Демографические процессы

Эпоха раннепервобытной общины. До недавнего времени пробле­мы первобытной демографии затрагивались специалистами крайне редко. А между тем, как показывают последние исследования, зна­ния об основных характеристиках народонаселения позволяют глуб­же понять суть жизнедеятельности общества, объяснить те или иные особенности его структуры.

Изучение проблем первобытной демографии актуально в особен­ности потому, что среди части зарубежных специалистов широкое распространение получили неомальтузианские воззрения, согласно которым рост народонаселения рассматривается как главная движу* щая сила технического и общественного прогресса, опережающай развитие производительных сил. По отношению к первобытному θ6^fc ществу подобного рода концепции в той или иной форме выдвига­лись Э. Бусерюп, Р. Карнейро, М. Харнером, М. Коуином и др.¹ Другие исследователи (С. Полгар, Ф. Хассан, Б. Бронсон, Дж. Кау- гил и др.) пытаются противопоставить этим взглядам иной подход, основанный на поиске обратных связей между народонаселением, с одной стороны, и хозяйственной и социальной системами, с другой². В поисках аргументов эти авторы часто опираются на предположение о гомеостатическом состоянии первобытных популяций, т.

Решение всех этих вопросов требует детального изучения проб­лем народонаселения в первобытности, которые следует рассматри-

вать как в статике (размеры отдельных первобытных коллективов, плотность населения), так и в динамике (рождаемость, смертность, миграции). Источниками для исследования первобытной демографии служат данные археологии, палеоантропологии, этнографии и раз­личные письменные документы. Все эти источники весьма нерав­ноценны и не могут использоваться без предварительного критиче­ского анализа.

Археологические методы сводятся к попыткам установить вели­чину народонаселения по: 1) размерам стоянок и поселков, а также по площади отдельных жилищ; 2) экологическим возможностям данного природного ареала при данном уровне развития техники; 3) аналогии с этнографическими моделями, связанными с тем же хозяйственно-культурным типом (ХКТ) ³. При высокой степени ги­потетичности отдельных звеньев логической процедуры палеодемо- графических расчетов, производимых археологическими методами, последние представляются одними из наименее надежных. Гораздо более эффективными в этом отношении являются исследования па­леоантропологов, в особенности когда они ведутся в содружестве С археологами. Однако и здесь есть свои трудности, связанные с не­точным определением возраста умерших, с малопредставительными выборками, с некоторым порой значительным влиянием на выборки культурного фактора (социальный отбор в процессе образования отдельных кладбищ и т. д.)⁴. Вместе с тем, говоря о соотношении археологических и палеоантропологических методов в палеодемогра- фических реконструкциях, было бы ошибочным упускать из виду тот факт, что первые позволяют реконструировать главным образом размеры отдельных групп и плотность их расселения, а вторые структуру народонаселения.

К сожалению, на практике это не всегда оказывается возможным, так как одни первобытные общества до сих пор известны нам толь­ко по могильникам, другие — только по стоянкам или поселениям.

Несравненно более детальную картину народонаселения на раз­личных уровнях социокультурного развития дает этнография. Преи­мущество этнографов заключается в том, что, не прибегая к риско­ванным гипотезам, они могут на практике собирать вполне досто­верные данные о самых разных демографических параметрах изу­чаемых групп. Вместе с тем даже в этих, казалось бы, оптимальных условиях исследования характер получаемой информации далеко не идеален. И здесь установление возраста информаторов составляет далеко не простую проблему. Кроме того, на протяжении короткого периода обследования исследователь не имеет возможности выявить динамику ' населения путем непосредственного наблюдения и вы­нужден полагаться на данные опроса информаторов. А это чревато серьезными ошибками, в особенности при установлении индекса рождаемости⁵. Однако наиболее серьезной проблемой, связанной с демографией малых популяций (а именно такие популяции харак­

терны для первобытности), является крайняя неустойчивость их демографических параметров, которые из года в год дают сильные отклонения от среднестатистических величин. Следовательно, де­тальное изучение какой-либо группы в течение года или даже не­скольких лет еще не является надежной гарантией того, что здесь будет установлена типичная для нее, а тем более вообще для пер­вобытности, демографическая картина. В настоящее время иссле­дователи небезуспешно пытаются решить эту проблему с помощью построения математических демографических моделей, привлекая для.этого ЭВМ ⁶.

Другая сложность, связанная с использованием этнографических данных для палеодемографических реконструкций, заключается в том, что в условиях контактов с современными развитыми общест­вами отдельные отсталые группы в той или иной мере изменили свои демографические показатели: в ряде районов наблюдалась депопу­ляция, а в других — необычайно быстрый рост населения.

