Накопление конкретных знаний о первобытном обществе и их обобщения в XIX в.

Это столетие сыграло во многих отношениях особую роль в ми­ровой истории, ибо на него падает оформление ряда научных дис­циплин в их современных формах. Наука о первобытном обществе как целостный свод знаний о первом очень длительном этапе чело­веческой истории, кстати говоря, до сих пор не нашедшем своего терминологического обозначения на русском языке (предлагавшие­ся неоднократно термины «доистория», «предыстория», являющиеся кальками с западноевропейских языков, не получили распростра­нения, исходя из скрыто содержащегося в них отрицания единства исторического процесса), не составила исключения, формируясь постепенно на стыке этнологических, археологических и даже

биологических знаний.

Начнем с накопления археологических знаний. Наверное, не случайно первые и еще очень несовершенные классификации найденных древних орудий (а их находили не только в ходе рас­копок, систематически производившихся позже, начиная примерно с середины XIX в., но и при случайных сборах) повторяли трехчлен­ную классификацию истории первобытного общества, хотя в после­дующем эта привычка к трехчленному делению и стремление сов­местить трехчленные ряды динамики разных элементов материаль­ной, да и духовной культуры принесли немало вреда истории первобытного общества.

Первой попыткой классификации орудий труда была классифи­кация датского археолога Каунсиллора Томсена, создавшего экспо­зицию в Национальном музе древностей в Копенгагене и описав­шего ее в 1836 г. Орудия были распределены по материалу — ка­мень, медь или бронза, железо, что, однако, не несло в себе определенного представления о хронологии, о движении от при­митивной технологии производства орудий к более совершенной. Последователи Томсена — его преемник по Национальному музею

в Копенгагене датчанин Чемберлен Ворсо и швед Свен Нильсон — мгновенно увидели в предложенной им квалификации мощный ин­струмент археологического исследования, далеко вперед продви­гающий археологическую методологию и позволяющий целиком отказаться от взгляда на древние орудия как на простые раритеты, удовлетворяющие любопытство любителей древностей. Ворсо, сравнивая предметы из бронзы из разных погребений, наметил ос­новы метода относительной хронологии, столь действенного и по­ныне. Нильсон, предлагая свою периодизацию истории перво­бытного общества, по существу мало отличавшуюся от трехчленных периодизаций XVIII в., впервые обосновал ее не только сравнитель­ным сопоставлением культуры народов, находящихся на разных ступенях исторического развития, но и археологическим материа­лом.

Казалось бы, от первых достижений археологии, ставшей наукой, закономерно перейти к описанию ее дальнейших открытий, особен­но связанных с началом человеческой истории, но перед этим не­обходимо сказать о дальнейшем движении этнологической мысли. О разных обществах накопилось так много этнологических наблю­дений и фактов, что они настоятельно требовали сведения их воеди­но и какого-то обобщения, совершенно необходимого в истории науки, когда ее фактическая база быстро растет и любой эмпириче­ский факт скоро теряется в ряду других. Таким обобщением были громадные книги немецкого культуролога Густава Клемма, посвя­щенные всеобщей культурной истории человечества (десять томов, опубликованные в Лейпциге с 1843 по 1852 г.) и общему культурове- дению (два тома изданы там же в 1854 г.). Клемм не создал какой-ли­бо оригинальной классификации, повторив классификацию Фер- гюссона, но предложил для его понятий варварства и цивилизации другие обозначения — укрощенность и свободу. Эти обозначения не привились. Книги Клемма, очень точные по отбору фактического материала и скрупулезные по его подаче, служили источником даже для исследователей конца прошлого века.

