§ 2. Раннеродовая община охотников, собирателей и рыболовов

Будучи единой эпохой в развитии первобыт­нообщинного строя, родовая община прошла длинный путь исторического развития. Важ­ным рубежом, преодоленным первобытным человечеством в эту эпоху, был переход от присвоения готовых продуктов природы к их производству, т.

В рамках раннеродовой общины выделяют­ся два последовательных этапа присваиваю­щей деятельности: архаическое и более раз­витое охотничье-собирательское хозяйство, в ряде районов сочетавшееся также и с рыбо­ловством. Гранью между ними обычно счита­ют применение нового, очень эффективного орудия охоты — лука со стрелами, способство­вавшего развитию охоты на средних и мелких животных и птиц. Это требует оговорки. Этно­графия знает охотничьи племена, в частности многие племена бассейна Амазонки, не поль­зовавшиеся луком, но применявшие другие, не менее действенные орудия охоты, напри­мер духовую стрелометательную трубку. Все же, насколько можно судить по археологиче­ским и этнографическим материалам, наибо­лее широкое распространение как усовершен­ствованное охотничье оружие получил имен­но лук, и поэтому в нем с известной долей условности можно видеть характерный при­знак перехода от раннего к более позднему охотничьему хозяйству.

Охотничье хозяйство без применения лука. Начальный этап существования раннеродовой общины представлен археологическими памят­никами позднего палеолита. В приледниковой Европе это прежде всего ориньякская, солют- рейская и мадленская культуры, которые рас­сматриваются как характерные для последо­вательных этапов развития позднего палеоли­та. Однако следует иметь в виду, что, напри­мер, в Германии нет солютрейских памятни­ков, а мадленские не известны восточнее

Швейцарии.

Солютрейская культура названа по стоянке Солютре во Франции, департамент Соны и Луары. Особенностью культуры этого време­ни является распространение наконечников копий и клинков ножей, сделанных с боль­шим мастерством путем обработки кремня

Ориньякские орудия из Франции (по Брейлю)

культур (древнейшие памятники у с. Костенок близ Воронежа). Эти культуры представляют собой явление еще более локальное, чем ориньякская, солютрейская и мадленская куль­туры, и различия в них отражают не этапы развития техники и общественных отношений, а лишь наличие различных традиций у различ­ных групп населения.

Термин «ориньяк» происходит от пещеры Ориньяк в Юго-Западной Франции. Важней­шим новшеством в эту эпоху является изго­товление большого количества орудий труда из кости и широкое распространение постоян­ных зимних общинных жилищ. В эту эпоху впервые проявляются позднепалеолитические особенности в обработке кремня (призматиче­ский нуклеус). В частности, зародился способ с двух сторон отжимной ретушью. Преобла­дают лавролистные или иволистные наконеч­ники, наконечники с черенком и с боковой выемкой. Появляются костяные иглы с ушком.

Несмотря на изобретение новых средств охоты, она и в ориньякскую, и в солютрейскую эпоху оставалась преимущественно загонной: группа охотников загоняла зверя к обрыву, гряде скал, в болото и т.

Люди селились на лессовых террасах, вбли­зи долин рек, на местах летних и зимних передвижений стад диких зверей (например, в долине Везера и его притоков, где прохо­дили стада быков, оленей и лошадей). Здесь

устраивались облавные охоты. Охотники иног­да покидали свои становища, а потом воз­вращались. В результате неоднократного по­селения палеолитических людей на одном и том же месте некоторые стоянки под откры-

Мадленские орудия из Франции (по Булю)

тым небом тянутся на несколько километров. Мадленская культура названа по пещере Ля Мадлен в Дордони во Франции и рас­пространена на Севере Испании, во Франции, Швейцарии, на юге ФРГ. Она датируется 20 000—12 000 лет до н. э. ^[XXXVIII]Мадленская куль­тура в широком смысле слова, точнее, мад­ленская эпоха, представлена во всей евро­пейской предледниковой области развития позднепалеолитической культуры. В это время исчезают характерная для солютрейской куль­туры отжимная ретушь и созданные с ее по-

Позднепалеолитические костяные орудия (Костенки-I, Мальта)

мощью лавролистные наконечники. Общий облик кремневой индустрии производит впе­чатление некоторого упадка: распространены мелкие резцы, проколки, скребки, острия с затупленным краем и т. д., предназначенные главным образом для обработки кости. На­ступает расцвет костяной и роговой индуст­рии. Вместо кремневых появляются костяные или из рога северного оленя наконечники копий и дротиков, шилья, лощила; наиболее замечательное мадленское орудие — гарпуны. Характерно появление так называемых жез­лов начальников, назначение которых неиз­вестно. Некоторые археологи предполагают, что с их помощью выпрямляли древки копий.

Мадленская эпоха отмечена изобретением, которое впервые дополнило мускульную силу человека механическим средством,—копьеме- талки. Это дощечка с упором, дающая воз­можность придать копью первоначальную ско­рость, почти равную скорости стрелы, выпу­щенной из лука. Возможно, что уже к концу мадлена было изобретено другое «механиче­ское» оружие — лук.

В конце мадлена вымерли носорог и ма­монт. Основным объектом охоты стали север­ный олень и дикая лошадь. Мадленцы охоти­лись и на более мелких животных и даже на птиц.

Наряду с охотой некоторое значение нача­ла приобретать рыбная ловля. Об этом сви­детельствует впервые появившийся в мадле- не очень примитивного типа рыболовный крючок.

Основные средства существования мадлен- скому человеку давал все же северный олень: мясо и жир шли не только в пищу, но и для освещения, ШКурЫ —- для одежды, сухожи­лия— для ниток, рог и кость — для изготов­ления орудий. Северный олень — кочующее животное. Зимой он живет на юге, в окраин­ной полосе лесов, летом откочевывает на север на тундровые пастбища. Мадленский охотник, следуя за стадом оленей, постепен­но осваивал северную окраину позднепалео­литической ойкумены.

Позднепалеолитические памятники на терри­тории СССР известны на значительно более широкой территории, чем мустьерские, в част­ности в бассейнах рек Оки, Чусовой, Печоры, Енисея, Лены, Ангары. На Печоре находится самый северный в мире из пока известных позднепалеолитический памятник — Медвежья пещера. Позднепалеолитические памятники Русской равнины принадлежат к европейской приледниковой области. Большое количество разновременных и иногда многослойных позд­непалеолитических памятников раскопано на Днестре, в бассейне Десны, и на Дону, в ок­рестностях сел Костенки и Боршево.

Стоянки Сибири относятся к сибирско-ки­тайской области. Ранние памятники (Буреть на р. Ангаре, Мальта на р. Белой) по времени соответствуют западноевропейскому солютре и сходны с ним по облику каменной индуст­рии.

Стоянки Крыма, Кавказа и Средней Азии относятся к африканско-средиземноморской области. Для них характерна менее развитая обработка кости. Наряду с охотой здесь боль­шую роль играло собирательство.

В Китае и Юго-Восточной Азии позднепа­леолитических культур в западноевропейском их понимании не существовало. Вплоть до неолита культуры этой области носят раннепа­леолитический облик. В то же время культуры Северного Китая близки к сибирскому палео­литу и резко отличны от южнокитайских культур.

Поздний палеолит Африки плохо изучен. Отдельные находки каменных орудий сделаны в Нигерии и Конго. В Сахаре на плато Тасси- ли найдены сходные с мадленскими гарпуны. Наскальные рисунки более позднего времени свидетельствуют о том, что здесь в древности была богатая фауна, вероятно, служившая объектом позднепалеолитической охоты.

Данные археологии могут быть пополнены этнографическими материалами по австралий­цам. Правда, их техническое оснащение не тождественно позднепалеолитическому; камен­ная индустрия обнаруживает широкий диапа­зон от грубых палеолитических форм до из­делий неолитического облика; австралийцы не

Австралийские бумеранги знали лука со стрелами, но в то же время у них имелись шлифованый топор и водные средства сообщения. Предполагается, что ав­стралийцы появились в области своего ны­нешнего обитания в позднем палеолите — мезолите и, попав в условия культурной изо­ляции, развивались крайне медленно, а мес­тами, может быть, и регрессировали.

Основными каменными орудиями австралий­цев были резцы, ножевидные пластины, ис­пользовавшиеся как ножи и наконечники ко· пий, и топоры. Лучшие наконечники копий изготовлялись с помощью отжимной техники, топоры частично или целиком шлифовались. Имелись орудия из раковин (обычно скреб­ки) и кости (отжимники, ножи, проколки и др.). Камень, раковина и кость служили для изготовления деревянных орудий.

Важнейшим охотничьим и одновременно боевым оружием австралийцев были копье и палица. У них имелось несколько видов простых и составных копий. Большинству племен австралийцев была известна деревян­ная копьеметалка. Палицы упо­треблялись как ударные, так и метательные. Своеобразным видом метательной палицы был бумеранг — изогнутый плоский кусок дерева, кото­рым издалека и с большой си­лой попадали в намеченную цель. Знаменитой, хотя и ме­нее эффективной разновидно­стью этого оружия являлся винтообразно искривленный «возвращающийся бумеранг», применявшийся для охоты на птиц.

Охотились на кенгуру и дру­гих сумчатых, страусов-эму, тюленей, крокодилов, морских черепах. При добыче кенгуру наряду с различными способа­ми индивидуальной охоты пра-

Коллективная охота на кенгуру у австралийцев

ктиковались коллективные облавы и загоны, в которых участвовали и женщины. На тюле­ней, черепах и крокодилов обычно охотились также сообща. Занимая ведущее место в эко­номике австралийцев, охотничье хозяйство выработало у них изумительные приемы про­мысловой сноровки — доскональное знание повадок животных, изобретательность в мас­кировке, неутомимость в преследовании, вир­туозность в обращении с оружием.

Важную роль в хозяйстве продолжало иг­рать собирательство, которым занимались женщины. Главным орудием собирательства была заостренная палка-копалка, объектами — съедобные коренья, злаки, плоды, грибы, яго­ды, водоросли, птичьи яйца, моллюски, насе­комые, личинки, ракообразные и т. д. С со­бирательством соседствовала охота на мелких животных — грызунов, ящериц, змей. Рыбо­ловство у австралийцев имело относительно небольшое распространение. Рыбу ловили руками или били острогой, реже для этой цели пользовались корзинами, сетями, зако­лами или крючками.