И все же из всех вышеперечисленных источников наибольшей полнотой и достоверностью отличаются прежде всего этнографиче­ские источники. Кроме того, имеющиеся к настоящему времени археологические и палеоантропологические данные для ранних эта­пов первобытности (палеолит,- мезолит, неолит) крайне скудны и противоречивы и сами по себе не позволяют реконструировать сколь­ко-нибудь целостную картину. Поэтому в настоящей главе основной акцент будет сделан на этнографические источники, предлагающие нам более или менее достоверные модели демографических процес­сов в первобытности.

Сравнительные данные показывают, что в различных регионах в зависимости от характера окружающей природной обстановки и ее хозяйственного использования показатели плотности расселения низ­ших охотников, собирателей и иногда рыболовов весьма существен­но различаются. Возьмем к примеру Австралию. Здесь в прибреж­ных и некоторых внутренних хорошо обводненных районах с отно­сительно обильными пищевыми ресурсами на 1 аборигена приходи­лось, как правило, 1,5—10,0 км² (с отклонениями от 0,5 км² на по­бережье Нового Южного Уэльса до 13—18 км² на западном побе­режье и в Кимберли). Напротив, во внутренних пустынных и полу­пустынных областях плотность населения была несравненно ниже. Так, на 1 человека приходилось в Центральной Австралии 32 90 км²,

в Западной пустыне — 77—130 км², а в верховьях р.

Приведем еще несколько цифр. У бушменов-кунг на 1 человека приходилось 20—25 км², а у обитавших на юго-западе Северной Америки индейцев-паи — 35 км².

В целом это соответствовало ситуации в ряде мест в Центральной Австралии, где наблюдалась столь же бедная ресурсами обстановка. В Африке у пигмеев-мбути на 1 человека приходилось 2,5—3,0 км², у пигмеев-бабинга — 5,0 км², а у хадзапи — 6,5 км². Это несколько меньше, чем в экологически сходных тропических лесах и лесосте­пях Восточной Австралии, хотя и ненамного. У андаманцев на 1 че­ловека приходилось примерно 1,0 км², а у некоторых калифорний­ских индейцев — 0,7 км². Сходная плотность населения отмечалась у собирателей саго на Новой Гвинее (асмат и др.) ив Южной Амери­ке (варао) —1 человек на 0,5-2,0 км². Последние цифры относятся уже к высшим охотникам, рыболовам и собирателям, и мы даем их здесь лишь для того, чтобы показать тот высший предел, до кото­рого может расти плотность населения в условиях отсталого при­сваивающего хозяйств^ ⁹.

Интересно, что при отмеченном значительном колебании плотно­сти населения, прямо связанном с возможностями добычи пищи в тех или иных природных условиях, размеры социальных групп охотни­ков, собирателей и рыболовов отличаются гораздо большим постоян­ством, что свидетельствует о влиянии на них каких-то иных допол­нительных факторов. Как правило, основную часть жизни эти люди проводили в общинах размером от 15 до 75 человек (в среднем 25— 30 человек) ¹⁰. Продуктивность природной среды, воздействующая на общество через хозяйственную систему, конечно, в определенной степени влияла и на размеры общин. Не случайно наиболее крупные из них (50—60 и даже 100 человек) встречались в районах с отно­сительно богатыми пищевыми ресурсами: на морских побережьях, в долинах крупных рек, в тропических лесах и отчасти лесостепях. И все же верхние и нижние пределы размеров общин определялись прежде всего социально-экономическими факторами: нижние — необ­

ходимостью наличия не менее 4—6 мужчин для нормального веде­ния охотничьего хозяйства и обороны от врага, верхние — невоз­можностью существования сколько-нибудь крупных групп при от­сутствии развитой родовой организации и определенной системы уп­равления.

