцам нигде не продавали и ни на что не променивали а буде кто учинит мимо твоего государя указу, что кому заповедное продавать учнет, 62

и за то тем людем чинить жестокое наказанье... » .

Все дела о продаже оружия сибирским аборигенам рассматри­вались как «изменные». Совершенные сделки считались не имею­щими силы и аннулировались. Кроме того, они резко осуждались окружающими. Когда казак Андрей Щербаков продал одному тун­гусу за 40 соболей панцирь, «стали на него Ондрюшку казаки шу­меть, и он Ондрюшка тот пансырь взял назад»^[367]. В наказах верхо­турским воеводам, контролировавшим «въезд» в Сибирь, периоди­чески говорилось о необходимости строго следить за ввозом туда оружия.

«... а с сибирскими всякого чина служилыми людьми с Руси пропу- щать ружье и порох и свинец, кому, что по указу Великого Государя и по проезжим из Сибирского приказу пропустить будет велено, а что явится сверх тех проезжих грамот и указов у кого в лишке, что все имать в казн)’ Великого Государя бесповоротно и записывать особ статьею, и о том писать в Сибирский приказ; а буде в Сибирь

поедут по морских и иных городов торговые люди, и с ними будут ружья пропускать для их проезду на всякого человека по пищали, для продажи с ними больше того ружья не пропускать для того, чтоб они то ружье не продавали иноземцам и в улусы не отвозили, и имать у них в том за руками сказки, что назад из Сибири едучи им то ж ружье с собою привести, а больше того не пропускать, а лишние имать в казну Великого Государя и записывать в книгу особ статьею, а как те торговые люди из Сибири поворотятся, и у 64

них то ружье по записи спрашивать» .

В Английской Америке в 1619 г. в Джеймстауне колониаль­ная ассамблея приняла постановление, согласно которому вся­кий поселенец, допустивший чтобы в руки индейца попало «лю­бое огнестрельное оружие, заряды, порох, или другое оборони­тельное или наступательное вооружение», должен был быть пове­шен!^[368][369]

В Новой Франции действовал ордонанс, изданный правитель­ством метрополии в 1612 г., где запрещалось «всем нашим поддан­ным и другим, кем бы они ни были, приносить отныне названным дикарям, обитающим в тех местах в Новой Франции, любое огне­стрельное оружие под страхом штрафа в 10 000 ливров и телесного наказания». В 1622 г. власти в Париже приняли более суровый за­кон, согласно которому продажа огнестрельного оружия индейцам должна была караться смертной казнью^[370].

Правда, постепенно европейское оружие (в том числе и огне­стрельное) стало появляться и у сибирских народов и у американ­ских индейцев. Во-первых, оно попадало к ним в качестве трофеев. Так, в русских документах часто встречаются упоминания о том, что «убили служилого человека и пищаль его чукчи унесли», «убили в куяке и куяк с него унесли юкагири» и т. п.^[371] Во-вторых, этого требовали интересы развивающейся пушной торговли с або­ригенами — наряда' с алкоголем оружие здесь было одним из са­мых ходовых и дорогих товаров. В-третьих, сказывалось отмечен­ное выше стремление европейцев использовать коренных жителей

Северной Азии / Северной Америки в своих военно-политических целях (в качестве военных союзников или наемной «ударной силы») и соответственно связанная с этим потребность защитить «своих» аборигенов от нападений соперников.

Например, якуты стали получать от русских оружие в каче­стве награды за участие в походах против враждебных, «немир­ных» племен. Впрочем, русские на всем протяжении XVII в., а в значительной степени и в XVIII в. раздавали в качестве наград и подарков, а также продавали аборигенам только холодное оружие, а то и просто куски железа. Так, юкагирам в 1639 г. было посла­но 3 куяка (доспеха из железных пластин) в разобранном виде, чтобы раздавать по 1-2 куячной «доски» на человека⁶⁸. Надо ска­зать, что такая ситуация влияла на вооружение и экипировку самих русских — сталкиваясь с противником, не имевшим огнестрельного оружия, они часто использовали доспехи (практически исчезнув­шие в европейских армиях того времени, в том числе и русской), а казаки — даже луки°*.