В некоторых наиболее благоприятных для жизни районах австралийцы жили оседло, в крупных поселках с вместительными (в от-

Австралийка выкапывает ко­ренья

дельных случаях до 120 м^г) каркасными по­стройками, напоминающими позднепалеолити­ческие жилища Европы. Но чаще поиски средств существования заставляли австралий­цев большую часть времени передвигаться в пределах своей промысловой территории, пользуясь лишь небольшими временного типа жилищами, шалашами, ветровыми заслонами. Главным средством защиты от холода служил огонь, который добывали трением двух кус­ков дерева. Согревающая одежда была из­вестна лишь на юго-востоке Австралии (сши­вные плащи из шкурок опоссума), в других местах ограничивались набедренными повяз­ками или ходили голыми. Местами для защи­ты от холода натирались жиром или смесью жира с охрой. Животную пищу ели жареной, печеной или тушеной в нагретых раскаленны­ми углями земляных ямах; варки пищи не знали.

Охотничье хозяйство с применением лука. Следующий этап в развитии раннеродовой общины прослеживается по археологическим памятникам мезолита ¹. Начало мезолита сов­падало с окончательным оттаиванием ледни-

¹Эпоха мезолита иногда также называется эпипалеолитом (греч. ері—на, после) или протенеолитом (греч. protos — первый) и да­тируется приблизительно 12—6 тысячелетиями до н. э.

Высверливание огня у австралий­цев кового панциря и с установлением на Земле в общем современного климата. Флора и фауна приобрели более или менее современ­ный облик. С концом ледниковой эпохи в Южной и Центральной Европе исчез северный

Мезолитические костя­ные орудия с кремневы­ми вкладышами: 1—Дания; 2—4 — Прибайкалье; S — Вади эн-Натуф, Палестина

олень. Основной добычей охотников стали лось, благородный олень, зубр, кабан, косу­ля, а также мелкие животные и водоплаваю­щая птица.

Для мезолитической техники характерно распространение микролитов — маленьких (1—2 см длиной) кремневых орудий, имею­щих форму треугольников, ромбов, трапеций, сегментов. Микролиты употреблялись в ка­честве вкладышей в продольных прорезях костяной или деревянной оправы. Так полу­чалось деревянное или костяное орудие с кремневым режущим краем из микролитов.

Важнейшим достижением мезолитической техники было появление лука и стрел. Воз­можно, что лук появился еще в мадленскую эпоху, но его распространение несомненно относится только к эпохе мезолита. Это но­вое дальнобойное оружие дало новый тол­чок развитию охоты.

Другим важнейшим событием в истории культуры, также восходящим еще к позднему палеолиту, но получившим распространение только в мезолите, явился первый шаг в ис­тории скотоводства — одомашнение собаки. На начальных этапах одомашнения морфоло­гические различия в строении скелета диких и домашних животных еще настолько незна­чительны, что остеологические материалы не дают возможности с уверенностью судить, были ли уже одомашнены те или иные жи­вотные.

В северных областях, а в конце мезолита вообще в разных районах появляются грубо- оббитые рубящие орудия (макролиты): топо­ры, тесла, кирки. Широкое распространение гарпуна и находки на поселениях большого количества костей рыбы свидетельствуют об интенсивном развитии рыболовства.

Мезолитические люди расселились дальше на Север, освоили Шотландию, Скандинавию, Прибалтику, даже часть побережья Северного Ледовитого океана, широко расселились по Америке.

Быт мезолитических охотников и рыболо­вов лучше всего изучен по многочисленным стоянкам Европы. Характерные мезолитиче­ские культуры — азильская, тарденуазская, лингби, маглемозе и др.

Редкое население Европы располагалось на водных протоках, по берегам рек и озер, и остатки поселений часто находятся на дюнах. Мезолитические хижины представляют собой легкие постройки, часто овальные и слегка углубленные. В качестве жилищ использова­лись также пещеры и скальные навесы.

Одежда мезолитических племен варьирова­лась в зависимости от области и времени го­да. Об этом можно судить по восточноиспан­ским наскальным рисункам, на которых муж­чины изображены обнаженными, в набедрен­ных повязках, а женщины — в колоколовидных юбках с обнаженными руками и верхней частью тела. Несомненно, так одеваться мож­но было только на юге. Северный климат требовал более полной одежды, сшитой из шкур. Никаких доказательств существования ткачества пока еще нет.

Характерное для эпохи мезолита распро­странение микролитической техники и миниа­тюрных орудий геометрических форм не огра­ничивалось только Европой. Эти орудия из­вестны в Африке, распространены также в Средней Азии, Индии и даже в Австралии. Повсеместное распространение микролитов было связано с развитием охоты и возраста­нием ее хозяйственного значения. Служившие наконечниками стрел, дротиков и лезвиями ножей микролиты и техника их изготовления заимствовались одними племенами у других и были основой создания новых видов воору­жения.

Восстановление картины хозяйства мезоли­тических охотников облегчается этнографиче­скими параллелями с наиболее отставшими в своем развитии охотничьими племенами, знавшими употребление лука или стреломе­тательной трубки,—семангами и сеноями Ма­лакки, ведда Цейлона, аэта Филиппин, тоала Сулавеси, бушменами и пигмеями Африки, ботокудами и огнеземельцами Южной Амери­ки. Ограничимся данными по бушменам и огнеземельцам.

Бушмены, принадлежащие к числу корен­ных племен Восточной и Южной Африки, бы­ли некогда оттеснены племенами банту на крайний юг материка, а с началом голланд­ской колонизации загнаны в засушливую пус­

тыню Калахари, где, судя по археологическим данным, и раньше обитала часть бушменских племен. В этих условиях у них надолго закон­сервировалось примитивное охотничье хозяй­ство. Важнейшим орудием последнего были лук и стрелы, отодвинувшие на задний план метательное копье. Бушменские стрелы имели каменные наконечники, напоминающие так называемые вильтонские микролиты южноаф­риканского мезолита. С помощью лука, стрел, часто отравленных различными растительны­ми или животными ядами, охотились на анти­лоп, газелей, зебр, страусов и других пред­ставителей южноафриканской фауны. Как и австралийцы, бушмены продолжали широко практиковать коллективные облавы, во время которых женщины и дети вспугивали дичь и гнали ее на охотников, а также коллективный

Утяжеленная землекопалка и грузовые камни бушменов

загон животных в ямы-ловушки. Показателем развития охотничьего хозяйства бушменов является использование в нем собаки. Начат­ки этого имелись и у австралийцев, но их со­бака динго оставалась полудикой, а ее при­менение— эпизодическим. Напротив, у буш­менов одомашненная собака выступает в качестве постоянного спутника и помощника охотника. Это показывает, что с изобретением лука результаты охоты стали более надежны­ми и сделали возможным первый шаг на пу­ти к скотоводству — одомашнению собаки.

Подсобную роль в хозяйстве бушменов играло собирательство, а на берегах водое­мов—и рыболовство. Собирательством зани­мались женщины с помощью усовершенство­ванных (утяжеленных у основания) палок-ко­палок. Рыбу били стрелами и острогами, ло­вили корзинами и сетями. В местах своего прежнего обитания в бассейне р. Оранжевой бушмены практиковали коллективную ловлю рыбы посредством каменных запоров.

Приблизительно таким же был уровень хо­зяйственного развития огнеземельцев, вероят­но, некогда вытесненных соседними племена­ми с Американского континента на архипелаг, где они попали в условия культурной изоля­ции. Вооружение огнеземельцев состояло ИЗ лука и стрел, служивших для охоты на гуанако и птиц, и копья или гарпуна, с которыми охо­тились на тюленя, выдру, крупную рыбу. На­конечники стрел делались из камня или кости, наконечники копий и гарпунов — из кости. На охоте применялись собаки. Направление хозяйственной деятельности огнеземельцев определялось природными условиями отдель­ных частей страны. Северо-восточные огнезе­мельцы— Она занимались главным образом охотой на гуанако, дополняемой сбором съедобных растений. Западные и юго-запад­ные огнеземельцы — алакалуфы и яганы охо­тились на морского зверя и птиц, ловили ры­бу, собирали моллюсков. В то время как у она совсем не было водных средств сообще­ния, алакалуфы и яганы проводили целые дни в сшитых из коры лодках. Изготовление такой лодки с помощью примитивных орудий из камня, кости и раковин требовало огромного труда нескольких человек, а была она не­надежной и служила недолго. Это в значи­тельной степени затруднило развитие зверо­бойного и рыболовного хозяйства огнезе­мельцев.

Как ни разнились направления хозяйствен­ной деятельности описанных обществ, уровень ее был одинаков. Ни сухопутная охота бушме­нов или Она, ни примитивный зверобойно­рыболовный промысел алакалуфов или яганов не были еще достаточно продуктивны и поэ­тому требовали передвижений в поисках средств существования. Бушмены и огнезе­мельцы бродили в пределах своей промысло­вой территории, сооружая лишь временные жилища из ветвей, крытых листьями, травой.

Орудия огнеземельцев:

ί — копья; 2—гарпуны; 3 — орудие для ловли моллюс­ков; 4 — орудие для ловли крабов; 5 — «удочка» корой или шкурами убитых животных. Домаш­няя утварь ограничивалась плетеными корзи­нами, кожаными мешками, сосудами из скор­лупы страусовых яиц (у бушменов) или рако­винами (у огнеземельцев). Керамики не было, пищу пекли или жарили. Некоторые племена, стоявшие приблизительно на том же уровне развития, варили пищу, бросая раскаленные на костре камни в обложенные шкурами ямы, деревянные или плетеные сосуды с водой, но это так называемое камневарение было все же мало распространенным способом приго­товления пищи.

На протяжении всего мезолита первобыт­ный человек вынужден был вести в лучшем случае полуоседлый образ жизни. Лишь но­вые технические достижения, прослеживаемые

Яганская лодка из коры по памятникам следующей археологической эпохи — неолита, позволили ему перейти к прочной оседлости, в свою очередь вызвав­шей сдвиги в развитии первобытной эконо­мики.