Отдельные общины повсюду объединялись в более крупные общ­ности, отличавшиеся в той или иной степени тенденцией к эндога­мии. Эти общности издавна фигурируют в литературе под названием племен, хотя в последние годы у ряда авторов и наметилось стрем­ление к отказу от этого термина¹¹. В Австралии такие племена на­считывали от 150—200 до 1000—1500 человек, что составляло в сред­нем 450—500 человек. И размеры большинства племен достаточно близко подходили к этой средней величине. То же самое наблюдалось у некоторых других охотников и собирателей, обитавших в пустын­ных условиях (бушметы, западные шошоны, паи). Напротив, в бо­лее богатых приморских и лесных районах племена отличались меньшими размерами (200—300 человек) ¹². Как мы увидим ниже, то же самое было характерно для некоторых высших охотников, ры­боловов и собирателей и ранних земледельцев. Сокращение разме­ров племен в этих условиях диктовалось ростом изоляции, связан­ным на первых порах с переходом к оседлости. Иная ситуация на­блюдалась в бедных пищей районах, где высокая подвижность на­селения облегчала контакты, а они в свою очередь укрепляли широ­кую социальную сеть, благодаря которой здесь только и было воз­можно выживание. Как показал А. Йенгоян, в Австралии сущест­вовала устойчивая связь между брачными системами и размерами племен. Заключение брака между двумя половинами (фратриями) было возможно в небольших племенах в 250—300 человек, тогда как система секций (4 брачных класса) требовала 550—600, а система субсекций (8 брачных классов) —1100—1150 человек¹³. При этом племена первого типа, как уже отмечалось, локализовались в наибо­лее плодородных районах побережий, а племена с секциями и суб­секциями — во внутренних районах со скудными природными ре­сурсами ¹⁴.

В отличие от общин племена были обязаны своими размерами прежде всего необходимости физического воспроизводства населения. Не случайно высокая степень эндогамии сближала их с популяция­ми. Низшая граница размеров племен, следовательно, диктовалась условиями выживания относительно эндогамной группы при наличии запретов на браки с ближайшими родственниками и характерных для первобытности показателей рождаемости и смертности, а также других специфических демографических параметров. Как показыва­ет математическое моделирование, в указанной ситуации мелкие по­пуляции размером менее 100—150 человек неизбежно вымирают и лишь группы, насчитывающие минимум 200—300 человек, имеют реальные шансы выжить ¹⁵. Что касается высшей границы размеров племен, то она определялась степенью интенсивности контактов в

условиях бродячего, полубродячего или более или менее оседлого образа жизни при отсутствии какого бы то ни было транспорта. Во внутренних равнинных районах материков общины чаще всего располагались гексагонально и каждая из них имела в среднем 5—6 соседей. Это создавало основу для интенсивных радиальных контактов и обусловливало существование довольно крупных пле­мен.

Напротив, в прибрежных районах и речных долинах связи имели по большей части линейный характер, и это значительно сужало социальный горизонт, результатом чего и явилось распрост­ранение здесь довольно мелких племен ¹⁶.

Что дает нарисованная здесь картина для археологических рекон­струкций? Исходя из рассмотренных выше данных, некоторые спе­циалисты предполагают, что плотность населения в верхнем палео­лите также колебалась в пределах от 1 до 100 км² на 1 человека, и это как будто бы подтверждается палеодемографическим модели­рованием ¹⁷. Как полагают, население мира к концу позднего палео­лита составляло от 3 до 9 млн. человек, причем в Передней Азии, Аравии и Египте в это время обитало 50—100 тыс. человек, а во Франции, видимо, 50 тыс. человек ¹⁸.

Подобно современным охотникам и собирателям, люди жили в тот период отдельными общинами, размеры которых также имели ре­гиональные особенности. По мнению некоторых специалистов, эти общины в Юго-Западной Азии, Франции и на Украине объединяли по 20—50 человек ¹⁹. Однако, учитывая высокую эффективность позднепалеолитической охоты в некоторых районах Европы, наличие крупных общинных домов и определенную степень оседлости, можно вслед за Г. П. Григорьевым предполагать и более крупные размеры восточноевропейских общин (50—100 человек) ²⁰.

Во всяком случае ясно, что размеры общин в тот период в раз­ных областях колебались не в меньшей степени, чем у современных охотников и собирателей. То же самое следует, видимо, говорить и о более крупных общественных единицах. Как указывает Ф. Хассан, при характерной для пустынь плотности населения 30 км² на 1 че­ловека некоторые археологические культуры, известные в пустыне к западу от Нила и обнимающие 15—16 тыс. км², вполне могли со­ответствовать племенам в 450—500 человек. Зато на берегах Нила, где основные ресурсы располагались линейно, аналогичные племена при плотности 1 человек на 1,0—5,0 км² могли занимать территорию протяженностью в 100—200 км. И здесь сейчас известны археологи­ческие культуры такого рода²¹. По С. Н. Бибикову и В. М. Массону, в позднем палеолите Молдавии на 1 человека приходилось 25— 30 км², ч:то дает цифру 750 человек на всю территорию (20000. км²) ²². Однако если, вопреки указанным авторам, климатическая и ландшафтная обстановка здесь была относительно благоприят­ной²³, то Молдавия могла быть заселена по меньшей мере в два ра­за плотнее.