В XVIII в. кочевые народы, проживавшие на границах Сибири, правительство было вынуждено привлекать к пограничной служ­бе. В 1764-1765 гг. было сформировано бурятское казачье войско (24 сотни), а в самом конце XVIII в. — башкирское войско (в 1798 г., после введения среди башкир так называемой кантонной системы). Однако при этом огнестрельного оружия у бойцов этих войск, т. е. иррегулярных подразделений русской армии, практически не было (буряты-казаки официально получили его только в 1840-е годы⁷⁰). Известно, что даже башкирские и бурятские отряды, участвовав­шие в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии, большей частью были вооружены только копьями, саблями, луками и стрелами (за что были прозваны французами «северными амурами»). Дольше же всего сохранялся запрет на продажу ружей чукчам —до конца первой четверти XIX в.⁷¹

В Северной Америке индейцы, непосредственно контактировав­шие с европейцами, получили доступ к огнестрельному оружию быстрее, чем сибирские аборигены. Уже в 1621 г. жители Квебе­ка жаловались, что торговцы из Ля-Рошели продают «дикарям» ружья. Основную стимулирующую роль здесь, несомненно, сыгра-

^в8См.: Дополнения к Актам историческим... Т. И, N⅛ 88. СПб., 1651. С. 242. ®⁹См.: Нефедкин А. К. Военное дело чукчей... С. 236-237.

⁷⁰См.: Кудрявцев Ф. А. История бурят-монгольского народа... С. 89.

⁷¹Нефедкин А. К. Военное дело чукчей... С. 110.

ли такие факторы, как конкуренция между торговцами и межко­лониальное соперничество. Так, французы в 1636 г. приняли реше­ние разрешить продажу ружей крещеным индейцам, имея в виду в первую очередь своих союзников — гуронов, алгонкинов и Мон­танье. Такое решение было принято в связи с тем, что против этих племен в указанное время чрезвычайно жестокую войну на уни­чтожение начали ирокезы, уже получившие доступ к огнестрель­ному оружию благодаря голландским торговцам. В целом с кон­ца 1630-х — начала 1660-х годов ружья стали стремительно рас­пространяться среди племен американского лесного северо-востока (woodland). Их «цена» в различных факториях составляла от 2 до 6 бобровых шкур.

Конечно, огнестрельное оружие имело ценность, только если оно находилось в исправном состоянии и к нему имелись боеприпа­сы. В противном случае оно становилось бесполезным и годилось только на перековку (известно, что в XVII в. тунгусы перековы­вали захваченные ими в качестве трофеев пищали на наконечники для стрел). Соответственно теперь аборигены стали нуждаться в порохе и свинце, получить который они могли опять-таки только от европейцев.

Что касается холодного оружия, то наибольшей популярностью среди индейцев пользовались европейские топоры, которые очень быстро вытеснили каменные томагавки, а также разного рода но­жи. Существенно реже встречались шпаги и сабли (хотя они так­же фигурировали в «прейскурантах» торговых постов). Аналогич­ная ситуация была и в Сибири, где русские топоры и ножи также быстро получили широкое распространение (сабли использовались гораздо меньше — народы северо-восточной Сибири их вообще не применяли).

В ходе многочисленных конфликтов различных типов, в ко­торых стороны применяли европейское оружие, аборигены несли весьма серьезные потери, заметно превышавшие те, которые имели место в ходе их «традиционных» конфликтов доконтактной эпохи. Возросли как потери среди бойцов (убитыми и ранеными), так и среди нонкомбатантов. Так, в 1640-е годы ирокезы, к тому времени уже хорошо освоившие огнестрельное оружие, начали крупномас­штабную войну с гуронами, значительно ослабленными эпидемия­ми. Одной из целей этой войны было установление контроля над речными коммуникациями, по которым в европейские фактории доставлялись меха с канадского севера. Со стороны ирокезов вой­

на велась крайне жестоким» методами — в захваченных поселениях они вырезали всех жителей, не щадя никого. В результате большая часть гуронов была уничтожена, а из оставшихся 300 семей пересе­лились поближе к французам в район Квебека (это были главным образом крещеные гуроны, которые впоследствии осели в миссии Лоретт), а еще около 1 тыс. человек ушли на запад, и присоеди­нились там к другим племенам. Сами ирокезы в это время вели еще несколько «параллельных» войн с алгонкинскими племенами (ниписсингами, оттава, ирокетами) и так называемыми нейтраль­ными индейцами, а позднее стали нападать и на французские посе­ления.