Комплексное рыболовческо-охотничье хо­зяйство. В конце мезолита и раннем неолите на Севере возникают новые формы хозяй­ства— рыболовство или морской промысел, соединенные с охотой и собирательством. Они ярко представлены в памятниках культуры маглемозе (названа по стоянке близ г. Мул- леруп в Дании), распространенной главным образом в Дании, а также по берегам Бал­тийского моря, в Северной и Восточной Гер­мании и Польше, в Южной Швеции и Англии. С памятниками культуры маглемозе сближа­ются находки в Кунде и в некоторых других пунктах на территории Эстонской ССР. Куль­тура маглемозе датируется 7000—4600 годами до н. э. Поселения были расположены на низменных местах, на болотах или торфяниках или на маленьких островах и полуостровах, на озерах и реках и обитаемы только в летнее и осеннее время.

Кремневые орудия культуры маглемозе — это микролиты простых форм (круглые скреб­ки, сегментовидные и треугольные острия), вкладышевые орудия трапециевидной и ром­бической формы. Встречаются грубо обрабо­танные макролиты: рубящие орудия типа то­поров или тесел, закрепленные в специальных муфтах из рога. Особенно много изделий из кости и рога: гарпуны, топоры, рукоятки то­поров, ножей или долот, наконечники стрел, иглы и т. п. На поселениях культуры маглемо­зе обнаружены рыболовные крючки, плетеные западни (верши) и сети (изготовленные из волокон ивовой коры), короткие деревянные весла и лодки, выдолбленные из ствола дере­ва. Кроме топоров и долот для изготовления лодок использовался огонь, которым выжига­ли дерево изнутри. Для охоты на птицу упо­треблялись дротики, бросаемые в цель при помощи метательной дощечки, и, вероятно, силки. Большое значение в хозяйстве имело собирание дикорастущих съедобных растений, корней и трав. На всех важнейших поселениях культуры маглемозе найдены кости собаки, еще напоминавшей по виду волка, но, по-ви­димому, уже прирученной.

Мезолит и ранний неолит Северной Африки представлен капсийской культурой, распро­страненной главным образом на территории Алжира, Туниса и Марокко, и несколько от­личной от нее оранской, представленной дру­гими памятниками в тех же странах. Обычные памятники этих культур — кучи кухонных ос­татков, называемые «кьеккенмеддинги» (дат­ский термин), т. е. кухонные кучи. Культуры кьеккенмеддингов в конце мезолита были распространены и на севере Европы. Это низкие широкие холмы из бесчисленных ос­татков раковин моллюсков, перемешанных с золой и древесным углем. В них находят орудия труда и кости животных. Таким обра­зом, люди, оставившие нам кьеккенмеддинги, восполняли нехватку охотничьей добычи упот­реблением в пищу морских и речных мол­люсков.

В Южной Африке распространены культу­ры, сходные с капсийской, в частности на­личием и формой микролитических орудий. Однако встречаются и культуры, для которых характерна развитая техника обработки камня при полном отсутствии микролитов.

Мезолитические культуры с кремневой ин­дустрией и типичными трапециевидными, тре­угольными и в виде полумесяца микролитами известны в Западной Азии. В Палестине, Ира­не, Ираке, Туркмении мы встречаем наиболее раннюю комбинацию мезолитических и нео­литических элементов культуры.

Пережиточные формы ранненеолитического рыболовческо-охотничьего хозяйства хорошо прослеживаются в историческом прошлом андаманцев. И здесь длительное сохранение традиций первобытной экономики было вызва­но условиями изоляции: обособленным поло­

жением Андаманских островов в Индийском океане между Бенгальским заливом и Анда­манским морем.

Основой хозяйства андаманцев было рыбо­ловство, его главными орудиями — своеобраз­ной формы лук в виде латинской буквы S, длинные бамбуковые стрелы с костяными на­конечниками и небольшая лодка-однодеревка с аутригером (балансиром). В своих лодках андаманцы свободно выходили в море и, луча

здесь крупную рыбу, обычно добывали ее в таком количестве, что, случалось, часть уло­ва затем сгнивала. Подсобную роль в хозяй­стве играла морская и сухопутная охота — на черепах, птиц, диких свиней, виверр. Все это было занятием мужчин, женщины собирали съедобные растения и вели домашнее хо­зяйство.

Развитое рыболовство в сочетании с охотой и собирательством создало относительно на­дежный источник существования, позволив­ший андаманцам осесть в постоянных поселе­ниях с прочными столбовыми домами разме­ром до 300 м². Иногда, в сезоны сбора чере­пашьих и птичьих яиц, эти селения ненадолго пустели, иногда, из-за невыносимого зловония от скопления пищевых отбросов, они пере­носились на новое место, но в целом перед нами почти сложившаяся оседлая культура с усовершенствовавшимся и усложнившимся до­машним хозяйством. Не довольствуясь различ­ной деревянной, плетеной и кожаной утварью, а.ндаманские женщины уже изготовляли настоя­щую керамику—грубые горшки, которые по­лучали выскребая раковиной внутренность глиняного полушария. С изобретением кера­мики получила распространение варка пищи и, что имело особенно большое значение для упрочения оседлого быта, стало легче запа­сать ее впрок. Применявшийся андаманцами способ консервирования продуктов в прин­ципе не отличался от нашего: бамбуковые со­суды с вареным или копченым мясом герме­тически замазывались глиной и подвергались длительному кипячению, уничтожавшему гни­лостные бактерии.

Общественные отношения. К тому времени, когда этнография впервые занялась изучени­ем раннеродовой общины, последняя повсе­местно претерпела радикальные изменения, связанные с изменением географической и особенно исторической среды, с влиянием соседних обществ, с европейской колониза­цией и т. п. Первоначальный род по большей части деформировался и видоизменился. Но науке удалось восстановить главное: тот не­изменный коллективизм, который был присущ отношениям между членами родовой общины. Охота облавой или загоном, ловля рыбы за­порами или сетями, организованное собира­тельство, сооружение жилищ и лодок — все это требовало совместных усилий коллектива, а общий труд порождал общинную собствен­ность на средства и продукты производства.

В коллективной собственности находилось

прежде всего главное средство производст­ва— земля, в данном случае промысловая территория со всеми имевшимися в ее пре­делах объектами охоты, рыболовства и соби­рательства, сырьем для производства орудий, утвари и т. п. Как правило, описанные выше общества охотников и рыболовов не знали иной формы собственности на землю, кроме общей собственности всей группы сородичей. Широко засвидетельствовано также коллек­тивное владение охотничьими загонами и ры­боловными запорами, лодками и сетями, жилищами и огнем. Отдельным лицам при­надлежали только индивидуально изготовлен­ные ими ручные орудия труда — копья, луки, топоры и пр., равно как и различные бытовые предметы. Существование личной собственно­сти на индивидуальные орудия соответствова­ло производственным нуждам и интересам коллектива, так как их наиболее эффективное использование было возможно лишь в том случае, если они соответствовали индивидуаль­ным особенностям владельца. Но и эти ору­дия производства обычно использовались в коллективе и всегда для удовлетворения нужд коллектива, поэтому личная собственность на них как бы растворялась в коллективной соб­ственности сородичей. У австралийцев, огне­земельцев, бушменов известны обычаи, раз­решавшие брать без спроса принадлежащие сородичу предметы и в то же время обязы­вавшие заботиться о них, как о своих соб­ственных. Некоторые исследователи (М. В. Кол­ганов, Ю. И. Семенов) даже рассматривают эту личную собственность на индивидуальные орудия не как личную, а как коллективную.

«Можно представить себе единичного дика­ря владеющим, — писал Маркс. — Но тогда владение не есть правоотношение» ¹. Иными словами, личная собственность члена родовой общины была лишь его отношением к вещи, а общественные отношения между людьми определялись безраздельным господством коллективной родовой собственности.

Аналогичным образом род был верховным собственником не только продуктов коллек- ^[XXXIX]тивной охоты или рыбной ловли, но и любой индивидуальной добычи. Древнейшим прин­ципом распределения пищи, отмеченным у аборигенов Австралии, бушменов, огнеземель­цев и у других примитивных охотничье-рыбо- ловческих племен, был ее раздел между при­сутствующими, причем даже самый удачли­вый охотник получал не больше других соро­дичей. У племен Юго-Восточной Австралии человек, убивший кенгуру, не имел на него никаких особых прав, и при разделе ему до­ставалась едва ли не самая худшая часть мяса. Сходные обычаи описаны у австралий­ских племен чепара, нарранга, нариньери, вотьобалук, карамунди и др. Дж. Барроу, наблюдавший в конце XVIII в. быт бушменов, Ьтметил, что «у них господствует полное равенство, и все члены группы имеют право на долю в охотничьей добыче каждого». У огнеземельцев вся жизнь общины была буквально пронизана принципом коллективно­го потребления. Дарвин во время своего пу­тешествия на корабле «Бигл» был свидетелем случая, когда группа островитян, получив в подарок кусок холста, разодрала его на рав­ные части, чтобы каждый мог получить свою долю.

Коллективизм в потреблении был не про­сто автоматическим результатом коллектив­ного производства, а необходимым условием выживания при низкой производительности труда и частой нехватке пищи. В условиях простого присваивающего хозяйства, когда коллектив, как правило, получал лишь жизне­обеспечивающий продукт, род регулировал потребление в интересах всех сородичей и не допускал такого положения, чтобы одни бла­годенствовали, в то время как другие испыты­вали лишения. Но вместе с тем потребление было не просто уравнительным, а, как назы­вают его многие специалисты, равнообеспечи- вающим. Это означает, что при распределе­нии учитывались не только различия в потреб­ностях по полу и возрасту, но и высшие интересы коллектива в целом. В тяжелой борьбе с природой, которую постоянно вели родовые общины, их судьба нередко зависе­ла от выносливости взрослых мужчин-охотни­ков, и в случае необходимости, при чрезвы-

чайных обстоятельствах охотники могли полу­чить последние куски пищи.