Картина заселения Украины представляется менее ясной. Здесь тоже вычленяются локальные археологические культуры, которые некоторые исследователи отождествляют с племенами²⁴. Если вслед за Г. П. Григорьевым считать, что местные позднепалеолитические культуры занимали от 50 до 250 км в поперечнике²⁵, или же при­нять идею об их линейном расселении²⁶, то мы получим плотность расселения на пределе возможной для низших охотников и собира­телей. Правда, учитывая высокую эффективность местного хозяйст­ва и относительную оседлость населения, это не должно вызывать удивления. Даже более того, можно предполагать, что у соответст­вующих групп наблюдались отдельные черты позднеродовой орга­низации, в чем, однако, нельзя не видеть исключения из общей кар­тины, характерной для многих других районов. Тенденция некото­рых авторов²⁷ приписать эти особенности всей позднепалеолитиче­ской ойкумене, будто бы распадавшейся на отдельные локальные культуры с территориями по 50—200 км², представляется малообос­нованной. В этом случае либо археологические культуры будут со­ответствовать не племенам, а отдельным общинам, либо придется говорить о чрезвычайно высокой плотности населения в позднем па­леолите и о наличии к концу этого периода на земном шаре десятков или даже сотен миллионов обитателей, что кажется мало вероятным.

Моделируя картину пространственного размещения позднепалео­литического населения, надо, конечно, иметь в виду неоднозначность толкования социальной сущности выделяемых археологами локаль­ных культур, что само по себе представляет нерешенную проблему. Ведь наличие крупных прочных домов еще не свидетельствует о высокой степени оседлости и высокой плотности населения. Так, у эскимосов имелись поселки с каменными и снежными домами, в ко­торых обитало по несколько десятков (до сотни) человек. Тем не менее эти поселки имели сезонный характер, для эскимосов отме­чалась высокая подвижность, а плотность населения была невелика.

С переходом к мезолиту картина вряд ли качественно измени­лась. В ряде районов Евразии с исчезновением крупных животных размеры отдельных общин могли уменьшаться, а плотность населе­ния понизиться. Зато в некоторых других областях в мезолите, на­против, возросла оседлость, а вместе с ней могла повыситься и плот­ность населения. Все зависело от характера локальных природных изменений с наступлением эпохи голоцена и от особенностей при­способления к ним местных обществ. Но в принципе эти изменения происходили в рамках одной модели, характерной для низших и от­части высших охотников, рыболовов и собирателей.

Перейдем теперь к характеристике демографической динамики у низших охотников и собирателей²⁸. Как известно, она определяется показателями рождаемости, смертности и миграций. В целом рож­даемость у охотников и собирателей, судя по данным первой поло­вины XX в., могла быть относительно высокой (более 35%о)· Коэф­фициент суммарной рождаемости, выражающийся в среднем коли­

честве детей на одну женщину к концу детородного периода, состав­лял 5—6 детей. Однако наблюдались значительные отклонения: не­которые женщины имели до 10—12 детей, а у других их не было вовсе. Вместе с тем коэффициент смертности лиц в возрасте до 15 лет был необычайно высок и достигал 400—500 на 1000 населе­ния. Особенно велика была младенческая (до 1 года) смертность (200—300 на 1000). Некоторые авторы, например, Э. Россет, назы­вают и более высокую цифру младенческой смертности (более 500). Значит, до репродуктивного возраста, который начинался примерно с 15 лет, в среднем могли дожить не более 1—3 детей.

По мнению некоторых авторов, прироста населения в эпоху плей­стоцена и у многих более поздних охотников и собирателей в этих условиях вообще почти не было²⁹; по предположению других,он,хо­тя и имелся, отличался крайне невысокими показателями — от 0,007 до 0,02%о³⁰. Вместе с тем, как показывают некоторые факты, в оп­ределенных условиях прирост населения у низших охотников и со­бирателей мог быть довольно высоким. Если у австралийских або­ригенов в период серьезных голодовок умирало очень много детей, то в последующие годы демографический баланс восстанавливался, так как повышалась рождаемость. Известен интересный случай, сви­детельствующий о высоком уровне детопроизводства у аборигенов. В конце XIX в. один юноша вместе с двумя женщинами бежал в пус­тынную область, спасаясь от колонизаторов. Когда через тридцать лет эта группа снова вступила в контакт с белыми, в ней насчитыва­лось уже 29 человек, т. е. ока разрослась до нормальных для охот­ничьей общины размеров. При этом каждая из женщин родила по 10 детей, а шесть человек из третьего поколения появились на свет в результате инцеста³¹. Сходная картина наблюдалась и на некото­рых других территориях в периоды их первичного заселения. Однако коль скоро плотность населения на них достигала определенного размера (по подсчетам некоторых авторов, 20—50% от теоретически возможного³²), рост населения резко замедлялся.