Параллельно с подведением итогов предшествующих исследова­ний продолжались путешествия в экзотические области земного ша­ра, в ходе которых не только уточнялась географическая карта зем­ной поверхности, но и расширялся этнологический кругозор ев­ропейской науки, а собранные этнологические данные сразу же вводились в работу по реконструкции первобытных институтов. В Южной Америке это путешествия немца Александра Гумбольдта

и француза Альсида д'Орбиньи, в Северной Америке — Генри Ску- ларафта и Льюиса Генри Моргана, в Африке — англичанина Давида Ливингстона, в Австралии — Уильяма Бакли, в Центральной Азии — Николая Михайловича Пржевальского.

В реконструкции первобытных институтов этнология именно в XIX в.

Большие усилия были потрачены на реконструкцию древних се­мейных, а с ними и социальных отношений, для чего сравнительный этнологический материал предоставляет много возможностей.

библейскую традицию, античные источники, авторы привлекали эт­нологию лишь как вспомогательный материал, но в своей концепту­альной части обе книги прямо противоположны. Заслуга Мейна со­стояла в том, что он первым увидел значение семейнобрачных отно­шений и семьи в первобытном обществе, разглядел в ней не только способ регламентации половых связей, но и экономическую ячейку, подчеркнул корпоративный характер первобытных коллективов. Семья представлялась ему объединением, в котором основную роль играл мужчина, не только бывший основным производителем, но и выступавший в качестве главы семьи, причем при наличии несколь­ких мужчин главой должен был считаться старший из них. Бахофен был более или менее безразличен к экономической стороне дела и мало занимался социальными отношениями и связями в целом, но положил все свои силы на выяснение характера отношений внутри семьи и главенства мужчины или женщины в ней. Мейн, в сущности говоря, шел по проторенному пути, включив в свою концепцию без особого специального рассмотрения общепринятый и традицион­ный взгляд на первобытную семью, как на семью патриархальную. На этом историческом фоне Бахофен выглядит до какой-то степени предтечей последующих воззрений, ибо он первым выдвинул кон­цепцию материнской семьи и господства материнского права как первой ступени развития, смены этой ступени следующей, на кото­рой уже произошел переход к патриархальной семье и к отцовскому праву. В самом начале истории, еще до матриархальной семьи, сто­яли, по мнению Бахофена, беспорядочные кровнородственные по­ловые отношения, которые он сам называл «гетеризмом». Наличие этой первой стадии беспорядочных половых отношений не нашло подтверждения в ходе дальнейших исследований, но этапы наличия матриархальной и патриархальной семей на время определили по­нимание ранних форм развития социальной организации.

В современной историографической литературе часто пишут о том, что книга Бахофена осталась не замеченной современниками, так как он сложно писал, имел пионерские взгляды, оценка мат­риархальной семьи как первичной была непривычна, наконец, сам он мало пользовался этнологией и аргументировал свои мысли греческими и латинскими письменными источниками. Между тем это неверно: творчество крупнейших современников Бахофена — шотландца Джорджа Мак-Леннана, по профессии адвоката (что и подтолкнуло его к реконструкции форм семьи, предшествующих современной), и американца Льюиса Генри Моргана, юриста и про­фессионального этнолога, наблюдателя жизни североамериканских индейцев, обнаруживает явные следы воздействия его мыслей.

Возможно, концепции Мак-Леннана и Моргана и возникли незави­симо от Бахофена, но в ряде своих кардинальных положений, осо­бенно в провозглашении первичности материнского начала, они, безусловно, перекликались с его гипотезой. Если говорить о концеп­туальной стороне схемы Мак-Леннана, то она не отличалась прин­ципиально от схемы Бахофена: вначале — так называемый промис­куитет, т. е. беспорядочные половые связи, преимущественно между кровными родственниками, затем матриархальная семья и лишь вслед за ней патриархальная семья. Но Мак-Леннан гораздо богаче Бахофена в объяснении динамики перехода от ранней ступени к по­здней и привлекает к этому объяснению реальные социально-исто­рические и экономические причины, тогда как Бахофен ограничи­вался целиком причинами психологического порядка, и его объяс­нения оставались в идеалистических рамках. К числу достижений Мак-Леннана, кроме того, нужно отнести две дефиниции, которые остались в истории этнологии и важны для восстановления пер­вобытных состояний: выделение категорий экзогамии и эндогамии, т. е. дифференциация внутригрупповых и межгрупповых браков, и подразделение патрилокальных и матрилокальных браков, которые он связывал с матриархальностью или патриархальностью. Что каса­ется последнего заключения, то оно никогда не было строго доказа­но, но предложенные Мак-Леннаном фундаментальные понятия по­служили сами по себе для разнообразных и эффективных историче­ских реконструкций.