Коллективная трудовая деятельность членов родовой общины была простой кооперацией, т. е. сотрудничеством, не знавшим каких-либо форм общественного разделения труда. Она заключалась в совместных трудовых затратах для выполнения более или менее однородных работ и могла приобретать различные кон­кретные формы. Так, при загонной охоте объединялись трудовые усилия отдельных ин­дивидуумов по отношению к одному и тому же предмету труда, а в процессе собира­тельства эти усилия параллельно применялись к различным, но однородным объектам. Ко­нечно, даже такую простую кооперацию не следует понимать совсем упрощенно: при той же загонной охоте выделялись опытные орга­низаторы, загонщики, новички, помогавшие разделывать и нести добычу и т. д. Постепен­ное усложнение производственных навыков чем дальше, тем больше требовало хозяй­ственной специализации. Поэтому существо­вавшее уже в праобщине естественное раз-

Инициация у индейцев хопи. Бичевание посвя­щаемого деление труда по полу и возрасту получило теперь дальнейшее развитие. Мужчина стал преимущественно охотником, а позднее и рыболовом, женщина — преимущественно со­бирательницей и хранительницей домашнего очага, дети и старики помогали трудоспособ­ным сородичам. Старики, кроме того, обычно были хранителями коллективного опыта и активно участвовали в изготовлении орудий труда. Эта специализация, способствовавшая росту производительности труда, вела к более или менее четко выраженному половозраст­ному делению, которое наложило глубокий отпечаток на всю общественную жизнь родо­вой общины.

Основными половозрастными группами в *раннеродовой общине были группы детей, взрослых женщин и взрослых мужчин. Под­разделению общества на эти группировки придавалось большое значение, причем очень важным считался возрастной рубеж перехода в категорию взрослых, что сопровождалось торжественными обрядами, известными под названием инициаций ^[XL]. В разных племенах обряды инициаций были различны, но, по су­ществу, они всегда заключались в приобщении подростков к хозяйственной, общественной и идеологической жизни взрослых членов об­щины. У аборигенов Австралии подростка учили владеть охотничьим и боевым оружием, воспитывали в нем выносливость, выдержку и дисциплину, посвящали его в обычаи, обря­ды и верования племени. Инициируемого ис­пытывали посредством ряда мучительных про­цедур— голодовки, нанесения ран, прижига­ния огнем, вырывания волос, выбивания зубов и т. д. У бушменов и огнеземельцев 13—14- летние подростки в течение одного-двух лет должны были отказываться от некоторых ви­дов пищи, выполнять тяжелые работы, воспи­тывать в себе терпение, покорность и при­лежание. Инициации девушки также состояли в ее подготовке к деятельности полноценного и полноправного члена коллектива. Одной из составных частей инициаций была подготовка к брачной жизни: посвящаемым сообщали

связанные с этим обычаи и производили над

Андаманская девушка во время обряда ини­циации

их половыми органами различные операции — мужское и женское обрезание, искусствен­ную дефлорацию девушек и др. Особенно широкое распространение имело мужское об­резание, воспоминание о котором удержалось до настоящего времени в предписаниях иудаизма и ислама. Причины, вызвавшие к жизни обычай обрезания, неясны. Можно лишь предположить, что таким способом инициируемых заставляли временно воздер­живаться от половой жизни.

Довольно четким было и подразделение на группы взрослых мужчин и женщин, подчас приводившее к их своеобразному обособле­нию. У некоторых племен мужчины и женщи­ны располагались на стоянках отдельными стойбищами, готовили разную пищу, имели свои тайные обряды и верования, а иногда даже свои тайные «языки». Мужские орудия труда считались собственностью мужчин, жен­ские — собственностью женщин. У других пле­мен, как, например, у австралийцев и анда­манцев, обособленно жили лишь холостяки и девушки, но в мифах сохранилось воспоми­нание о том времени, когда зсе мужчины и женщины жили раздельно. Возможно, что к этила же порядкам восходят многие из широ­ко распространенных у самых различных пле­мен и народов мужских и женских празд­ников.

Наличие в раннеродовой общине естествен­ного половозрастного деления не создавало отношений господства и подчинения. Мужчины и женщины специализировались в разных, но в равной степени общественно полезных сфе­рах трудовой деятельности, поэтому не могло быть общественного неравенства в положении полов. В частности, следует особо подчерк­нуть, что выдающаяся роль женского труда в хозяйственной жизни общины вместе с ма­трилинейной, материнской организацией само­го рода уже в самую раннюю пору развития родового строя создавала женщине очень высокое общественное положение. Абориген­ки Австралии даже в послеколонизационных условиях разрушения традиционного образа жизни долгое время удерживали многочис­ленные остатки своего полноправия. Они обла­дали имущественными и наследственными пра­вами, участвовали в обсуждении обществен­ных вопросов и совершении общественных церемоний, вместе с мужчинами были храни­телями древних обычаев и, по словам Фай- сона и Хауитта, «оказывали значительное влияние на общественное мнение». Еще более яркие пережитки высокого общественного положения женщины отмечены Рэдклифф- Брауном у андаманцев, Степлером и Краше­нинниковым у ительменов. У отдельных пле­мен охотников и рыболовов, как, например, у индейского племени сери на о-ве Тибурон у побережья Мексики, сохранился порядок, по которому главой рода была женщина, а вождь-мужчина избирался только для пред­водительства на войне. Некоторые исследова­тели (А. М. Золотарев, М. О. Косвен) пред­полагают, что в условиях ненарушенного ма­

теринского рода такой порядок должен был существовать повсеместно.

Не было и каких-либо привилегированных, господствующих возрастных категорий. Прав­да, некоторые исследователи, основываясь главным образом на данных этнографии або­ригенов Австралии, у которых отчетливо вы­делялась влиятельная прослойка стариков — хранителей опыта и руководителей общины, предполагают, что уже в раннеродовом об­ществе существовала так называемая геронто­кратия ^[XLI]. Но в данном случае факты австрало­ведения вряд ли приложимы к подлинной первобытности. Первобытный человек по боль­шей части жил в иной, несравненно более суровой природной среде, и, как показывают данные палеоантропологии, редко доживал до сорока лет. Скорее можно думать, что в раннеродовом обществе действовали пережи­точно сохранившиеся впоследствии у самых различных племен обычаи умерщвления («добровольной смерти») утративших трудо­способность престарелых сородичей. От них избавлялись так же, как от больных, ослабев­ших от голода, от маленьких детей, которых нельзя было прокормить. Первобытная родо­вая община была общиной равных, но в усло­виях жестокой борьбы за существование эти­ми равными были лишь полноценные члены производственного коллектива.

Брак и семья. Вместе с появлением дуаль­ной организации в первобытном обществе возникли брак и семья, т. е. особые общест­венные институты, призванные регулировать отношения между полами и их отношение к потомству.

Вопрос о начальных формах брака и семьи пока еще не может быть решен вполне одно­значно.

В свое время Морганом было намечено пять сменявших друг друга в исторической последовательности форм семьи: кровнород­ственная, пуналуа, парная, патриархальная и моногамная, из которых две первые основы­вались на групповом браке. Эта схема была воспроизведена Энгельсом, однако с опреде­ленными оговорками. Если в первом издании «Происхождения семьи, частной собственно­сти и государства» он вслед за Морганом рассматривал кровнородственную семью как необходимый начальный этап в развитии семьи и брака, то в четвертом издании, после появления работ Файсона и Хауитта, он до­пускал, что начальной формой мог быть ду­ально-родовой групповой брак. Здесь же он решительно высказался против понимания вы­деленной Морганом семьи пуналуа, основан­ной на групповом браке нескольких братьев или сестер с их женами или мужьями, как обязательной ступени в развитии семейно­брачных отношений. Время показало правиль­ность этого предвидения: о несостоятельно­сти реконструкции кровнородственной семьи уже говорилось выше, что же касается семьи пуналуа, то она оказалась вымыслом миссио­неров — информаторов Моргана.

Исходя из этого, многие советские исследо­ватели считают, что первой исторической фор­мой общественного регулирования отношений между полами был экзогамный дуально-родо­вой групповой брак, при котором все члены одного рода имели право и должны были вступать в брак со всеми членами другого определенного рода. Иначе говоря, предпола­гается, что эта древнейшая форма брака за­ключала в себе, во-первых, запрещение брака с сородичами, во-вторых, требование взаимо- брачия двух определенных родов (так назы­ваемая направленная экзогамия, или эпига­мия) ¹и, в-третьих, требование супружеской общности. Универсальность и глубокая древ­ность дуально-родовой экзогамии доказыва­ются огромным этнографическим материалом и в настоящее время едва ли не общепризнан­ны; что же касается супружеской общности, т. е. группового брака, то ее историческая реконструкция основывается на анализе, во- первых, ряда сохранившихся брачно-семейных институтов и форм и, во-вторых, так называе­мой классификационной, или классификатор- ской, системы родства.

К числу таких институтов относятся прежде всего брачные классы австралийцев. Так, у

¹ От греч. ері — направление к чему-нибудь и gamos — брак.

австралийцев Западной Виктории племя раз­делено на две половины — Белого и Черного Какаду. Внутри каждой из них брачные связи строго запрещены, в то же время мужчины одной половины с самого рождения считают­ся мужьями женщин другой половины, и на­оборот. Такая же или, чаще, более сложная система четырех или восьми брачных классов имеется и в других австралийских племенах. Система брачных классов не означает, что все мужчины и женщины соответствующих классов фактически состоят в групповом бра­ке, но они берут из предназначенного им класса мужа или жену и в определенных случаях, например на некоторые праздники, вправе вступать в связь с другими мужчинами или женщинами. У австралийцев зафиксирован и Другой пережиток группового брака — ин­ститут «пиррауру», или «пираунгару», дающий как мужчинам, так и женщинам право иметь наряду с «основными» несколько «дополни­тельных» жен или мужей. Сходные брачные обычаи засвидетельствованы и у некоторых других племен, например у семангов Малак­ки, которые были описаны Η. Н. Миклухо- Маклаем. «Девушка, прожив несколько дней или несколько недель с одним мужчиной, пе­реходит добровольно и с согласия мужа к другому, с которым опять-таки живет лишь некоторое, короткое или более продолжи­тельное, время. Таким образом, она обходит всех мужчин группы, после чего возвращает­ся к своему первому супругу, но не остается у него, а продолжает вступать в новые вре­менные браки, которые зависят от случая и желания» ^,. Так же спорадически, в зависимо­сти от случая и желания, общался со своими женами и мужчина.