Подтверждает ли это давно отстаиваемую Дж. Бердселлом и не­которыми другими исследователями концепцию о гомеостазе, якобы присущем охотникам и собирателям?³³Дискутируя с Дж. Бердсел­лом, различные специалисты уже не раз отмечали тот факт, что мелкие популяции охотников и собирателей в своей динамике под­вержены весьма значительным колебаниям³⁴. Например, при демо­графических показателях, зафиксированных у современных бушме- нов-кунг, популяция из 500—1000 человек за 1000 лет при одних обстоятельствах могла бы вырасти до 4000 человек, а при других — полностью вымереть. Поэтому приведенные выше цифры роста на­родонаселения в условиях простого присваивающего хозяйства не следует понимать чересчур буквально. Они были, видимо, характер­ны для всего раннепервобытного населения земного шара на протя­жении длительных отрезков времени. Что же касается отдельных популяций, то для них была характерна динамичная картина пуль­

сирующих колебаний. Справедливости ради следует отметить, что сам Дж. Бердселл не отрицает наличия этих колебаний, настаивая лишь на том, что «эквилибриум» был характерен для достаточно дли­тельных промежутков времени. Однако тем самым он практически лишает почвы саму идею гомеостаза, имеющую смысл только в при­менении к отдельным популяциям. Ведь на протяжении длительных временных отрезков мелкие первобытные популяции неизбежно ви­доизменялись: одни количественно уменьшались и перегруппировы­вались, если совсем не вымирали, другие разрастались и сегменти­ровались.

И все же концепцию Дж. Бердселла и его последователей было бы неверно полностью игнорировать, так как она опирается на вдол- не реальные факты. Дело в том, что рост населения у охотников и собирателей, как правило, действительно не достигает биологически возможных пределов. Даже в трансформированных под влиянием других обществ группах австралийских аборигенов, бушменов, эски­мосов и др., где в последние годы отмечен необычайно высокий для охотников и собирателей темп прироста народонаселения (до 45% о в год у тиви), он сдерживается целым рядом факторов, глубоко ко­ренящихся в самом образе жизни этих коллективов. Наиболее пол­но эти факты были выделены и классифицированы Б. Хейденом, который подразделил их на физиологические и социокультурные. К физиологическим он отнес колебания в характере и объеме пи­щевых ресурсов, а к социокультурным — особенности половых свя­зей (время их начала, процент холостяков и вдовых, наличие после­родовых табу, других воздержаний от половых сношений, распрост­ранение полигамии и ритуальные повреждения половых органов), факторы, влияющие на детородные способности (длительность груд­ного кормления, или лактации, использование противозачаточных средств, бесплодие), а также те, которые воздействуют на выжива­ние плода или повышают смертность (аборт, детоубийство, мертво­рождения, войны и гибель в силу каких-либо иных обстоятельств) ³⁵.

Рассмотрим эти факторы по порядку. Характер снабжения пи­щей влиял на общества охотников и собирателей как прямо, так и косвенно. Его прямое воздействие заключалось в том, что нерегуляр­ное снабжение пищей, ее скудность и низкое качество могли повы­сить возраст половой зрелости и брачный возраст, увеличить коли­чество мертворождений и выкидышей, а отсутствие подходящего искусственного детского питания удлиняло период лактации ³⁶. В по­следние годы этот вопрос был особенно подробно рассмотрен Р. Фриш, по мнению которой нехватка жиров в теле существенно задерживает наступление половой зрелости у женщин или даже мо­жет повлечь бесплодие, а также ускорить наступление вторичного бесплодия. Кроме того, это, возможно, отражается на жизнестойко­сти новорожденного и на особенностях лактации³⁷.

Несмотря на имеющиеся сомнения в сколько-нибудь эффектив­ном действии рассмотренного фактора³⁸ и на отсутствие достаточно

детальных этнодемографических исследований, способных устано­вить его действительную роль³⁹, определенное его влияние на рож­даемость представляется вполне реальным. Особенности добычи пищи, а шире — особенности ведения хозяйства в целом также не могли не влиять на способность женщин охотников и собирателей к детопроизводству. Не следует забывать, что в этих условиях хозяй­ственная роль женщин была чрезвычайно велика. Особенно это проявлялось в районах умеренного и жаркого поясов, где собранная женщинами пища составляла до 70—80% рациона. А если учесть, что в обязанности женщинам вменялись, кроме того, забота о воде и топливе, приготовление пищи, перенос различной утвари в течение длительных переходов, строительство жилища и т. д., то становится яснее, почему в классической первобытности люди стремились избе­гать частых родов, отрывающих женщин от их нелегкого труда. Впрочем, и сам этот труд приводил к быстрому увяданию женщин и раннему вторичному бесплодию⁴⁰.