При этом первоначально сами ирокезы не несли сколько-нибудь значительных потерь, однако ближе к концу XVII в. они резко возросли, и численность могущественного племенного союза ста­ла заметно сокращаться. Тогда всего за 10 лет непрерывных войн с французами, их индейскими союзниками, а также со своими «соб­ственными» индейскими врагами Лига ирокезов потеряла больше половины своих воинов. В 1689 г. ее военные силы насчитывали 2800 бойцов, а спустя 10 лет —всего 1300 (по другим данным, 2550 и 1230 — но в любом случае сокращение в два раза налицо)^[372].

Еще одним чрезвычайно негативным следствием появления ев­ропейцев стало распространение среди аборигенов европейского ал­коголя. Правда, в Сибири это пришлось уже, в основном, не на рас­сматриваемый нами период, а на более позднее время. Кроме того, до прихода русских некоторые народы западной и южной Сибири сами умели делать спиртосодержащие напитки и таким образом, были несколько лучше «подготовлены» к знакомству с «огненной водой» русских^[373]. Тем не менее и в Сибири бывали случаи, когда недобросовестные администраторы специально подпаивали абори­генов, чтобы их легче было обирать и обманывать. Так, про уже упоминавшегося нами Г. Кокорева его соперник А. Палицын гово­рил:

«Приедут самоеды с ясаком, воевода и жена его посылают к ним с заповедными товарами, с вином, несчастные дикари пропиваются

донага, ясак, который они привезли, соболи и бобры переходят к воеводе, а самоеды должны платить ясак кожами оленьими, иные с себя и с жен своих снимают платье из оленьих кож и отдают за ясак, потому что все перепились и переграблены»^[374].

В Северной Америке алкоголь оказывал чрезвычайно сильное деструктивное воздействие на индейское общество. Как и народы Северо-Восточной Сибири, индейцы вообще не были знакомы со спиртными напитками до прихода европейцев; в своем подавляю­щем большинстве аборигены США и Канады вообще не употреб­ляли каких-либо опьяняющих / дурманящих веществ или галлю­циногенов (последние были распространены — и то не слишком ши­роко — только в южных районах нынешних США). Отсюда — чрез­вычайно сильное опьяняющее воздействие спиртных напитков на индейцев.

Именно за это воздействие индейцы и ценили ту «алкогольную продукцию», которые им доставляли европейцы — обычно это был крепкий алкоголь — ром, тафия, бренди и т.п. Известно, что ин­дейцам не нравился их вкус, однако они считали, что благодаря «огненной воде» они получают возможность общаться с духами и потусторонними силами, выйти за пределы собственного сознания и т.п. Они считали алкоголь «магическим напитком, в котором, по их словам, живет дух»^[375]. Индейцы пили именно для того, чтобы как можно сильнее напиться и полностью потерять контроль над собой. При этом у них сложились собственные ритуалы употреб­ления спиртного. Например, если индейца угощали порцией рома или бренди, он его не выпивал, а выливал в свою флягу, где «накап­ливал» количество, достаточное для «полноценной» выпивки. Если же алкоголь попадал к группе из нескольких индейцев, но его было мало для того, чтобы все они могли должным образом захмелеть, то тогда все отдавалось одному или двум, а остальные не пили во­обще. Наоборот, если спиртного было достаточное количество — то возлияния продолжались до тех пор, пока не выпивалось все.

По замечанию известного канадского историка А. Вашона, «опьянение приводило индейца в физическое состояние, кото­рое было способно удовлетворить — пусть искусственно — некото­рые глубинные устремления его души: быть одержимым духом и

таким образом соперничать по могуществу и престижу с шамана­ми и колдунами; приобрести своим красноречием, своей мудростью, своей храбростью власть, которая подменяла власть вождя»^[376]. От­части это безусловно, справедливо, хотя можно предположить, что популярности алкоголя, очевидно, способствовали и другие фак­торы, в первую очередь тот колоссальный стресс, который испы­тывало индейское общество в результате появления европейцев и последовавшего за этим крушения всего привычного миропорядка.