Прежде чем перейти к характеристике творческих достижений Моргана, следует сказать, что судьба его творческого наследия ин­тересна и поучительна, потому что оно долгие годы было предметом и орудием острой идеологической борьбы. Некоторые его книги воспринимались как классические описания народной культуры североамериканских индейцев и не вызывали каких-либо возраже­ний ни концептуально, ни в методическом отношении. Его «Древ­нее общество» как попытка сравнения социальных институтов и систем родства североамериканских индейцев, многих других современных ему отсталых народов, исторических греков, иными словами, как попытка солидного этнологического обобщения, должна была бы привлечь к себе внимание, но этого не произошло: в этом повинны, по-видимому, и достаточно тяжелый стиль книги, и внутреннее отношение Европы к США на рубеже третьей и чет­вертой четвертей XIX в. как к провинциальному захолустью. Она имела широкий резонанс, когда идеи марксизма получили мировую известность. Внимание Маркса и Энгельса к Моргану стало вызы­вать раздражительную критику его теории на Западе и ее безогово­

рочное признание в социалистических странах. Пожалуй, никто из теоретиков первобытной истории не удостоился такого внимания и не вызвал столь противоречивые оценки, что нашло отражение, скажем, в таком любопытном факте, как организация специально посвященных ему симпозиумов на Международных конгрессах ант­ропологических и этнографических наук в Москве в 1964 г. и в Чи­каго в 1973 г.

Сколько в этом преувеличенном внимании подлинных интере­сов, отражающих реальную действительность, и что в нем есть дань моде или времени? Сразу же необходимо отметить, что вне зависи­мости от оценок Моргана специалистами разных идеологических лагерей вклад его в науку громаден, и это практически безоговороч­но признается во всем мире. Достаточно абстрактную схему Бахо- фена он перевел на язык реальных фактов, увязав ее с материаль­ными силами жизни общества. У него не было четкого представле­ния о производительных силах общества, он писал об изобретениях и открытиях, но подразумевал под ними хозяйственную деятель­ность первобытных человеческих коллективов и ее динамику во времени, а также влияние этой деятельности на все другие функ­циональные отправления общества. Поэтому Морган был матери­алистически мыслящим ученым, мыслил материалистически со­знательно, а не стихийно, и лишь распространенной в советской историографии дурной традицией можно объяснить, что на него налепили ярлык стихийного материалиста. Естественно, не матери­ализм Моргана предопределил его крупное место в истории изуче­ния первобытного общества — в его эпоху было уже немало мате­риалистически мыслящих ученых, но его конкретная работа, во многом по-новому заставившая взглянуть на общественную орга­низацию первобытного общества. Хотя не только его современни- _ιки, но и его предшественники писали о кланах и племенах, все они рассматривали жизненные проявления этих кланов и племен сквозь призму семьи и именно семью трактовали как основной ме­ханизм в системе общественных отношений и в производстве.