У многих охотников и собирателей отмечалось весьма раннее на­чало половой жизни. У аборигенов Северной Австралии девочки не­редко вступали в половые отношения до наступления половой зре­лости, иногда с 9 лет. Сходная ситуация наблюдалась также у буш­менов и эскимосов. Считается, что это вело к травматизму и тем самым понижало рождаемость. Беременность у малолетних девочек встречалась крайне редко, составляя, например, у некоторых тиви не более 8%, но и эта цифра представляется высокой. В целом для первобытности было характерно очень раннее вступление девочек в брак, причем в ряде случаев (у тиви, некоторых северных эскимо­сов— нетсилик и медных — и т. д.) помолвки заключались с ново­рожденными или же брачный сговор совершался еще до рождения невесты.

Наиболее раннее вступление девочек в брак (в 8—12/13 лет) известно у отдельных групп в Северной Австралии. В других ме­стах девушки вступали в брак позже: в Центральной Австралии — в 15—19 лет, у эскимосов —в 13—16 лет, у пигмеев-мбути и буш­менов— в 16—17 лет, у индейцев-паи — в 18 лет. Первые беремен­ности и роды происходили далеко не сразу после начала половых -отношений. Как правило, дети появлялись у женщин в период от 15 до 20 лет, чаще — в 17—19 лет, а время наивысшей плодовитости падало на 20—27 лет (20—22 года в Северной Австралии, 20— 25 лет у бушменов, 25—27 лет у тиви и т. д.). Начиная с тридца­тилетнего возраста плодовитость женщин постепенно падала, и у •большинства из них к 35—40 годам наступало вторичное бесплодие (к 35—40 годам у тиви, к 35 годам в Центральной Австралии, к 35— 40 годам у бушменов, к 38 годам у индейцев-паи). Следовательно, репродуктивный период был невелик, не превышая у большинства женщин 15 лет. Помимо этого, на общую рождаемость влияли на­личие бесплодных женщин (до 14% у бушменов-кунг), крайняя

неустойчивость браков, а также тот факт, что большинство женщин не доживало до конца репродуктивного периода.

Что касается мужчин, то они вступали в первый брак позже, чем женщины (в 25—35 лет в Австралии, в 20—35 лет у бушменов и т. д.), и мужья, следовательно, были, как правило, старше жен не менее чем на 5—6 лет. Во многих местах это оказывало влияние на социальные отношения, так как у молодых жен нередко оказы­валась более обширная родня, чем у их мужей, а с приближением старости это соотношение резко менялось⁴¹. Частота браков между сильно различавшимися по возрасту супругами до определенной степени определялась некоторой диспропорцией полов, наблюдав­шейся в обществах охотников и собирателей. Впрочем, вопрос о ха­рактере и сути этой диспропорции не совсем ясен. По Дж. Бердсел- лу, в различных племенах Центральной Австралии численность муж­чин резко преобладала над численностью женщин (от 130 до 260 мужчин на 100 женщин) ⁴², однако по данным других авторов это соотношение в гораздо большей степени приближалось к нормаль­ному (от 68 до 150 мужчин на 100 женщин) ⁴³.

При сравнении этих данных следует, конечно, учитывать разли­чия в методах и обстоятельствах исследования. Если Дж. Бердселл работал у аборигенов в самом начале 50-х годов XX в. и помимо статистических материалов использовал генеалогические данные, что позволило ему судить о ситуации, имевшей место в первой по­ловине XX в., то последующие авторы пользовались статистикой конца 50-х—60-х годов XX в., когда традиционные обычаи абориге­нов все более отмирали. Следовательно, указанное противоречие могло быть вызвано исчезновением обычая детоубийства. Однако, как явствует из сводки М. Меггита, в 50—60-е годы существенные диспропорции наблюдались прежде всего у сильно уменьшившихся в размерах племен и могли иметь случайный характер, так как в нормальных племенах половая диспропорция была значительно меньшей — примерно 117:100. Сейчас трудно установить, как это явление могло отразиться на данных, использованных Дж. Берд- -селлом.

