Древние гоминины и их трудовая деятельность

К концу среднего и к верхнему плейстоцену, исключая его по­следний этап, относятся формы, занимающие промежуточное по­ложение между только что описанными и человеком современного 114

вида.

Эта находка была сделана в 1856 г. и, как и находка питекантропа, вызвала много сомнений. Опять высказывались соображения о том, что череп принадлежал патологическому индивидууму. Но появив­шееся в 1865 г. описание открытого в 1848 г. и аналогичного по типу черепа в районе Гибралтара заглушило голоса скептиков, показав, что в руках ученых находятся костные остатки не патологических, а нормальных индивидуумов, поскольку трудно было ожидать дву­кратного случайного повторения патологии. Позднее скелетные ос­татки взрослых неандертальцев и неандертальских детей были обна­ружены в Англии, Бельгии, Германии, Франции, Испании, Италии, Швейцарии, Югославии, Чехословакии, Венгрии, в Крыму, в разных областях

Африканского материка, в Средней Азии, Палестине, Иране, Ираке, Китае. Открытия в этой области продолжаются до сих пор, и каждый год приносит новые находки. Большей частью это скеле­ты, обнаруженные в культурном слое пещерных и редко открытых стоянок, но в ряде случаев они найдены случайно, без сопровождаю­щего археологического инвентаря при геологических и иных земля­ных работах.

Морфологический тип неандертальцев известен много лучше, чем физические особенности древнейших гоминин. Изучение кос­тяка показывает, что неандертальцы были людьми среднего роста и чрезвычайно сильного сложения, при котором все широтные раз­меры, по-видимому, превышали аналогичные размеры современно­го человека.

оставаться относительно примитивной. В частности, слабо были развиты лобные доли, в которых сосредоточены ассоциативные центры, важные для функции мышления, а также центры торможе­ния. Иными словами, способность к логическому мышлению была у неандертальца ограничена по сравнению с современным челове­ком, а поведение его, можно полагать, характеризовалось резкой возбудимостью, часто приводившей, по-видимому, к столкновениям в коллективах неандертальцев. В строении черепа у неандертальских форм также было много обезьяньих признаков. Черепная коробка отличалась слабым развитием в высоту, надбровный валик достигал в некоторых случаях огромных размеров, превосходя аналогичное образование даже на черепах древнейших гоминин, подбородочный выступ отсутствовал или был выражен очень слабо.

Представление о локальных вариациях неандертальского типа опирается на изучение многих находок и, по-видимому, отражает ре­альную действительность. Прежде всего следует сказать о своеобра­зии европейских форм, с одной стороны, и африканских и азиат­ских — с другой. Африканские формы отличаются некоторыми спе­цифическими морфологическими признаками, а также меньшим объемом мозга и большей примитивностью строения черепной ко­робки. Можно было бы думать, что здесь мы сталкиваемся не с ло­кальными, а со стадиальными различиями и что примитивность аф­риканских неандертальцев объясняется их большей древностью по сравнению с европейскими.

Азиатские неандертальцы морфологически крайне разнородны, среди них есть и достаточно примитивные, и крайне продвинутые в морфологическом отношении формы. Но примитивные формы не дают единого комплекса только примитивных признаков, прими­тивные признаки объединяются у них с прогрессивными. Таковы хорошо сохранившиеся скелеты из культурных слоев пещер в Шани- даре (Ирак) и Амуде (Палестина). Крупный мозг, а также некоторые детали строения лицевого скелета сближают их с европейскими на­ходками, но в то же время они демонстрируют и явные черты ка­кой-то локальной специализации.

Особое место занимают некоторые палестинские находки. В пе­щере Мугарэт эс-Схул, что по-арабски означает «козья пещера», в 1931— 1932 гг. было обнаружено несколько скелетов своеобразного морфологического типа. Они были найдены с характерным и для

других неандертальских находок археологическим инвентарем. Гео­логические данные также свидетельствовали о геологической одно­временности палестинских находок с находками европейских неан­дертальцев. Однако от последних они отличались более развитыми лобными долями мозга, более высоким черепом, меньшей выражен­ностью надбровного валика, приближающегося по своему строению к надбровным дугам современного человека, более развитым под­бородочным выступом, одним словом — заметным приближением к типу современного человека по всему комплексу признаков. Было высказано даже предположение, что такая комбинация признаков образовалась в результате смешения неандертальского человека с современным. Однако этому противоречат и морфологические, и археологические данные. С большей вероятностью можно утверж­дать, что в данном случае мы сталкиваемся с началом процесса внут­ренней перестройки характерного для неандертальца морфологиче­ского типа в тип человека современного вида.