¹Морган собрал очень значительный материал о конкретных об- ^μществах, использовав не только существовавшую литературу, но и письма работавших в этих обществах корреспондентов и мис- ^zсионеров, и с помощью этого материала убедительно показал, что ’ в центре общественных отношений у первобытных народов стоит не семья, а коллектив, который он считал родом. Род — группа кровных родственников, осознающих свое родство и происхожде­ние от общего предка. Род всегда экзогамен, т. е. представители рода берут жен в другом роде. Было отчетливо продемонстрирова­

но, что во многих случаях имеет место не перекрестное взаимобра- чие родов, а система брачных отношений между родами, т. е. систе­ма родов. Сам род, считал Морган, изначально матрилинеен, т. е. счет родства происходит по материнской линии вплоть до родона­чальника.

Исследование родовой организации первобытного общества не исчерпали вклада Моргана в историю первобытности. Он первым обратил внимание на характер собственности и выявил ее общест­венную коллективную принадлежность, чем она отличалась от част­ной собственности в классовых обществах. Именно развитие отно­шений собственности привело, по его мнению, к перестройке ма­теринского рода в отцовский: при изменении счета родства и переходе к патрилокальному браку родовое имущество начинает передаваться от отца к детям. Таким образом, и здесь Морган ос­тался в рамках материалистического понимания истории, сугубо материальными причинами в отличие от своих предшественников объясняя динамику социальных институтов. Большое место в его трудах «Древнее общество» и «Системы родства и свойства челове­ческой семьи» уделено еще одной важной характеристике перво­бытных институтов — системе семейно-брачных отношений. Мор­ган охарактеризовал несколько восстановленных им на основе эт­нологических данных брачных систем, в чем состоит еще один его вклад в науку о первобытном обществе, но построенная им схема динамики этих систем оказалась ошибочной и не получила в даль­нейшем подтверждения.

Разбор творчества выдающегося представителя этнологической науки, построившего в результате анализа и группировки практиче­ски только этнологических данных целостную картину истории пер­вобытного общества, симпатичен в том отношении, что он показал нам высокий уровень, достигнутый этнологической наукой на про­тяжении XIX в., и исключительные возможности этнологии в рекон­струкции прошлого. Но одно негативное обстоятельство в этнологи­ческих реконструкциях очевидно, и оно не может быть до сих пор преодолено средствами только самой этнологии — речь идет об от­сутствии в этнологических данных точно фиксируемой хроноло­гической глубины, той хронологической ретроспективы, с по­мощью которой любая процедура реконструкции могла бы быть ог­раничена определенными хронологическими рамками. Здесь мы опять должны перейти к развитию археологии, так как после упо­мянутых выше классификаций археологических материалов все уси­лия археологов были направлены на изучение древности человека, восстановление основных этапов изменений его хозяйственной жиз­

ни и материальной культуры, соотнесение этих этапов с этнологиче­ски реконструируемыми этапами в усложнении социальных отно­шений. Значительное место в середине XIX в. заняла дискуссия именно о древности человека и его орудий труда, имевшая не только принципиальный научный, но и большой идеологический смысл, так как она способствовала отказу от церковной догмы о сотворении человека примерно шесть тысяч лет тому назад и укрепляла матери­алистический подход к историческому процессу.

Трем исследователям удалось сделать открытия каменных ору­дий и древних людей вместе с костями вымерших животных: Джюрджу Мак-Инери на юге Англии и французам П. Шмерлингу и Жану Буше де Перту в Бельгии и Франции. При раскопках в Бельгии близ Льежа Шмерлинг обнаружил костные остатки само­го человека. Все это сначала осталось незамеченным, но затем бла­годаря энергии Буше де Перта стало предметом страстных научных дебатов, на первых порах выражавших последовательно негативное отношение к самим открытиям. Однако геологическая непотрево- женность слоев, в которых были обнаружены каменные орудия, подтвержденная многими авторитетными геологами того времени, сыграла решающую роль в постепенном утверждении позитивной точки зрения и признании древнего геологического возраста и ка­менных орудий, и костей человека. Книга Буше де Перта с описа­нием его находок вышла в I860 г. почти одновременно с коренным переломом во взглядах на происхождение человека (о чем речь идет дальше) и заложила основы научного археологического подхода к изучению древнейших следов человеческой деятельности. Неко­торые историографы считают даже, что Буше де Перту принадлежит первая формулировка целостного понимания предмета истории первобытного общества, естественно, умозрительная. Он писал, что изготовление орудий невозможно без общения, а последнее не­возможно без языка, язык провоцирует организацию социальных связей, которые приводят к семье и возникновению общества. Уже в этой общей формулировке одного из пионеров археологических исследований видна глубокая вера в неразрывность археологиче­ского и этнологического знания, что в общем, за исключением от­дельных отклонений, и нашло полное отражение в истории этих наук. Результаты Буше де Перта, как уже говорилось, были под­держаны многими авторитетными геологами его времени, но их официальная канонизация, если можно так выразиться, про­изошла в книге известного английского геолога Чарлза Лайелла «Геологические доказательства древности человека с замечаниями