Столь же противоречивы сведения о других народах, где отмеча­лись аналогичные диспропорции,— об эскимосах. Судя по сообщени­ям авторов конца XIX — начала XX в., количество мужчин здесь превышало количество женщин не менее чем в полтора-два раза. Однако при критическом подходе к этой информации цифры неред­ко оказываются завышенными. Как теперь установлено, при сборе ^соответствующих данных исследователи опирались не столько на фи­зические половые признаки, сколько на такие социальные маркеры, как одежда, что и приводило к ошибкам⁴⁴. Таким образом, можно предполагать, что у многих эсимосских групп диспропорция полов была не столь значительной, как это было принято считать до не­давнего времени.

Широкое обследование, проведенное недавно у пигмеев-бабинга, показало, что соотношение полов не является сколько-нибудь посто­янной величиной. В ряде случаев среди детей (до 15 лет) преобла­дали девочки, и половой индекс в этой возрастной группе составлял 90—93, а среди взрослых (старше 15 лет) встречалась обратная кар­тина (половой индекс — до 123, а в одном случае до 190). Зато у не­которых других групп среди детей преобладали мальчики (120), а среди взрослых — женщины (81). Иначе говоря, половой индекс определялся здесь, видимо, в основном случайными факторами^44a

Влияние половых диспропорций на брачную ситуацию усилива­лось там, где широкое распространение получили полигинические браки. У различных племен Центральной Австралии они составляли до 10—25%, причем некоторые авторы отмечают, что эти цифры свидетельствуют об определенном упадке роли многоженства в про­цессе современной трансформации культуры аборигенов, когда хо­зяйственное значение роли женщин понизилось. В других районах мира многоженство, видимо, встречалось не так часто: у бушменов — 5%, у пигмеев-мбути — 3,3%, а у некоторых эскимосов, хотя и не у всех,— совсем редко.

Многоженство было привилегией мужчин старшего возраста. По­этому молодым мужчинам было очень трудно достать себе невест, и нередко они оставались холостыми. Это встречалось в особенности там, где имелся количественный перевес мужчин. У бушменов-кунг, у которых его не было, холостяки, в основном мужчины в возрасте 15—35 лет, составляли не более 10%. Зато у питьяндьяра Централь­ной Австралии их количество достигало 20%, а у индейцев-паи 64% мужчин возраста 20—29 лет оставались холостыми. Впрочем, вряд ли этот фактор существенно влиял на рождаемость, так как для жен­щин репродуктивного возраста повсюду была характерна почти пол­ная брачность. Иногда юноши вступали в свой первый брак с вдова­ми, которые были много старше их.

Особое влияние на рождаемость у охотников и собирателей ока­зывал зафиксированный у них довольно строгий интервал между родами, составлявший от 3 до 5 лет (не менее 3 лет в Центральной Австралии, от 3,9 до 4,5 лет у бушменов, от 3 до 5 лет у эскимосов, не менее 4 лет у пигмеев-мбути и бабинга и т. д.). Существование этого интервала, по мнению ряда авторов, могло обусловливаться следующими факторами: а) невозможностью в условиях бродячей жизни нести на себе более 1 малолетнего ребенка; б) отсутствием иной подходящей для младенцев пищи, кроме материнского молока, и, следовательно длительным периодом кормления грудью; в) избе­ганием осложнений для здоровья молодых матерей, не освобождав­шихся от ежедневной тяжелой работы; г) наличием отмеченных вы­ше физиологических механизмов⁴⁵. Правда, как показал недавно У. Денем, у аборигенов Центральной Австралии малолетних детей переносили не только матери, но и их сестры (начиная с пятилет­него возраста), тетки и другие родственницы⁴⁶. И все же перенос

детей осуществлялся главным образом матерями. Так что этот фак­тор, вопреки У. Денему, мог играть, определенную роль в ограниче­нии рождаемости, хотя он и не имел того первостепенного значе­ния, которое ему до сих пор придавали отдельные авторы.

Совершенно очевидно, что указанный интервал мог существо­вать только при наличии определенных искусственных мер по предотвращению рождаемости. Со времен А. Карр-Сандерса к таким мерам принято относить применение противозачаточных средств, аборты, послеродовые половые табу, половые воздержания в периоды определенной хозяйственной деятельности, во время праздников, по­минок, сезонные колебания в интенсивности половых отношений, coitus interruptus, а также детоубийства. К сожалению, как прави­ло, не удается проследить действенность или даже наличие многих из этих обычаев, а данные, сообщаемые А. Карр-Сандерсом, к сожа­лению, не всегда точны. Во всяком случае применение противозача­точных средств (различные травы, настои из них и т. д.), кажется, не имело широкого распространения, а эффективность их была не­высокой. Аборты также встречались нечасто. Например, в ходе не­давнего детального обследования бушменов-кунг Ни того, ни другого у них вообще установить не удалось. Послеродовые табу на половые отношения вызывались опасением, что они могут повредить грудному ребенку или прервать лактацию. Они длились обычно от нескольких месяцев до года и лишь в исключительных случаях до двух лет.