Неандертальский тип не оставался постоянным и претерпевал значительную эволюцию. Так, по мнению многих антропологов, среди европейских находок выделяются две группы — более раннего и более позднего времени. Ранняя группа характеризовалась более прогрессивным строением мозга и связанным с этим более высоким сводом, менее развитым надбровным валиком и вообще прогрессив­ностью морфологического типа, в какой-то мере приближавшегося к типу современного человека. По степени концентрации типично человеческих признаков она сближалась с палестинскими неандер­тальцами, хотя и уступала им в этом отношении. Поздняя группа, наоборот, выделяется примитивностью строения и по многим при­знакам напоминает гоминин раннего и среднего плейстоцена. В ант­ропологической литературе эти группы чаще всего фигурируют под именем неандертальцев группы Эрингсдорф и группы Шапелль (по названию мест наиболее типичных, находок). Различия между ними, по-видимому, отражают разные пути их эволюционного развития. По мнению некоторых антропологов, группа Эрингсдорф являлась, очевидно, прогрессивно развивающейся ветвью, либо давшей нача­ло человеку современного типа, либо принявшей активное участие в его формировании. Группа Шапелль задержалась в своем развитии в условиях сурового ледникового климата Западной Европы в кон­це среднего и начала верхнего плейстоцена, а может быть, даже испытала регрессивное развитие, приспособляясь к ним. Иными

словами, она эволюционировала в направлении выработки физиче­ски очень сильного и выносливого, но примитивного типа, закон­сервировавшегося в условиях изоляции и оказавшего незначитель­ное влияние на формирование современного человека. Однако такая точка зрения встречает серьезные возражения как с морфологиче­ской, так и с археологической стороны. Об их более позднем хроно­логическом возрасте уже говорилось.

Следует, однако, сказать, что само представление о наличии двух групп в составе европейской популяции неандертальского вида опи­рается на очень неполные палеоантропологические материалы и вы­зывает большие сомнения. И хронологически, и культурно (имеется в виду обнаруженный вместе с палеоантропологическими находка­ми археологический инвентарь), как и морфологически, обе группы имеют ряд переходных форм. Но самым важным является даже не это обстоятельство, а то, что обе группы представлены формами, которые трудно сравнивать: поздние неандертальцы представлены в основном мужскими черепами, ранние — женскими. Многие при­митивные особенности, в частности сильное развитие рельефа на черепе, выражены на женских черепах значительно слабее, чем на мужских. Поэтому, хотя гипотеза наличия двух морфологических и хронологических групп в составе европейских неандертальцев за­няла большое место в палеоантропологической литературе, к ней следует относиться критически, как и к взглядам о двух различных эволюционных тенденциях в динамике неандертальского вида.

Каково место неандертальского типа в истории подсемейства гоминин? Ясно, что он сложился на базе морфологического ти­па древнейших гоминин раннего и среднего плейстоцена, от кото­рых отличается рядом прогрессивных признаков. Но представле­ние об участии этого типа в формировании антропологических осо­бенностей современного человечества на протяжении многих лет вызывало ожесточенные возражения.

морфологической преемственности между Homo primigenius и Homo sa­piens, а также полностью игнорировала, как мы убедимся ниже, археологи­ческие данные, свидетельствующие о сложении верхнепалеолитической культуры на основе культуры не­андертальского человека. Исходя из этих фактов, отечественные и многие зарубежные антропологи защищают теорию неандертальской фазы в раз­витии человека современного вида, впервые сформулированную извест­ным чешским aнηpoπoлoгoм, рабо­тавшим в США, Алешем Хрдличкой. Согласно этой теории, неандерталь­ский человек является предком сов­ременного, а морфологический тип последнего сформировался в резуль­тате перестройки неандертальского типа. Кстати сказать, большую роль в обосновании неандертальской ста­дии сыграла находка в 1939 г. А.П. Ок­ладниковым неандертальца в Узбе­кистане, в пещере Тешик-Таш. До этой находки территория Средней и Центральной Азии, плохо изучен­ная археологически,часто фигуриро­вала в качестве прародины современ­ного человека в работах сторонников его независимого от неандертальца происхождения.