о происхождении видов на основе вариаций», вышедшей в 1863 г. Лайелл был действительно выдающимся геологом своего времени, собравшим массу фактов, создавшим теорию геологических изме­нений на основе актуальных поныне действующих причин. В своей книге он проанализировал и обобщил всю тогда накопленную ин­формацию о древнем человеке, включая и его костные остатки, до­казал их совмещенность с древними геологическими слоями и вы­мершей фауной.

В рамках истории первобытности наиболее значимыми и эффек­тивными всегда были исследования в области каменного века. Здесь в первую очередь нужно сказать о выделении двух этапов в технике обработки камня, связанных с двумя хронологическими этапами в истории ранней технологии, — палеолита и неолита. Оно было произведено английским археологом Джоном Леббоком в 60-е годы XIX в. и сразу же получило широкое распространение ввиду своей очевидной продуктивности и легкой фиксации техно­логического своеобразия более ранних палеолитических и более по­здних неолитических орудий труда. Еще более детальную схему хро­нологической динамики каменного века разработал в последней четверти XIX в. француз Габриель де Мортилье, предложивший для отдельных периодов в истории каменной индустрии наименования по наиболее известным местонахождениям, сохранившиеся до на­стоящего времени: шелль, ашель, мустье, солютре, мадлен — для палеолита; азиль и тарденуаз — для мезолита как промежуточного звена между палеолитом и неолитом. Первые три периода обозна­чались как нижний палеолит, четвертый и пятый — как верхний па­леолит. На рубеже XIX—XX столетий другой французский археолог Анри Брейль предложил выделить еще один начальный период для верхнего палеолита — ориньяк. В таком виде периодизация пере­шла в XX в. и широко использовалась в археологии до 30-х годов. Однако ее почти одинаковая форма у Мортилье и Брейля скрывала разное содержание. У Мортилье она носила традиционно эволюци-· онистский характер, и отдельные периоды вырастали один из дру­гого; Брейль ввел принцип миграции, и в его схеме отдельные пери­оды ставились в зависимость от появления новых групп людей. Вопрос о месте формирования этих групп людей и их культуры, ка­залось бы, естественный при таком взгляде на вещи, либо совсем не ставился, либо ставился лишь в самой общей форме: техноло­гические традиции, характерные для каждого периода, приноси­лись в Европу откуда-то извне.

Легко понять, что параллельно с разработкой общих вопросов ар­хеологической науки шло непрерывное накопление фактического