Другое основание для исторической рекон­струкции группового брака — классификацион­ная система родства, в разных вариантах со­хранившаяся почти у всех отставших в своем развитии племен мира. Эта система в проти­воположность описательным системам разли­чает не отдельных, индивидуальных родствен­ников, а их группы, или «классы». Так, австра-

¹Миклухо-Маклай Η. Н. Путешествия. М. —Л., 1941, т. II, с. 216. лийская аборигенка называет «матерью» не только родную мать, но и всех женщин ее брачного класса, «мужем» не только своего действительного мужа, но и всех мужчин его брачного класса, «сыном» не только собствен­ного сына, но и всех сыновей женщин своего брачного класса. Естественно полагать, что такая система возникла не при индивидуаль­ном, а при групповом браке, когда не делали различия между собственным ребенком и ре­бенком любого из своих сородичей. Это, ко­нечно, объяснялось не тем, что люди не зна­ли своих ближайших кровных родственников, а тем, что во внимание принималось не био­логическое индивидуальное, а социальное Групповое родство. Подобный порядок нель­зя не поставить в связь с некоторыми сохра­нившимися у отсталых племен обычаями дет­ского цикла, например зафиксированным у бушменов обычаем, по которому новорож­денного первое время должна была вскарм­ливать не мать, а другие женщины.

Будучи крупным шагом вперед по сравне­нию с первоначальной неупорядоченностью половых отношений, дуально-родовой груп­повой брак все же еще оставался очень не­совершенной формой социального регулиро­вания. Экзогамия вынесла брачные отношения за пределы рода, но оставила место для со­перничества, столкновений на почве ревности между принадлежащими к одному роду груп­повыми мужьями или женами членов другого рода. Поэтому должны были возникать все новые и новые запреты, направленные на су­жение брачного круга. По-видимому, именно так появилось запрещение браков между ли­цами разных возрастных категорий, пережитки которого, по мнению некоторых этнографов, частью удержались до нашего времени в виде широко распространенных обычаев избега­ния ^[42]между зятьями и тещами или невестка-

Схема кросс-кузенного брака

ми и свекрами. Постепенно первоначальный групповой брак, охватывавший всех членов двух взаимобрачных родов, сузился до груп­пового брака только между лицами, принад­лежащими к одному поколению этих родов,------------

так называемого кросс-кузенного (перекрест­но-двоюродного) брака. Он назван так потому, что при этой форме брака мужчины женились на дочерях братьев своих матерей или, что в данном случае то же самое, на до­черях сестер своих отцов, т. е. на своих двою­родных сестрах. Действительно, если обозна­чить в соответствии с международной этно­графической символикой мужчин из какого- либо одного рода темными кружками со стрелкой наверху (копье), их сестер — такими же кружками с крестовиной внизу (ручка зер­кала), детей тех и других — аналогичными знаками с цифрой 1, всех их партнеров из взаимобрачного рода — светлыми кружками с теми же символами, а брачные связи — двусторонними стрелками, то из приведенной выше схемы видно, что юноши из первого рода должны жениться на девушках из вто­рого рода, которые приходятся им одновре­менно дочерьми братьев матери и дочерьми сестер отца. Все эти обозначения родства, разумеется, чисто классификационные, так что фактически в брак вступали не только двою­родные, но и троюродные, четвероюродные и т. д. братья и сестры. Экзогамия при этом не нарушалась; принадлежа по материнскому счету родства к разным родам, юноши и де­вушки этих двух взаимобрачных родов вооб­ще не считались родственниками.

В дальнейшем брачный круг продолжал су­жаться за счет ограничения группового кросс- кузенного брака. В обычаях многих племен может быть прослежен последовательный процесс запрещения браков сначала между перекрестно-двоюродными, затем перекрест­но-троюродными и т. д. братьями и сестрами. Система брачных запретов все более услож­нялась, практическое осуществление группо­вого брака делалось все более затруднитель­ным, эпизодическое сожительство отдельными парами становилось все менее эпизодическим. Материалы этнографии австралийцев, бушме­нов, огнеземельцев и других наиболее отста­лых охотничье-собирательских племен позво­ляют считать, что уже к концу эпохи ранне­родовой общины постепенно сложился парный, или синдиасмический ¹, брак.

Хотя в парном браке соединялась только одна определенная пара кросс-кузенов, он продолжал оставаться непрочным, легко рас­торжимым и относительно недолговечным. Относительной была и сама его «парность», так как он еще долго переплетался с разно­образными остатками групповых брачных от­ношений. Часто супруги, вступавшие в парный брак, продолжали иметь «добавочных» жен и мужей (уже отмененные обычаи пираунгару и пиррауру у австралийцев и др.). У многих народов известны обычаи полиандрии ^{* [43][44]}— мно­гомужества, сорората ^[45]— брака с несколькими сестрами одновременно, а в дальнейшем раз­витии— с сестрой умершей жены и левира­та^[46]— сожительства с женой старшего или младшего брата, а в дальнейшем развитии брака — с его вдовой. Широкое распростране­ние получили так называемый искупительный гетеризм^[47]— порядок, по которому девушка перед вступлением в парный брак должна поочередно отдаваться своим потенциальным мужьям, и гостеприимный гетеризм — право

мужчины на своих потенциальных жен при посещении им другого рода, а в дальнейшем развитии — право гостя на жену или дочь хо­зяина. Наконец, парному браку вообще долго сопутствовало терпимое, а подчас и поощри­тельное отношение к добрачным и внебрач­ным половым связям. Так, по словам Кра­шенинникова, у ительменов «зятья укоряют своих тещ, узнав, что их жены девственни­цы... Не ревнивы и камчадальские женщи­ны» ^,.

Однако главной отличительной чертой пар­ного брака была не его неустойчивость, а то, что основанная на нем парная семья, хотя и обладала некоторыми хозяйственными функ­циями, не составляла обособленной, противо­стоящей родовой общине экономической ячейки. Муж и жена на протяжении всей жиз­ни оставались связанными каждый со своим родом, не имели общей собственности, дети принадлежали только матери и ее роду.

Таким в общих чертах представляется раз­витие брачно-семейных форм в раннеродовой общине. Как отмечал Энгельс, его закономер­ность заключалась «в непрерывном сужива­нии того круга, который первоначально охва­тывает все племя и внутри которого господст­вует брачная общность между полами»^[48][49]. Это суживание все более исключало отношения брачного соперничества между сородичами и в то же время не вело к возникновению се­мей как экономически обособленных внутри- родовых единиц. Как групповой, так и сме­нивший его парный брак отвечали экономиче­ским интересам родовой общины, были орга­ническим проявлением ее внутренней спайки.

Однако, как уже говорилось, групповые формы брака представляют собой историче­скую реконструкцию, базирующуюся на на­учном истолковании широко распространен­ных, но все же пережиточных явлений. При непосредственном наблюдении живых семей­но-брачных институтов даже у наиболее от­ставших в своем развитии племен мира обна­руживается господство не группового, а пар­ного брака. Исходя из этого, некоторые советские этнографы считают реконструкцию группового брака недостаточно обоснованной и начинают историю семейно-брачных отно­шений непосредственно с парной семьи. В частности, они указывают, что для появле­ния классификационной системы родства было достаточно одного только социально- экономического единства общины, а обычаи типа «пиррауру» с самого начала могли быть не альтернативой, а дополнением парного брака. К этой же точке зрения склоняются и некоторые советские археологи, указыва­ющие на существование уже в палеолите небольших одноочажных жилищ.

Изложенная точка зрения не представляет­ся достаточно убедительной, так как она не объясняет, почему у многих отставших в сво­ем развитии племен парный брак широко дополнялся отношениями, характерными для группового брака, причем не просто внебрач­ными связями, а именно брачно-групповыми нормами. Однако, с другой стороны, мы не располагаем прямыми и совершенно бесспор­ными доказательствами исторического при­оритета группового брака. Не исключено, что, как это часто бывает в научных спорах, исти­на лежит где-то посредине и исходной фос- мой было такое состояние, которое один из крупнейших исследователей архаических форм брака Л. Я. Штернберг охарактеризовал тер­мином «парно-групповой брак».

Предложена и другая трактовка группового брака, по которой он сводился лишь к праву-обязанности двух групп поставлять друг другу половых партнеров. Согласно этому взгляду, групповой брак существовал во вза­имоотношениях только между двумя коллек­тивами, а фактическое парное партнерство вообще не считалось браком. Однако это остроумное предположение также не объяс­няет, почему парные отношения дополнялись брачно-групповыми нормами. В целом поня­тие группового брака еще оставляет обшир­ное поле для догадок и исследований.

Вопрос о соотношении рода, семьи и об­щины. Расхождение во взглядах на начальные формы семейно-брачных отношений связано

е расхождением во взглядах на соотношение рода и родовой общины. По этому поводу в современной советской этнографии имеются две существенно различные точки зрения» Сторонники первой из них полагают, что, как это показал уже Морган, основной структур­ной единицей классической первобытности был род, образовывавший в своем полном составе социально-экономическую ячейку — общину, из чего следует вывод о совпадении на данном этапе родовых и производственных отношений. Но выше мы видели, что одним из определяющих признаков рода была экзо­гамия— члены рода вступали в брак не в своем, а в чужом роде. Поэтому встает воп­рос: каким образом весь род мог функциони­ровать в качестве экономического коллектива? Сторонники отождествления рода и родовой общины связывают ответ на этот вопрос с гипотезой первоначальной дислокальности¹ брака: при групповом и, может быть, также на ранних этапах развития парного брака супруги не селились совместно, а жили в раз­ных родовых общинах со своими сородичами, осуществляя брачное сожительство лишь в форме отдельных встреч и взаимопосещений. Действительно, такая форма брачного посе­ления известна у многих племен, в том числе и относительно слаборазвитых, как, например, у индейцев сери и некоторых групп папуа­сов Новой Гвинеи. Еще шире распространены различные обычаи, которые сторонники этой точки зрения рассматривают как остатки на­чальной дислокальности: не селиться вместе до рождения первого ребенка, уже отмечав­шееся обособление мужчин и женщин и все­возможные мифы о подобном обособлении вплоть до легенд об отдельно живущих жен­щинах — амазонках.