Неандертальский мальчик из пещеры Тешик-Таш. Реконструкция М.М. Герасимова

является защищаемая некоторыми западноевропейскими специалис­

Известным пережитком представ­ления о глубокой древности ант­ропологического типа современного человека и его независимого от не­андертальского типа происхождения тами теория пресапиенса, или, дословно, «предчеловека разумного». По этой теории, во второй половине среднего и в начале позднего плейстоцена одновременно с неандертальцами существовали люди иного морфологического облика, у которых отсутствовали или были слабо выражены типичные неандертальские черты. Эти люди и по-

Памятники нижнего палеолита. Карта составлена Л.А. Фадеевым и Ю.А. Рапопортом

служили предковой формой для современного человека. Теория пресапиенса основывается на результатах изучения морфологиче­ских особенностей черепов из Сванскомба в Англии и Фонтешевада во Франции, имеющих, по-видимому, среднеплейстоценовый воз­раст и в то же время, на первый взгляд, обнаруживающих отсутствие неандертальских признаков. Однако обе эти находки чрезвычайно фрагментарны, и поэтому вопрос о степени выраженности у них примитивных и прогрессивных особенностей не может быть решен с достаточной определенностью. Что же касается теоретических со­ображений «за» и «против» этой точки зрения, то представление об изменчивости морфологического типа во времени и, следовательно, возможности внутренней перестройки неандертальского типа в тип современного человека больше соответствует морфологическим и об- щебиологическим данным, чем гипотеза постоянства антрополо­гического облика Homo sapiens на протяжении значительного от­резка четвертичного периода, лежащая в основе теории пресапиенса. Поэтому эта теория не может быть принята.

В истории палеолитического человечества нет полного совпадения между этапами формирования физического типа древнейших и древ­них людей и кардинальными прогрессивными сдвигами в их культуре, это совпадение носит частичный характер. Неандертальский тип че­ловека сформировался еще в ашельскую эпоху, и начало его формиро­вания отстоит от современности, по-видимому, на 200, может быть, даже на 250 тыс. лет. Поэтому находки ранних неандертальских форм, происходящих из погребений на древних стоянках, сопровождаются достаточно типичной ашельской индустрией. Однако длительное су­ществование неандертальского вида (наиболее поздние из неандер­тальских находок в Европе отстоят от современности в соответствии с радиоуглеродными датами не более чем на 40 тыс. лет, т. е. практи­чески синхронны наиболее хронологически ранним находкам людей современного типа) не могло не сопровождаться значительным про­грессом в технике обработки камня. Этот прогресс нашел отражение в переходе к следующему длительному этапу в истории палеолитиче­ского человечества — эпохе мустье (по имени местечка Ле Мустье во Франции, где был раскопан в гроте один из наиболее типичных па­мятников этой эпохи). Многие исследователи выделяют эту эпоху в качестве самостоятельного среднепалеолитического этапа, или пе­риода, в истории палеолитического человечества.

Мустьерская эпоха в Европе характеризовалась прежде всего усложнением форм орудий, появлением таких форм, которые мы не застаем в предшествующее время. Рубила значительно умень­шились в величине (от 15—20 до 5—8 см в длину, в археологической

литературе их поэтому даже называют рубильцами), и их удельный вес в инвентаре мустьерских памятников в целом уменьшился. По­явились новые формы, из которых наиболее устойчивыми являются скребла и остроконечники. Режущий, или рабочий, край орудия был только с одной стороны — это скребло, употреблявшееся, видимо, для выскабливания шкур и бывшее в этом смысле более удобным орудием, чем ручное рубило. Остроконечник, как показывает само его название, имел приостренный конец и использовался, надо по­лагать, для разрезания, прокалывания шкур и т. д. Но помимо остро­конечников в инвентаре мустьерских стоянок встречены проколки и шилья из кости, также свидетельствующие о разнообразной и ин­тенсивной обработке шкур животных, шедших как на покрытие наземных жилищ, так и использовавшихся, возможно, в качестве одежды. Столь интенсивное использование кости уже не как мате­риала для изготовления ударных орудий, а для изготовления более тонких поделок является принципиально новым прогрессивным до­стижением мустьерской эпохи в области технологии орудий труда. Другим таким достижением неандертальского человека было изо­бретение ретуши, получившей название контрударной — частичка камня скалывалась с него не за счет ударов другим камнем, а благо­даря давлению или удару подставки (наковальни), на которой он ле­жал. Эта техника позволяла более тонко обрабатывать режущий край орудия. К этому же времени относится и изобретение составных орудий — речь идет о пластинках кремня, помещавшихся в прорези на кости, за счет чего получалось орудие, которое можно было использовать в качестве ножа; эта техника получила полное развитие в верхнем палеолите.