В любом случае значительная часть индейцев быстро пристра­стилась к алкоголю и всеми силами старалась его заполучить в максимально возможном количестве. Ради вожделенной «огненной воды» индейцы часто готовы были продавать последнее из имею­щегося у них имущества (были зафиксированы даже случаи про­дажи детей). В состоянии опьянения индейцы полностью теряли контроль над собой и часто совершали всевозможные асоциальные действия, вплоть до членовредительства и убийства. По свидетель­ству современников, когда «огненная вода» прибывала в индейское селение в достаточном количестве, селение превращалось в ад. Пья­ное «веселье» продолжалось несколько дней и часто имело весьма трагические последствия. Как говорил один миссионер, опьянение у индейцев «проявляется сначала песнями, танцами, одним словом, шумом, а заканчивается выстрелами... »'^[377]. Пьяные индейцы пол­ностью теряли контроль над собой. По свидетельству тех же мис­сионеров, в состоянии опьянения, «став буйными, они переворачи­вают хижины со всем, что [находится] внутри, они разбивают все, что им попадается под руку, они бросаются часто одни на других, кусаются и рвут [друг друга] зубами, целя главным образом в ли­цо, и многие [лица] носят отпечаток этих безобразий; многие даже были убиты в этих схватках, которые всегда бывают кровопролит­ными»^[378].

Протрезвев, индейцы искренне приходили в ужас от содеянного, но при этом никогда не возлагали вину на самого пьющего, утвер­ждая, что во всем виноват либо сам напиток (т.е. его дух), либо тот человек, который им его продал (доставил, произвел и т. п.)^[379].

Стремительная алкоголизация индейских сообществ вызывала тревогу и у части самих индейцев и у некоторых белых. Среди

аборигенов озабоченность проявляли прежде всего вожди, старей­шины и шаманы, т. е. те, кто был в наибольшей степени озабочен сохранением традиционных устоев и отношений; среди «бледноли­цых» в первую очередь были миссионеры, проповедовавшие индей­цам христианство. И те и другие обращали внимание на такие нега­тивные последствия алкоголизации индейцев, как рост смертности (от отравления, от несчастных случаев), упадок «жизненного уров­ня», моральное разложение, крушение традиционных устоев и т. п. И те и другие неоднократно обращались к властям английских и французских колоний с просьбами запретить продажу спиртного индейцам. Некоторые вожди пытались воспрепятствовать торгов­цам доставлять алкоголь в индейские поселения, а священнослужи­тели стремились ввести «сухой закон» в подконтрольных им мис­сиях.

Наибольшую активность в этом вопросе проявляли француз­ские миссионеры и католическое духовенство Новой Франции в це­лом. Миссионеры жаловались, что пьянство уничтожает все плоды их усилий по христианизации индейцев и наносит урон, как самим аборигенам, так и церкви. Проповедники с искренней горечью го­ворили, что алкоголизация индейцев приводит к тому, что «в тече­ние месяца [теряется] все, что создавалось изнурительным трудом в течение десятилетий»^[380]. Глава канадских иезуитов отец Жером Ляльман в 1660 г. писал:

«Невозможно представить те беспорядки, которые сей дьявольский порок вызвал в этой новой церкви; не находится ни времени, чтобы их [индейцев] вразумить, ни средства, чтобы им дать понять весь ужас этого греха — потому что они все время пьяные или голод­ные, то есть или не способны слушать, или им надо идти в лес за продовольствием»^[381].

В первой половине XVII в. в Новой Франции официально су­ществовал запрет на продажу индейцам спиртного, однако фак­тически он не соблюдался (на это постоянно обращали внимание канадские иезуиты). С конца 1650-х годов борьбу с распростране­нием алкоголя возглавил знаменитый епископ Лаваль (о нем мы уже упоминали в главе II). В 1660 и 1662 гг. он дважды публич­но объявлял, что тот, кто спаивает индейцев, совершает смертный грех и в силу этого подлежит отлучению от церкви.

Однако светская власть в этом вопросе далеко не всегда поддер­живала власть духовную. В 1662-1663 гг. на этой почве возник кон­фликт между епископом Лавалем и губернатором д’Авогуром. По­следний первоначально согласился с доводами епископа и в 1660 г. запретил продажу горячительных напитков индейцам. Двое нару­шителей этого запрета (очевидно, подвернувшиеся под горячую ру­ку) были даже расстреляны, а еще один — публично выпорот. Од­нако когда губернатор приказал посадить в тюрьму торговку, от­крыто продававшую спиртное индейцам, за нее заступился выше­упомянутый глава канадских иезуитов (т. е. второй человек в цер­ковной иерархии Новой Франции) отец Лальман. Тогда губернатор заявил, что законы должны быть одинаковы для всех и немедлен­но издал распоряжение, официально разрешающее всем жителям колонии продавать индейцам спиртное, вызвав тем самым ярость епископа^[382].