Сторонники другой точки зрения указывают, что гипотеза первоначальной дислокальности брачного поселения недостаточно обоснована. У наименее развитых племен зафиксирован не дислокальный, а унилокальный^[50][51]брак; что же касается встречающихся на более высоких ступенях развития обычаев временной или постоянной дислокальности супругов, то это могло иметь и другие причины, например отражать переходное состояние от поселения в общине жены к поселению в общине мужа. Поэтому сторонники данной точки зрения счи­тают, что род был лишь организацией для регулирования брачно-семейных отношений, а основной социально-экономической ячейкой классической первобытности была родовая община, образованная как группой сородичей, так и вошедшими в нее по браку выходцами из других общин. Таковы были, в частности, стадиально древнейшие из изученных об­щин — общины аборигенов Австралии, кото­рые обычно называют локальными группами. Отсюда следует, что родовые и производст­венные отношения не могли совпадать друг с другом. Однако и у этой концепции есть свое слабое место: встает вопрос, поче­му род, не имея экономического значения, у многих наименее развитых племен, в том числе племен аборигенов Австралии, был кол­лективным собственником основного средства производства — земли. Имеющиеся попытки рассматривать родовую собственность как номинальную, а общинную — как фактическую не могут считаться удовлетворительными, так как они лишь заменяют одну загадку другой. Если род не был экономическим коллективом, то почему он считался владельцем общинной земли? Почему собственность на нее номи­нально оформлялась как родовая?

Создается противоречие: с одной стороны, род с присущей ему экзогамией не мог быть основной социально-экономической ячейкой; с другой — основа производственных отноше­ний, отношения собственности, связана именно с родом. Однако это противоречие — лишь кажущееся, возникающее только тогда, когда род и родовая община искусственно разрыва­ются и противопоставляются друг другу.

При унилокальном брачном поселении ро­довая община состоит из сородичей и не принадлежащих к данному роду их мужей или жен. При этом сородичи составляют не только основное ядро, костяк родовой об­щины, но и основную массу ее членов. Пред­положим, что община насчитывает 100 чело­

век, половина из которых мужчины, полови­на— женщины. Предположим далее, что некоторую их долю а составляют люди, еще не вступившие в брак; следовательно, их будет 100 а человек. Состоящих в браке окажется 100 (1 —а) человек. Очевидно, что из них 50 (1—а) человек будет чужеродцев или чуже- родок. Следовательно, сородичей будет 100—50 (1—β) = 50 (1 +а) человек, а их доля составит 50 (1 ÷α)∕100 —(1 ψα)∕2. Остается оп­ределить долю людей добрачного возраста. По имеющимся демографическим данным о наименее развитых племенах, она колебалась в пределах от 0,4 (например, огнеземельцы- яганы) до 0,6 (например, тасманийцы и неко­торые племена Австралии), т. е. составляла в среднем 0,5. Палеодемографические дан­ные, например костные остатки из мезоли­тического могильника Тафоральт в Марокко (183—186 особей, из которых 97—100 особей не достигло 17 лет), показывают ту же вели­чину. Подставляя это значение а, мы видим, что доли сородичей и чужеродцев или чуже- родок составляют 0,75 и 0,25, или 75 и 25%.

Таким образом, при унилокальном брачном поселении сородичи составляли приблизитель­но три четверти всей родовой общины, чуже­родцы или чужеродки — приблизительно чет­верть. Но важно и другое: насколько органич­ным было включение чужеродцев в состав принявшей их общины. Выше говорилось, ЧТО, хотя парная семья имела некоторые хозяй­ственные функции, экономические связи в ней были слабыми и непрочными, а следова­тельно, интеграция одного из супругов в об­щину другого была далеко не полной. Все это позволяет считать, что род и родовая община, родовые и производственные отношения в основном совпадали друг с другом. Такое по­нимание взаимосвязи этих структур полно­стью соответствует выводам Маркса и Энгель­са, обращавших внимание на кровнородствен­ный характер ранних первобытных общин, преобладание в них членов одного рода.

Что же следует считать основной социально- экономической ячейкой классической перво­бытности? Видимо, не род в целом, так как часть его членов, уходя по браку в другие общины, в какой-то степени утрачивала свя­зи с сородичами, и не родовую общину 8 целом, так как часть ее членов, приходя по браку из других общин, лишь отчасти вклю­чалась в новую общину. Скорее всего такой ячейкой была локализованная часть рода, об­разовывавшая костяк, а вместе с тем и ос­новную массу численного состава родовой общины.

Родо-племенная организация и организация власти. С возникновением дуальной экзогамии первобытное общество получило прочную со­циальную структуру. На смену относительно аморфной праобщине пришла четко очер­ченная и устойчивая родовая община. Вместе с тем первобытное общество получило и бо­лее сложную структуру: два дуально-экзогам- ■ных рода составили зародыш новой социаль­ной общности — племени.

Первоначальные племена не представляли собой единого целого. Связи между входив­шими в них родовыми общинами ограничива­лись взаимобрачием и, вероятно, некоторыми более или менее эпизодическими предприя­тиями — охотничьими облавами, обменными сделками, брачными и иными церемониями. Но постепенно связи крепли и усложнялись. Поддерживаемый взаимными браками кон­такт порождал все более регулярное хозяй­ственное сотрудничество, обмен культурными ценностями, языковое взаимовлияние. Этот процесс прослеживается археологически: ко времени мезолита возникают локальные вари­анты культуры, объединяющие группы стоя­нок и свидетельствующие о постепенной кон­солидации родовых общин в более широкие коллективы — племена. Однако, как показы­вают этнографические данные, племена пока еще оставались главным образом этническими общностями и лишь в незначительной степе­ни — общностями социально-потестарными ^[52]. Иными словами, племена имели свое имя, свою территорию, свой диалект, свои куль­турно-бытовые особенности, но у них, как правило, еще не было племенного самоуправ­ления, совета, вождя и других признаков раз­витого племенного строя. Для раннего этапа родо-племенной организации характерна не­значительная, хотя и постепенно возрастаю­щая, роль племени и очень большая, домини­рующая роль рода.

Род управлялся на основе принципов перво­бытнообщинной демократии. Его высшим органом было собрание всех взрослых соро­дичей, сообща решавших основные вопросы хозяйственной, общественной и идеологиче­ской жизни. При этом, естественно, особен­ным авторитетом пользовались зрелые, умуд­ренные опытом люди, из среды которых вы­бирались главари — наиболее влиятельные женщины и мужчины. Главари руководили производственной деятельностью сородичей, совершали общественные церемонии, улажи­вали споры, предводительствовали во время военных столкновений. Хотя их власть основы­валась только на личном авторитете, уваже­нии, которое питали сородичи к их выдаю­щимся качествам, опытности, знаниям, она была вполне реальной властью. Если бы кто- нибудь рискнул воспротивиться пользующе­муся популярностью вождю, писал об анда­манцах их исследователь Рэдклифф-Браун, ему пришлось бы иметь дело с большинством ту­земцев, в том числе со многими из своих собственных друзей. Это и ПОНЯТНО'. власть главаря служила интересам всего рода и, по существу, была лишь конкретным, повседнев­ным воплощением власти самого рода.

Главари же были хранителями и блюстите­лями родовых норм, т. е. обязательных об- щественно-охраняемых правил поведения со­родичей. Эти нормы — правила взаимопомо­щи, взаимозащиты, экзогамии и т. п. —» отвечали жизненно важным интересам коллектива и, как правило, неукоснительно соблюдались. Кроме того, применяясь из по­коления в поколение, они приобрели силу привычки, стали обычаями. Все же бывало, что в отношениях между сородичами сказы­вались остатки животного эгоизма и нормы родового общежития нарушались. Это требо­вало применения мер общественного воздей­ствия— не только убеждения, но и принуж­дения. Серьезные проступки влекли за собой различные наказания: побои, увечье, а в осо­бо тяжких случаях даже смерть или, что, по существу, было тем же самым, изгнание из рода. Так, у аборигенов Австралии, ведда, сеноев человек, нарушивший правила экзо­гамии, должен был оставить сородичей или умереть. Но как ни суровы были родовые нормы, как ни безжалостно подчиняли они интересы отдельной личности интересам кол­лектива, они никогда не давали каких-либо пре­имуществ одним сородичам перед другими.

К какой категории норм социальной регу­ляции относились первобытные нормы? Они не были правовыми нормами, так как там, где еще нет государства, не может быть и .предписанной им совокупности обязательных норм, называемой правом. Но они не были и обычными нравственными, моральными нор­мами, так как общество принуждало к их соблюдению не менее жестко, чем позднее государство к соблюдению норм права. По существу, это были еще не дифференци­рованные обязательные правила поведения, которые поэтому предложено называть моно­нормами, мононорматикой ¹.

Организация власти в родовой общине в принципе отличалась от возникшего позднее аппарата классового принуждения — государ­ства, а родовые мононормы — от возведен­ной в закон воли господствующего класса — права. «В первобытном обществе, когда лю­ди жили небольшими родами, еще находясь на самых низших ступенях развития, в состоя­нии, близком к дикости; в эпоху, от которой современное цивилизованное человечество отделяют несколько тысячелетий, — в то вре­мя не видно еще признаков существования государства. Мы видим господство обычаев, авторитет, уважение, власть, которой пользо­вались старейшины рода, видим, что эта власть признавалась иногда за женщинами — положение женщины тогда не было похоже на теперешнее бесправное, угнетенное поло­жение,— но нигде не видим особого разряда людей, которые выделяются, чтобы упразлять

другими и чтобы в интересах, в целях управ­ления систематически, постоянно владеть из­вестным аппаратом принуждения...» ¹

Духовная культура. Завершение процесса сапиентации и возникновение общинно-родо­вого строя способствовали развитию не толь­ко социальной, но и духовной жизни перво­бытного человечества. Эпоха раннеродовой общины отмечена заметными успехами в развитии языка, начатков рациональных зна­ний, искусства.