материала, поиски следов каменного века шли во всех странах, раскапывались пещерные стоянки, раскапывались случайно обна­руженные открытые стоянки; после длительной дискуссии на рубеже XIX—XX вв. было признано подлинным ранее открытое палеолитическое искусство и началось его интенсивное исследо­вание; следы деятельности' палеолитического человека были обна­ружены в удаленных районах Старого Света; складывались нацио­нальные кадры археологов. Одним словом, первобытная архео­логия стала самостоятельной научной дисциплиной, пытавшейся в соответствии с заветами Буше де Перта не только решать свои собственйые профессиональные задачи классификации и типоло­гии археологических материалов, но и реконструировать социаль­ную среду и духовную жизнь древних коллективов, т. е. решать те же задачи, которые решала и этнология. Но если последней не хва­тало, как уже упоминалось, хронологической ретроспективы и глу­бины, то первая была очень не уверена в своих реконструкциях об­щества в целом и не могла обойтись без этнологии. Но обе эти нау­ки, изучая человеческую деятельность и культуру, а также ее следы в прошлом и пытаясь реконструировать по ним целостное общест­во в эпоху первобытности, не включали в круг своих занятий само­го человека, его биологию и изменения его биологического типа во времени. Между тем в этой области были сделаны многие откры­тия, чрезвычайно важные для первобытной истории, и самое глав­ное — система мышления, впервые в достаточно полном виде со­зданная в сфере познания органического мира, оказала огромное влияние на другие области знания, в том числе и на ту область гуманитарного знания, какой является история первобытного общества.

Создатель эволюционной теории англичанин Чарлз Дарвин, из­ложивший ее в печати в 1859 г., в силу ряда исторических и лич­ных причин не коснулся в своем основном труде «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение избранных по­род в борьбе за жизнь» проблемы происхождения человека, но ос­новная направленность его книги была ясна любому непредубеж­денному читателю: человек должен был произойти в силу тех же естественных закономерностей, в силу которых произошли и все другие живые организмы. Швейцарец Карл Фогт в 1862 г. и анг­личанин Томас Гексли, бывший большим другом и верным со­ратником Дарвина борьбе за эволюционную теорию, в 1863 г. вы­ступили с обоснованием эволюционной теории происхождения че­ловека, показав его анатомическое сходство с человекообразными

обезьянами и распространив на него эволюционный принцип фор­мирования на основе более низкоорганизованных форм. К этому времени уже были сделаны две первые находки неандертальского человека, их примитивность по сравнению с черепами современ­ных людей бросалась в глаза уже первым исследователям, они спра­ведливо рассматривались как промежуточное звено, как доказа­тельство того, что современному развитому человеку предшество­вал человек, морфологически более примитивный. Сам Дарвин обратился к теме происхождения человека лишь в 1871 г. и посвятил ей книгу «Происхождение человека и половой отбор», в которой значительно расширил и обогатил аргументацию своих предшест­венников; но опубликованные уже в наше время его «Записные книжки» показывают, что проблему эту он начал разрабатывать еще в конце 30-х годов, и вся система его взглядов на происхождение человека сложилась в то время.

Большой резонанс в понимании начальных шагов превращения человека из обезьянообразных форм имела теоретическая деятель­ность немецкого зоолога и морфолога Эрнста Геккеля, предсказав­шего, что в начале антропогенеза стояла какая-то промежуточная очень примитивная форма, и попытавшегося реконструировать ее основные морфологические особенности. Данное ей название «пи­текантроп — обезьяночеловек» привилось в науке и используется до сих пор. Однако само по себе теоретическое прозрение Геккеля ос­талось бы малозначащим эпизодом, если бы оно не нашло фактиче­ского подтверждения в самом конце XIX в., когда остатки такой формы были найдены на Яве голландским врачом Евгением Дюбуа. При всех дискуссиях, которые возникли вокруг этой находки, уже через несколько лет после ее открытия было осознано ее исключи­тельное эволюционное значение как промежуточного звена, демон­стрирующего наиболее ранний этап антропогенеза, предшествую­щий времени существования неандертальского человека. В полном соответствии с эволюционной теорией процесс антропогенеза также развивался в направлении замещения морфологически примитив­ных форм более прогрессивными, т. е. в направлении утери обезь­яньих признаков и накоплении человеческих.