В целом многие губернаторы и интенданты считали, что запрет на продажу алкоголя индейцам наносит ущерб интересам француз­ских торговцев и колонии в целом. В 1668 г. Высший совет Новой Франции официально разрешил продавать аборигенам спиртное, хотя при этом и высказался против их спаивания. В пользу тор­говли спиртным, которая «привлекает» индейцев к французам, в 1670 г. высказался сам Кольбер^[383]. Лаваль не сдавался и продолжал апеллировать к центральным властям и теологам из Сорбонны. От первых он добивался принятия соответствующих административ­ных запретов, от вторых — подтверждения своего тезиса о грехов­ности продажи индейцам алкоголя. В итоге в 1679 г. светские вла­сти объявили о введении формального запрета на торговлю спирт­ным в Новой Франции, но только вне пределов французских посе­лений. Эта мера носила половинчатый компромиссный характер: с одной стороны, таким образом демонстрировалась поддержка бла­гих устремлений церкви, а с другой, торговцам предоставлялась легальная возможность для ведения своего бизнеса.

В целом следует отдать должное французским священнослужи­телям, которые весьма упорно боролись с алкоголизацией индей­цев. Хотя победить это зло в масштабе всей Новой Франции им не удалось, они тем не менее добились определенных тактических

успехов. В частности, в ряде поселений крещенных индейцев (Сий- ери, Кап-де-ля-Мадлен, Ля-Прери, Лоретт), которые находились под контролем миссионеров, достаточно строго соблюдался «сухой закон». Например, в Лоретт полный отказ от спиртных напитков был одним из условий получения земельного надела. В случае на­рушения этого условия надел могли отобрать, а самого нарушителя Я4 изгнать из поселения .

Что же касается бизнеса, то следует признать, что, несмотря на все периодически возникавшие угрозы небесных и земных кар, он функционировал и был чрезвычайно прибыльным. При опреде­ленной удаче всего за один бочонок бренди можно было выменять такое количество пушнины, которое стоило в 75 раз дороже этого бочонка! И это, несмотря на то что французское бренди всегда сто­ило существенно дороже английского рома (но зато было особенно « любимо » индейцами).

В Английской Америке ситуация очевидно была более серьез­ной, поскольку там алкоголь продавался индейцам без каких-либо ограничений. Ром и другие крепкие напитки, получаемые в резуль­тате перегонки сахарного тростника, в большом количестве достав­лялись в Атлантические колонии с островов Вест-Индии. Стоили они достаточно дешево и всегда имелись в наличии у английских торговцев, занимавшихся скупкой пушнины у индейцев. Это давало англичанам определенное конкурентное преимущество — например, в 1689 г. за одного бобра они давали шесть кувшинов горячительно­го, а французы — только один (правда существенно более высокого качества).

Алкоголь использовался англичанами не только как ходовой то­вар, но и как средство воздействия на индейцев в нужном для «бледнолицых» ключе. Известно, что многие сделки о так назы­ваемой продаже или уступке индейских земель и в колониальный период (да и позднее) нередко заключались вождями под сильным воздействием алкоголя.

П. Мэнколл, специально исследовавший проблему алкоголиза­ции индейцев в Английской Америке, отметил, что жители англий­ских колоний в своем большинстве не осуждали продажу спиртного индейцам, поскольку сами потребляли достаточно много алкоголя и считали это вполне нормальным. В их обществе осуждался не тот, кто много пил, а тот, кто в результате этого нарушал обще-

⁸⁴См.: The Jesuit Relations... Vol. LX. Cleveland, 1899. P. 88.

принятые нормы. Это же отношение «переносилось» на индейцев. Англо-американцы осуждали не их пьянство как таковое, а лишь буйное поведение индейцев в состоянии опьянения (как не уклады­вающееся в «цивилизованные» рамки)⁸⁵. Именно различные инци­денты, возникавшие на почве злоупотребления аборигенов алкого­лем, периодически вызывали озабоченность колониальных чинов­ников. Бывали случаи (правда, весьма редкие), когда сами белые поселенцы выступали против мошенников, специально спаивавших индейцев, для того чтобы обманом заставить их «продать» земли или другое имущество⁸⁶.