Еще сравнительно недавно считалось, что языки наименее развитых групп человечества обладают очень незначительным, едва ли в несколько сотен слов, лексическим запасом и совсем лишены общих понятий. Однако по­следующее изучение показало, что лексикон даже наиболее отставших в своем развитии племен, например аборигенов Австралии, на­считывает не менее 10 тыс. слов, т. е. боль­ше, чем содержится в карманном словаре любого европейского языка. Выяснилось так­же, что, хотя эти языки действительно тяго­теют к конкретным, детализированным, еди­ничным определениям, в них имеются и обоб­щающие понятия. Так, у аборигенов Австра­лии есть обозначения не только для различ­ных пород деревьев, но и для дерева вооб­ще; не только для различных видов рыб или змей, но и для рыб или змей вообще. Одна­ко таких видовых обозначений мало, они упо­требляются нечасто и, что особенно показа­тельно, не идут дальше классификации сред­него уровня. Есть обозначения для дерева, кустарника, травы, но нет обозначения для растения; есть обозначения для рыбы или змеи, но нет обозначения для животного. Другая особенность наиболее примитивных языков — неразвитость синтаксических форм. Она, впрочем, не имеет большого значения как показатель культурного уровня: в устной речи народов даже самых развитых стран в отличие от их письменного языка фразы так­же обычно состоят из очень небольшого чис­ла слов.

Развитие языка шло параллельно увеличе- ^[53]нию объема информации и, в свою очередь, способствовало ее аккумуляции и передаче. Источником знаний первобытного человека была его трудовая деятельность, в ходе кото­рой накапливался опыт, сопоставлялись при­чины и следствия явлений, обобщались и сис­тематизировались наблюдения. Естественно, что условия жизни в первую очередь требова­ли накопления знании об окружающей приро­де. На примере аборигенов Австралии, буш­менов, огнеземельцев и т. д. видно, что чле­ны раннеродовой общины обладали солид­ным запасом сведений об особенностях и богатствах своей родины, т. е. фактически сведений в области прикладной географии, ботаники, зоологии, минералогии, метеороло­гии и других природоведческих знаний. Чтобы поддерживать свое существование, они дол­жны были в совершенстве знать топографию своей кормовой территории, полезные и вред­ные свойства растений, пути передвижения и повадки животных, особенности различных минералов, видов древесины и других мате­риалов для поделок, уметь предугадывать погоду и читать следы. «Туземец, — писали Спенсер и Гиллен об австралийцах-аранда,— не только различает следы, оставляемые все­ми животными и птицами, но и, осматривая нору, он может, посмотрев на направление последних следов или понюхав землю у вхо­да, сразу сказать, есть там животное или нет». Необходимо было также умение в любое вре­мя свободно ориентироваться на местности, что требовало хорошего знания звездного не­ба. Один из современных исследователей рассказывает, что первое сообщение э запус­ке искусственного спутника Земли он получил от бушмена, обратившего внимание на появ­ление новой «звезды».

Значительное развитие получили и ^такие практические отрасли знания, как медицина, фармакология, токсикология. Человек овладел простейшими рациональными приемами зале­чивания переломов, вывихов и ран, удаления больных зубов и других несложных хирурги­ческих операций, лечения змеиных укусов, нарывов, простуды и других заболеваний. Начиная с мезолита стали известны трепана­ция черепа и ампутация поврежденных ко-

Кости правой руки кисти женщины эпохи мезолита с ампутированной фалангой ми­зинца

нежностей, отчетливо прослеживаемые на некоторых остеологических материалах. В пер­вобытной медицине широко применялись как физические (массаж, холодные и горячие ком­прессы, паровая баня, кровопускание, промы­вание кишечника), так и лекарственные сред­ства растительного, животного и минерального происхождения. Об ЭТОМ свидетельствует! в частности, сравнительно хорошо изученная на­родная медицина аборигенов Австралии. Они умели пользоваться шинами при переломах костей, останавливать кровотечение с помо­щью паутины, золы, жира игуаны, высасывать кровь и прижигать ранку при змеином укусе, лечить простуду паровой баней, болезни же­лудка — касторовым маслом, эвкалиптовой смолой, луковицей орхидеи, кожные заболе­вания — прикладыванием глины, промыванием мочой и т. д. По некоторым сведениям, або­ригенам Австралии были известны противоза­чаточные средства. Примечательно, что уже на заре медицины было осознано значение психотерапии: у тех же аборигенов Австралии лечение часто завершалось приказанием встать и приняться за работу.

Несравненно более ограниченными остава­лись обобщенные, абстрактные представления. У аборигенов Австралии имелось только три, у бушменов — четыре, а у огнеземельцев- она — пять обозначений численных понятий. Чтобы сказать «пять», австралийцы говорили «три и два»; всякое число свыше десяти вы­ражалось понятием «много». Да и сама абст­рактность численных представлений была относительной: многие исследователи отмеча­ли, что отставшие в своем развитии племена представляют себе не числа вообще, а лишь числа определенных предметов. Иными сло­вами, существовали не «два», «три», «пять» и т. д., а две руки или ноги, три луковицы или куска мяса, пять пальцев или копий и т. д. Счет был порожден реальными жизненными п отреб+юстями и Долго существовал только в жизненной практике первобытных людей. В связи с этим интересно отметить, что рас­пространенное представление, будто простей­шие арифметические действия — сложение и вычитание — предшествовали более слож­ным— делению и умножению, — по-видимому, неверно. Как показал уже в конце прошлого века немецкий этнограф Карл фон Штейнен, начатки деления, связанные с разделом соро­дичами добычи, возникли очень рано и, воз­можно, даже были древнейшими из арифме­тических операций.

В еще более зачаточном состоянии, неже­ли счет, находились измерение расстояния и исчисление времени. Большие расстояния при­близительно измерялись днями пути, мень­шие — полетом стрелы или копья, еще мень­шие— длиной конкретных предметов, чаще всего различных частей человеческого тела: ступни, локтя, пальца, ногтя. Отсюда пережи­точно сохранившиеся во многих языках назва­ния древних мер длины — русские локоть и пядь, английские фут и дюйм, немецкое элле и т. п. Время долго исчислялось лишь сравни­тельно большими отрезками, связанными либо

с положением небесных тел (день, месяц), либо с природно-хозяйственными сезонами (так называемое экологическое, т. е. связан­ное с окружающей средой, время). Число и длительность таких сезонов определялись осо­бенностями экологии и хозяйственной жизни каждого племени. Например, огнеземельцы- яганы делили год на восемь сезонов («обви­сання кожи», т. е. голодовки, «появления птичьих яиц» и т. д.), а соседние Она — на пять летних и шесть зимних сезонов («клад­ки птичьих яиц», «выведения птенцов», «случ­ки гуанако» и т. д.).

Даже у наиболее отсталых племен имелась сравнительно развитая система передачи на расстояние звуковых или зрительных сигналов. Так, яганы передавали сообщения клубами дыма, разжигая и быстро гася огонь. Один клуб дыма означал болезнь или несчастный случай, два — важную неожиданность, три — смерть, четыре—находку выброшенного на берег кита и приглашение всех соседей на празднество. Письменности, разумеется, не было совсем, хотя уже у аборигенов Австра­лии появились зачатки пиктографии ¹, т. е. рисуночного письма, нанесения примитивных изображений для запоминания или передачи мысли. В пиктографии область рациональных знаний смыкается с другой областью духов­ной культуры — искусством, различные виды которого широко прослеживаются на самых ранних этапах развития родовой общины.

Вопрос о том, почему и как возникло искус­ство, очень сложен и не нашел еще общепри­нятого объяснения. В буржуазной науке до сих пор распространены теории, возводящие искуство к побочным результатам религиоз­ной практики, художественному инстинкту, привлечению половых партнеров, к потребно­сти в развлечениях и т. д. В противополож­ность этому в марксистской науке преоблада­ет мнение, что искусство, так же как и поло­жительные знания, с самого начала было генетически связано с трудовой деятельностью человека. Оно отражало коллективный опыт общины и в сложной, эстетически опосред-

^! От лат. pictus — нарисованный и греч. grapho— пишу. ствованной форме способствовало его эмоцио­нальному закреплению, совершенствованию, передаче потомству. Отсюда замечательная конкретность и реалистичность большинства уже относительно ранних образцов перво­бытной графики, скульптуры, устного народ­ного творчества, музыки, танца.

Однако по вопросу о том, когда и как именно появилось искусство, ведутся острые споры. Так, уже приводилось мнение, что позднепалеолитические изображения возникли в результате длительного поэтапного процес­са, начало которого прослеживается уже в ча­шевидных углублениях и охряных пятнах и полосах на каменных плитках из мустьерского грота Ля Ферраси во Франции. Согласно другому мнению, эти находки говорят лишь о появлении зачатков отвлеченного мышления, а изобразительная деятельность возникает только в «готовом» человеческом обществе, т. е. на рубеже позднего палеолита. Одни специалисты связывают рождение изобрази­тельного искусства с использованием случай­но предоставленных природой возможностей, например с подправкой резцом или краской напоминающих животных камней, наплывов, пятен на стенах пещер; другие — с постепен­ным замещением макетом-скульптурой, ба-

Изображение оленя на мад- пенской копьеметалке. Мас д’Азиль, Франция

Два оленя. Мадленская полихромная живопись из пещеры Фон де Гом, Франция

рельефом, рисунком натуральных останков зверя, которые использовались для имитации охотничьей схватки.

Образцы изобразительного искусства эпохи раннеродовой общины известны по многочис­ленным археологическим памятникам. Это круглая скульптура и рельеф, представлен­ные преимущественно уже упоминавшимися женскими фигурками ориньяко-солютрейских стоянок и мадлекскими головами животных. Одновременно возникают графические и жи­вописные изображения животных, реже рас­тений и людей, развивающиеся от примитив­ных одиночных контуров ориньяка к замеча­тельным своей выразительностью пещерным фрескам мадлена и многофигурным охотничь­им и бытовым композициям средиземномор­ского мезолита (так называемая капсийская культурв). С мадленскими и капсийскими сход­ны наскальные рисунки бушменов, с большой реалистичностью и экспрессией изображаю­щие животных и людей, охотничьи и военные сцены, пляски и религиозные церемонии. Но в целом изобразительное искусство наименее развитых племен отражает начавшийся в ме­золите поворот от реализма к условности.