Однако, пожалуй, наиболее сильное влияние эволюционное уче­ние Дарвина оказало именно на стиль мышления и характер ин­терпретации материалов, истолкование общественных структур и ха­рактера протекания исторического процесса в первобытную эпоху. В истории ее изучения немалую роль сыграла так называемая эволю­ционная школа, созданная, по преимуществу, английским этнологом Эдуардом Тайлором и имевшая многочисленных последователей.

Традиционно она считается эволюционной школой в этнологии, но на деле все или почти все исследования самого Тайлора были сконцентрированы в области историко-первобытных реконструк­ций. В известной мере эволюционистские представления явились синтезом всего того, что бЦло достигнуто наукой XIX в. в рамках по­зитивистского материалистического мировоззрения, и, прежде чем закончить изложение истории изучения первобытного общества, не­обходимо на них остановиться.

Что было характерно для этих взглядов? Исключительная вера в прогресс, рассмотрение исторического процесса как процесса по­следовательного перехода от простого к сложному. При подобном взгляде на историю логично отказаться от взгляда на современные отсталые народы как на выродившихся «дикарей», вера в прогрес­сивное развитие человечества автоматически исключает такую точ­ку зрения. Безусловно, в этом проявился гуманизм сторонников эволюционного подхода, хотя позже вульгарное истолкование те­ории Дарвина в социал-дарвинистском духе, т. е. перенесение ес­тественнонаучных закономерностей на исторический процесс, принесло большой вред исторической науке. Но эволюционная школа, прежде всего сам Тайлор, навязывали истории хозяйствен­ной деятельности человечества и динамике общественных форм прямолинейность, последовательный переход от простого к слож­ному в качестве единственной формы развития превращал реаль­но существующую многолинейную эволюцию с тупиками развития и попятным движением в однолинейную и монотонную с движени­ем лишь по восходящей линии. Здесь сказались мировоззренческая ограниченность и недостаточная методическая эффективность. В то же время было бы несправедливо забыть, что Тайлор ввел в науку новый методический принцип метод пережитков, т. е. изучение явлений в культуре, которые ретроспективно могут быть связаны с предшествующим историческим состоянием человечест­ва, в интересующем нас случае с первобытным обществом. На основе пережитков в современных обществах можно реконстру­ировать социальные структуры и отношения в первобытном обще­стве, и Тайлор сам неоднократно показал удачные примеры таких реконструкций.

Как все это выглядело в практическом изложении, можно увидеть в крупнейшем труде Тайлора «Первобытная культура» (1871). Мате­риальная культура, общественные институты и народные верования подразделены в ней на составляющие элементы (например, лук, плетение, керамика — в первом случае, жертвоприношения, мифы о явлениях природы — в последнем), и история каждого элемента

рассмотрена независимо от всех остальных; в начале располагают­ся наиболее простые по форме и проявлению ряды этих элементов, в конце — наиболее сложные. Был использован колоссальный этно­логический материал, представлявший народы всех континентов, но независимые ряды отдельных явлений и элементов культуры, кото­рые построил Тайлор, выглядели все же достаточно безжизненными, так как, во-первых, они были очень геометричны, слишком строй­ны, чтобы в них можно было поверить, во-вторых, они даже МНОГИ­МИ современниками Тайлора воспринимались как малоисторичные или даже внеисторичные, не отражающие реальной динамики явле­ний. С точки зрения психологии научного творчества любопытно, что Тайлор, видимо, сам увидел ограниченность эволюционного подхода: после этой книги и изданной в 1881 г. «Антропологии» (ныне устаревшей) он практически ничего больше не напечатал, хо­тя и прожил еще почти 40 лет (последнее десятилетие душевноболь­ным). Но эволюционная школа имела отдельных крупных последо­вателей и позже и перешла в XX столетие. Однако все эти последова­тели вошли в историю изучения первобытного общества многими своими конкретными исследованиями, а не теоретическими разра­ботками — их теоретические взгляды носили традиционный харак­тер и, безусловно, пережили свое время.