Однако в целом в Английской Америке продажа спиртного ин­дейцам процветала, так как, во-первых, приносила значительные доходы; во-вторых, считалась необходимой для поддержки и за­щиты британских интересов в Северной Америке; в-третьих, рас­сматривалась как средство приобщения индейцев все к той же «ци­вилизации» посредством товарообмена (а алкоголь был тем «иде­альным товаром», который пользовался наиболее устойчивым спро­сом). Таким образом, получался своего рода замкнутый круг — про­дажа спиртного индейцам набирала обороты, нанося им все более серьезный ущерб. Незадолго до начала Войны за независимость губернатор Вирджинии Уильям Нельсон обреченно признавал в официальном письме, что он «полностью разочарован в успехе лю­бых попыток удержать торговцев от доставки им [индейцам] ро­ма»⁸⁷. В результате вместе с другими европейскими товарами ал­коголь проникал все дальше на запад (уже со второй половины XVII в. торговлей спиртным стали заниматься и индейские тор­говцы) .

Последствия этого не заставили себя ждать. Уже в 1740-е годы К. Колден, хорошо знакомый с жизнью ирокезов, утверждал, что пьянство среди различных племен, «уничтожило их большее число, чем все их войны и болезни вместе взятые»⁸⁸.

С приходом европейцев изменились и многие другие стороны жизни аборигенов. В их повседневный быт активно проникали ра-

⁸⁵См.: Mancall Р.Deadly Medicine: Indians and Alcohol in Early America. Ithaca; London, 1995. P. 14, 16, 21.

⁸⁶Cm.: Middleton R. Colonial America. A History, 1607-1760. Cambridge (MA); Oxford, 1992. P. 296.

⁸⁷U,nτ. no: Mancall P. Deddly Medicine... P. 26.

⁸⁸ Calden C. The History of Five Indian Nations of Canada, which are Dependent of the Province of New York in America, and are the Barrier Between the English and French in That Part of the World. London, 1747. P. 13-14.

нее неизвестные материалы, орудия, продукты. Привозное оружие, орудия лова, утварь, украшения, ткани и т. д. заменяли те предме­ты, которые ранее изготавливались самими аборигенами. Эти про­цессы шли и в Северной Азии и в Северной Америке, хотя, конечно, в различных областях их интенсивность была различной. В целом в Сибири в рассматриваемый нами период, этот процесс, очевидно, шел несколько медленнее, чем на североамериканском континенте. Аборигены не всегда охотно вступали в товарообмен с русскими. Так, в первой половине 1640-х годов якутский воевода П. Головин сообщал, что якуты покупают (т. е. выменивают на меха) очень ма­лое количество предлагаемых им «государевых товаров». То же са­мое он отмечал и по поводу юкагиров, которые «опричь одекую и железа иных товаров никаких не покупают»^[384][385]. Очевид­но, это было обусловлено несколькими причинами. Во-первых, рус­ские изымали значительное количество пушнины — единственного товара и одновременно платежного средства, имевшегося у абори­генов — в качестве ясака, и последним часто было просто не на что покупать / выменивать русские товары. Во-вторых, у самих рус­ских в Сибири и количество, и ассортимент товаров, которые могли бы пойти на продажу, был весьма ограничен (сказывался и фактор расстояния, и общий уровень экономического развития европейской России того времени). В-третьих, известно, что чиновники и тор­говцы часто силой заставляли «ясачных инородцев» брать евро­пейские товары по многократно завышенным ценам. В воеводском наказе 1664 г. констатировалось:

«И Костентин де Дунай с служивыми людьми в нижнем зимовье учал на них иноземцов порознь наметывать железные свои товары силно, полмишка по полуаршина по пятнадцати соболей, а кото­рые полмишка в три четверти аршина, и те по двадцать соболей, а прут железной в три чети по пятнадцать соболей, топор по десять соболей, а прут железной в пол-аршина по десять соболей, и после де его Костянтина с тех мест и по ся места все приказные люди приезжают на Ковыму в нижнее ясачное зимовье и наметывают с 90 войском на них свои железные товары силно по все годы... » .