Возникновение других видов искусства про­слеживается этнографически. В устном твор­честве раньше всего развились предания о происхождении людей и их обычаев, подвигах Предков, о возникновении мира и различных явлений природы. Вскоре сюда добавились рассказы и сказки. В музыке вокальная, или песенная, форма, по-видимому, предшествова­ла инструментальной. По крайней мере огне­земельцам и ведда, имевшим несложные трудовые, охотничьи и другие песни, не было известно ни одного музыкального инструмен­та. Но вообще музыкальные инструменты также появились очень рано. Это ударные приспособления из двух кусков дерева или натянутого куска кожи, простейшие щипковые инструменты, прототипом которых, вероятно, была тетива лука, различные трещотки, гудел- ки, свистелки, трубы, флейты. Последние, видимо, представлены и археологически — трубчатыми костями с боковыми отверстиями, найденными в памятниках позднего палеоли­та. Наконец, к числу древнейших видов пер­вобытного искусства относятся танцы, прямо засвидетельствованные одним из мадпенских рисунков. Как правило, первобытные танцы коллективны и изобразительны: это и/литация, часто с помощью масок, сцен охоты, рыбо­ловства, собирательства, брачных отношений, военных действий и т. п. Соединяясь с уст­ным, музыкальным и изобразительным твор­чеством и подчас превращаясь в примитивные драматические представления, такие танцы наиболее наглядно выражали эмоционально­познавательную и воспитательную сущность первобытного искусства.

Таким образом, в духовной культуре ранне­родовой общины с самого начала наличество­вали и развивались элементы рационального миросознания. Но в целом эти элементы были

Олени, загоняемые на цепь охотников, вооруженных луками. Позднепа­леолитическая стенная роспись черной краской из пещеры Лос Кабальос, Испания

еще очень невелики: островки знания теря­лись в море незнания. Между тем люди в родовой общине в противоположность людям праобщины уже достигли такой ступени раз­вития интеллекта, когда появилась потреб­ность объяснить все, с чем им приходилось сталкиваться, в том числе и то, что оставалось непонятным, заставляло чувствовать свое бес­силие. Поэтому рядом с рациональным миро- сознанием возникла религия, исчерпывающе определяемая классиками марксизма-лениниз­ма как превратное миросознание, ложные фантастические представления о природе, по­рожденные «бессилием дикаря в борьбе с природой» ^[54]. Речь здесь, разумеется, идет не

Наскальная живопись бушменов

Танцевальная ножная трещотка бушменов

об абсолютном бессилии, так как в этом слу­чае не было бы самого выделившегося из животного мира первобытного человека, а об относительно еще очень низком уровне позна­ния и подчинения природы.

Главной особенностью превратного миро- сознания членов раннеродовой общины было то, что они еще не выделяли себя из окру­жавшей их естественной среды. Кормовая территория, ее животные, растительные и ми­неральные богатства, действующие на ней стихийные силы и живущая здесь человече­ская группа — все это мыслилось как единое, слитное целое, в котором люди были тож­дественны с природой. Природе приписыва­лись человеческие свойства вплоть до кровно­родственной организации и дуалистического разделения на две взаимобрачные половины; людям — свойства природы вплоть до вос­производства ее стихийных явлений. Эта спе­цифика первоначальной религии сказалась во всех ранних видах фантастических представле­ний: тотемизме, фетишизме, анимизме, магии.

Тотемизм ¹, особенно полно сохранившийся у аборигенов Австралии, — это вера в су­ществование тесной связи между какой-либо родовой группой и ее тотемом — определен­ным видом животных, даже растений, еще реже — других предметов или явлений при­роды. Род носил имя своего тотема, например кенгуру или луковицы, и верил, что происхо­дит от общих с ним предков, находится с ним в кровном родстве. Тотему не поклоня­лись, но считали его «отцом», «старшим бра­том» и т. п., помогающим людям данного рода. Последние, со своей стороны, не дол­жны были убивать свой тотем, причинять ему какой-либо вред, употреблять его в пищу. У каждого рода был свой священный центр, с которым связывались предания о тотеми­ческих предках и оставленных ими «детских зародышах», дающих начало новым жизням; здесь хранились тотемические реликвии и со­вершались различные тотемические обряды. В целом тотемизм был своеобразным идеоло­гическим отражением связи рода с его ес­тественной средой, связи, осознававшейся в единственно понятной в то время форме кровного родства.

Анимизм ^[55][56]— вера в сверхъестественные су­щества, заключенные в какие-либо тела (ду­ши) или действующие самостоятельно (духи). Э. Тайлором была выдвинута так называемая анимистическая теория происхождения рели­гии, согласно которой вера в нематериальные души и духов была древнейшим видом рели­гиозных представлений, возникшим в сознании «философствующего дикаря» при попытках объяснить такие явления, как сон, обморок, смерть. В действительности подобные веро­вания не могли быть исходным видом рели-

Эпизод тотемического обряда у австралийцев

гии, так как представление о нематериальном предполагает известное развитие абстрактного мышления. Но какие-то зачатки анимистиче­ских верований в форме смутного одушевле­ния природы несомненно появились уже в са­мую раннюю пору родового строя. У тасма­нийцев, австралийцев, огнеземельцев и дру­гих наименее развитых племен имелись не­ясные представления о душах живых и умер­ших людей, злых и добрых духах, обычно мыслившихся в качестве физических, осязае­мых существ. Можно думать, что с этими представлениями были как-то связаны и ран­ние формы почитания матерей — охранитель­ниц очага, засвидетельствованные находками упоминавшихся выше позднепалеолитических женских статуэток.

Фетишизм ⁵— вера в сверхъестественные свойства неодушевленных предметов, напри­мер определенных орудий труда, предметов обихода, деревьев, камней, пещер, а позднее и специально изготовленных культовых пред­метов. Существует мнение (Ю. П. Францев и др.), что простейший фетишизм, состоявший в наделении некоторых предметов ближайше­го окружения, наряду с обычными, также и чудодейственными свойствами, мог быть на­чальной формой религии. Так, фетишем мог­ли стать особо добычливое копье или плодо­носящее дерево, насытившее людей после многих дней голодовки. Однако проверить справедливость этой теории трудно: хотя эле­менты фетишизма широко известны среди отставших в своем развитии племен, они пе­реплетаются здесь с элементами тотемизма, анимизма и других религиозных представ­лений.

Магия^[LVII] — вера в способность человека осо­бым образом воздействовать на других лю­дей, животных, растения, явления природы. Не понимая настоящей взаимозависимости наблюдаемых фактов и явлений, превратно истолковывая случайные совпадения, перво­бытный человек полагал, что с помощью оп­ределенных приемов — действий и слов ---------------------------------------------------------

можно вызывать дождь или поднимать ветер, обеспечивать успех в охоте или собиратель­стве, помогать или вредить людям. Большое распространение получила, в частности, про­изводственная, или промысловая, магия. Та­кова, например, «пляска кенгуру» у абориге­нов Австралии, во время которой одни ис­полнители изображали этих животных, а дру­гие якобы поражали последних копьями. По мнению некоторых ученых, практика про­мысловой магии археологически засвидетель­ствована частыми знаками ран на поеднепа- леолитических рисунках и скульптурах живот-

¹От португ. fetiζθ — амулет, талисман.

ных. Рано развились и другие основные виды магии: вредоносная — наведение «порчи» на

врага, охранительная — предотвращение этой порчи, лечебнаяколдовское врачевание ран и недугов.

Таким образом, уже самые ранние виды ре­лигии заключали в себе начатки не только фантастических представлений — веры, но и священнодействий — культовой практики. Последняя долгое время не составляла тай­ны: совершение религиозных церемоний было доступно всем и каждому. Но с развитием ве­рований и усложнением культа его отправ­ление потребовало определенных «знаний», «умения», опытности. Важнейшие культовые действия стали совершаться старейшинами (например, у сеноев), а затем и особыми спе­циалистами (у огнеземельцев, семангов и др.). Как показывают мифы аборигенов Австралии и обычаи ряда других племен, в качестве та­ких специалистов первоначально выступали преимущественно женщины.

Религия играла очень большую роль в жиз­ни родовой общины. Как уже упоминалось, видный французский этнограф Л. Леви-Брюль, изучая духовную культуру отставших в своем развитии племен, даже пришел к выводу, что коллективные представления первобытных лю­дей были всецело иррациональными, мистиче­скими, религиозными. Это, конечно, неверно, так как если бы древнейшее человечество ру­ководствовалось превратными представления­ми, оно остановилось бы в своем развитии или погибло. Сам Леви-Брюль к концу жизни отказался от своей концепции. В действитель­ности духовной культуре раннеродовой общи­ны было присуще тесное переплетение ра­циональных и презратных представлений. Так, леча рану, первобытный человек обычно обра­щался и к полезным травам и к магии; про­тыкая копьем изображение животного, он, можно думать, одновременно практиковался в приемах охоты или показывал их молоде­жи и магически обеспечивал успех предстоя­щего дела. Это переплетение нередко слу­жит основой для различных построений, вы-

Изображение бизона, раненного

живопись из пещеры Нио,

стрелами. Мадленская Франция

Изображение «колдуна» из верхнепалеолити­ческой пещеры Трех братьев, Франция

Австралийский колдун

водящих из религии другие явления духов­ной культуры и идеологии, в особенности искусство и нравственность. Но различные формы общественного сознания, хотя они всегда находились в активном взаимодействии, не могли возникать одне из другой, так как их общей основой были условия обществен­ного бытия.

Чем же тогда объясняется тесное перепле­тение различных форм духовной культуры или же, говоря шире, общественного созна­ния первобытного человечества? С. А. Тока­рев, очевидно, правильно видит здесь из­вестную нерасчлененность, закономерно по­рожденную нерасчлененностью общественного

бытия: еще не было общественного разделе­ния труда, умственный труд не отделился от физического, кровнородственные связи в ос­новном совпадали или неразрывно перепле­тались с производственными и т. д. Эту мысль можно выразить еще проще: общественное сознание, как и общественное бытие, было еще слишком неразвитым, чтобы дифферен­цироваться в различные, четко разграничен­ные сферы, которые возникли позднее, в про­цессе усложнения человеческой деятельности,