Усложнение форм орудий и их большое функциональное разно­образие сопровождались усложнением и других компонентов мате­риальной культуры. Там, где имелись пещеры, они по-прежнему служили удобными жилищами, причем неандертальцы, как и люди предшествующих эпох, предпочитали пользоваться неглубокими на­весами или гротами в противовес уходящим на несколько десятков метров вглубь и разветвленным пещерам. Но в открытых местах строились и наземные жилища, конструктивно довольно сложные. Такие жилища открыты теперь уже на нескольких стоянках: на сто­янке Молдова I в Молдавии каркас жилища, например, был сложен из костей мамонта (неандертальцы пережили смену сухого и теплого климата в Европе суровым и холодным, и последние десятки тысяч лет своего существования были окружены такими холодолюбивыми формами млекопитающих, как шерстистый носорог и мамонт). Яс­но, что охота на этих животных с таким слабым вооружением, какое

было у неандертальцев, требовала чрезвычайного мужества, мастер­ства и терпения, знания привычек зверя, была чрезвычайно опасна и невозможна в одиночку. Невозможно ее представить себе иначе, чем загонной, наверное, рылись ловчие ямы. Можно полагать, что по аналогии с орудийной деятельностью характер и способы загон­ной охоты также усложнились и усовершенствовались, но обо всем этом мы можем только гадать, так как никаких конкретных данных нет в нашем распоряжении. Пожалуй, можно лишь догадываться, что туши и части туш убитых животных переносились к местам

Мустьерские орудия из Северной Франции

стоянок на значительные расстояния — иначе трудно понять причи­ну очень массивного строения скелета неандертальцев и мощного развития у них мускулатуры: такие особенности могли развиться именно в процессе естественного отбора как адаптивное приспособ­ление, необходимое для переноски тяжестей.

Все сказанное почти целиком отражает состояние наших совре­менных знаний о мустьерской эпохе в Европе. Переходя к характе­ристике ее на других материалах, мы сталкиваемся с рядом очень сложных и до сих пор не решенных проблем. В первую очередь это проблема плохой изученности: в географических рамках Старого Света немало территорий протяженностью в тысячи километров, с которых неизвестно ни одного мустьерского памятника. В этих об­стоятельствах любая попытка дать картину локального разнообразия культуры неандертальского человека в мустьерскую эпоху выглядит преждевременной, и мы ограничимся лишь некоторыми более или менее бесспорными замечаниями о характере мустье в отдельных областях.

Прежде всего отметим, что в Европе локальное своеобразие от­дельных памятников видно совершенно отчетливо, но оно не груп­пируется ясным образом в какие-то общности более высокого по­рядка. Иными словами, между соседними памятниками выявляются ощутимые различия, а сходство, наоборот, фиксируется часто в тех случаях, когда между отдельными местонахождениями расстояние достигает нескольких сотен километров. Поэтому, когда археологи выделяют так называемые археологические культуры, т. е. типологи­чески сходные комплексы каменного инвентаря, эти культуры ока­зываются узколокально приуроченными, их ареал в каждом отдель­ном случае чрезвычайно ограничен. Может быть, ближе к истине те специалисты, которые вообще отрицают в мустьерскую эпоху нали­чие закономерных различий в технике каменной индустрии, считая, что каждый коллектив неандертальцев развивал свои собственные случайно сложившиеся навыки в обработке камня. Как быть, прав­да, при подобном подходе с различиями западных и восточных про­винций Евразии в ашельское время, различия между которыми, по всей вероятности, реальны? Как уже говорилось, проблема в общей форме далека от своего разрешения.

Выходя за пределы Европы, сразу же укажем на Африку, где со­вершенно своеобразные и непохожие на европейские формы ору­дия, характерные для мустьерской эпохи, продолжают существовать и в верхнем палеолите. Мустьерские стоянки Передней и Сред­ней Азии, а также Кавказа дают каменный инвентарь, не уступаю­щий по уровню техники обработки камня европейскому, но менее

Мамонты, водившиеся в степях и тундре Европы, Северной Азии и Северной Америки в верхнем плейстоцене

стабильный по своим формам. Люди мустьерской эпохи, проживав­шие в Сибири, изготовляли орудия, среди которых довольно часто встречаются крупные экземпляры достаточно архаических форм. То же можно повторить и про Центральную Азию, во всяком случае, те ее части, которые более или менее изучены, например Монголию. Новейшие открытия среднего палеолита на севере Восточной Азии как будто свидетельствуют о возникновении верхнепалеолитических приемов обработки камня еще в мустьерское время. Совершенно очевидно, что в эпоху среднего палеолита, т. е. в мустьерскую эпоху, человечество, представленное неандертальцами, благодаря достиг­нутому уже достаточно высокому уровню культуры, стало развивать­ся в отдельных областях, разделенных географическими рубежами, оригинальными путями, что составило предпосылку дальнейшей ло­кальной дифференциации в последующие эпохи.

2.