Власти неоднократно издавали распоряжения «учинить заказ крепкий всем служивым и торговым промышленным людем, что­бы впредь отнюдь иноземцом ясачным людем никаких товаров в

неволю не давали»^[386]. Однако полностью искоренить эту практику, видимо, не удалось.

Тем не менее русские товары все же входили в обиход сибирских аборигенов. В документах середины XVII в. среди этих товаров фи­гурируют «котлы, да олово, да сукно, красное летчина, да топоры и ножи»^[387]. Постепенно все большим спросом начинали пользоваться русские продукты питания — прежде всего мука, хлеб; определен­ную популярность также получил табак. Определенную роль в рас­пространении русских товаров играл товарообмен между различ­ными сибирскими народами, — например, юкагиры в 1640-е годы стали получать железо не только от русских, но и от якутов^[388].

В Северной Америке распространение европейских товаров шло в целом более интенсивно. Часто благодаря товарообмену меж­ду индейцами, различные европейские предметы «продвигались» в глубь континента гораздо быстрее, чем сами европейцы. То есть волна европейских изделий как бы катилась впереди самих евро­пейцев, предвосхищая их появление (в Сибири это было выраже­но значительно слабее). Например, впервые встретившись в 1632- 1633 гг. с индейцами племени монтанье-наскапи, французы с удив­лением обнаружили у них плащи, одеяла, ткани, рубашки и мед­ные котлы, изготовленные в Старом Свете. О том, что еще совсем недавно у индейцев этого племени была в ходу берестяная посуда, европейцы узнали лишь из их рассказов^[389][390].

О стремительности распространения европейских изделий сви­детельствуют также данные археологических раскопок в поселени­ях сенека и онондага (двух из пяти племен Лиги ирокезов). Со­гласно этим данным в первые два десятилетия XVII в. европейские предметы составляли около 10-15% всех орудий, которыми пользо­вались эти индейцы, тогда как в 1650-70-е годы —уже 75% (и это ∖Q5

не считая текстиля) .

От англичан и французов индейцы помимо оружия и алкоголя получали разнообразные металлические предметы (топоры, ножи, котлы, капканы и т.п.); одежду (плащи, рубашки, чулки); одеяла (особой популярностью пользовались английские красные); укра­

шения, стеклянные изделия (и женщины и мужчины очень полю­били зеркала, благодаря которым стали придавать большое значе­ние своей внешности), продукты (зерно, муку, хлеб) и т.п. Следу­ет признать, что в Северной Америке аборигенам предлагался в целом более богатый выбор товаров и по более низким «ценам», чем в Сибири. Свою роль здесь играли такие факторы, как конку­ренция торговцев из разных стран, отсутствие какого-либо аналога ясачной политики, более высокий уровень промышленного разви­тия метрополий и их колоний (последнее в особенности относится к Старой и Новой Англии).

Если в самом начале контактной эпохи за разного рода безде­лушки и мелочи, казавшиеся им диковинками, индейцы легко от­давали десятки бобровых шкурок, то уже к середине — второй по­ловине XVII в. на американском северо-востоке установились до­статочно твердые «цены» на наиболее ходовые товары. Как уже отмечалось, у французских торговцев они были более высокими. В 1665 г. большое белое нормандское одеяло стоило 6 бобровых шку­рок, обычное шерстяное одеяло —4, бочонок кукурузы — 6, боль­шой плащ—3 и т.д. На одну шкурку можно было приобрести 2 фунта пороха, 4 фунта свинца, 8 больших ножей, 10 складных но­жей, 25 шил, два клинка или два топора. В свою очередь, англичане за одного бобра давали 8 фунтов пороха, красное одеяло, большой котел, четыре рубашки или шесть пар чулок^[391].

Стремительное распространение европейских товаров, которые можно было получить в обмен на меха, повлекло за собой серьезные перемены в образе жизни многих племен, которые почти полностью «переключились» на пушной промысел. Вместо того чтобы тяже­лым и молопроизводительным трудом добывать себе пропитание и изготавливать примитивные орудия труда и предметы первой необ­ходимости, теперь им достаточно было добыть побольше бобровых шкурок, которые затем можно было обменять на европейские то­вары. Миссионер-иезуит отец Поль Ле Жён в 1634 г. услышал от одного индейца монтанье такие слова: «Бобр делает все чрезвы­чайно хорошо, он делает для нас котлы, топоры, клинки, ножи, хлеб, короче говоря —все»^[392]. Индейцы, с одной стороны, втягива­лись в экономические процессы, происходившие в евроатлантиче­ском мире, становясь одним из его элементов (потребителями евро­

пейских товаров и поставщиками мехов на европейский рынок). С другой — они попадали в зависимость от товарообмена с белыми и уже не могли нормально существовать без «импорта», так как мно­гие навыки, техники, промыслы были утрачены. В 1768 г. Элизар Уилок — проповедник и учитель индейской школы в Коннектикуте хотел послать в подарок своему патрону графу Дартмауту какой- нибудь типично индейский предмет и с удивлением обнаружил, что немногочисленные оставшиеся в колонии ирокезы уже практически ничего сами не делают, а пользуются лишь тем, что приобретают у белых⁹⁸.

Уже в середине XVIII в. наблюдатели отмечали, что если индей­цев лишить ружей и боеприпасов, то они просто умрут голодной смертью⁹⁹. В свою очередь, это ставило индейцев в зависимость от колебаний численности пушного зверя. Когда в результате хищ­нического истребления, к которому приложили руку и индейские охотники и белые трапперы, поголовье бобров и других промысло­вых животных стало сокращаться (свою роль в этом сыграли также сокращение размеров пушных угодий, вырубка лесов и т. п.), эконо­мика многих индейских сообществ оказалась в состоянии коллапса (в особенности это относится ко второй половине XVI1I-XIX вв.).

В Сибири в рассматриваемый нами период зависимость абори­генов от русских товаров также имела место, но не была столь ярко выраженной, как в Английской и Французской Америке. В то же время сокращение поголовья соболя, начавшееся уже с 1640-х годов¹⁰⁰, безусловно, имело определенные негативные последствия для сибирских народов, а также для ясачной политики властей. Впрочем, здесь ситуация была не столько однозначной, тем более что добыча другой пушнины (лисиц, горностаев, речных бобров) в Сибири неуклонно возрастала вплоть до середины XIX в.¹⁰¹

* * *

Появление европейцев, привнесенные ими болезни, алкоголь, оружие, другие товары — оказывали сильнейшее воздействие на все ⁹⁸См.: Axtell J. Natives and Newcomers... P. 117.

"См.: Тишков В. А. К оценке исторических последствий... С. 13.

¹⁰⁰∏o мнению С.А. Токарева, это был в первую очередь результат деятельно­сти русских промышленников, добывавших тогда во много раз больше соболей, чем ясачные «инородцы». См.: Токарев С. А. Очерк истории якутского народа. М., 1940. С. 75.

¹⁰¹См.: Дулов В. А. Географическая среда и история России: конец XV —се­редина XIX в. М., 1983. С. 78-79.

стороны жизни аборигенных сообществ. Не менее значимым были и результаты непосредственных контактов с белыми — будь то воз­действие на коллективном уровне (войны, союзы, вступление в под­данство, уступка территорий и т. п.) или на индивидуальном уровне (принятие христианства, смешанные браки). Этих контактов и их последствий мы еще коснемся ниже, а пока отметим, что и в Сиби­ри и в колониальной Северной Америке даже в тех случаях, когда между двумя «мирами» не было какого-либо прямого взаимодей­ствия (неважно, конфликтного или мирного), аборигенные сообще­ства испытывали чрезвычайно серьезные потрясения, имевшие, в свою очередь, очень глубокие последствия. Разница состояла лишь в том, что в Северной Америке воздействие отмеченных нами фак­торов оказалось в целом более быстрым и радикальным, в Сиби­ри — в силу отмеченных нами причин — более слабым и растянутым по времени. В обоих случаях этому воздействию сложно дать аб­солютно однозначную оценку, хотя очевидно, что отрицательных моментов в нем было гораздо больше, чем положительных (хотя последние тоже присутствовали). В то же время следует учиты­вать, что то воздействие, о котором уже здесь шла речь, было не столько следствием целенаправленной политики (об этом речь еще впереди), сколько своего рода побочным эффектом столкновения двух различных цивилизаций, в котором та цивилизация, которую условно можно назвать вышестоящей (или сильнейшей) и которая была инициатором данного столкновения, на самом деле находи­лась еще на такой ступени развития, что нисколько не задумыва­лась (и не могла задуматься) о его последствиях.