Определенную роль в ограничении интенсивности половых от­ношений играла вера в их вредное воздействие на результаты пред­стоящей охоты или рыбной ловли. Кроме того, отношения прерыва­лись многодневным отсутствием мужчин, ушедших на охоту или на другие промыслы. Отмечалось и воздействие сезонного фактора, т. е. резкое увеличение интенсивности половой жизни весной и ранним летом, в периоды относительного благоденствия. Coitus interruptus вряд ли был сколько-нибудь широко распространен в классической первобытности, так как он требовал хороших знаний физиологиче­ского механизма зачатия. Кроме того, он предполагал сознательное ограничение рождаемости, а это тоже вряд ли имело место, так как в целом охотники и собиратели приветствовали многодетность. На­пример, бушмены-кунг жаловались обследовавшей их Н. Хауэлл на малочисленность своего потомства, которое они желали бы увели­чить. Уменьшению рождаемости способствовали и некоторые пре­вратные представления о ней, в частности существующее у пигмеев- мбути убеждение в том, что наиболее плодотворно на ней сказывает­ся половое общение в период менструаций.

Одной из самых действенных искусственных мер, сдерживавших рост народонаселения, у охотников и собирателей могло бы служить детоубийство. И не случайно именно эта проблема уже не первый год вызывает оживленную дискуссию в научной литературе. Нали­чие самих фактов детоубийства зафиксировано достаточно надежно и ни у кого сомнений не вызывает. Спорным является вопрос о

степени распространенности детоубийств и их характере. Устанав­ливая интенсивность детоубийств, многие авторы до сих пор опи­рались на такой косвенный показатель, как соотношение полов в по­пуляции. Обычно при этом исходили из того, что для всего челове­чества среднестатистическое соотношение новорожденных мальчиков и девочек равно 105:100. При высокой мужской смертности это со­отношение впоследствии выравнивается и даже изменяется в пользу женщин. С этих позиций соотношения типа 150 :100 и даже 200 :100 сплошь и рядом трактовались как неоспоримое доказательство пре­имущественного убийства девочек. На самом деле все обстоит гораз­до сложнее и связано как с методикой исследования, так и с дина­микой половых соотношений. Выше уже отмечались методические ошибки в установлении последних у эскимосов. То же самое наблю­далось в Австралии, где аборигены часто прятали девочек от чужа­ков. Кроме того, проводя количественный анализ, многие авторы включали в группу взрослых лишь тех индивидов, которые находи­лись в браке. Но так как юноши вступали в брак намного позже девушек, эти подсчеты неизбежно показывали преобладание в кате­гории детей мальчиков, а в категории взрослых — женщин.

Впрочем, на характер половых соотношений могли влиять и не­которые объективные обстоятельства. Теперь выяснено, что соотно­шение полов при рождении является не константой, а переменной величиной. Оно, например, зависит от возраста родителей, причем у молодых матерей рождается больше мальчиков (120 :100), а у жен­щин, заканчивающих репродуктивный период — больше девочек (90:100). Кроме того, избыток мальчиков бывает и следствием осо­бо интенсивной половой деятельности мужчин⁴⁷.

Таким образом, как было показано выше, в классической перво­бытности имелись благоприятные условия, способствовавшие возник­новению высоких половых диспропорций и без убийства девочек. Например, описанный механизм и без гипотезы об убийстве девочек хорошо объясняет изменения половых соотношений от 119:100 у де­тей до 77:100 у взрослых у пинтуби в Центральной Австралии ⁴⁸.

Все сказанное не означает, что детоубийств в первобытности сов­сем не было. Однако в количественном отношении его роль была, видимо, ниже, чем те 15—30% и даже 50%, о которых пишут иные авторы⁴⁹. В условиях высокой детской смертности не было потреб­ности в сколько-нибудь систематическом детоубийстве, и оно вряд ли превышало 8—10% ⁵⁰. Выявились и региональные различия. По-ви­димому, чаще детоубийства встречались в экстремальных климатиче­ских условиях. Это отмечалось у наиболее северных групп эскимосов и аборигенов засушливых пустынь Центральной Австралии. В дру­гих районах, изученных этнографами (у южных эскимосов, бушме- нов-кунг, пигмеев-мбути), роль детоубийств была несравненно ниже. Чем же вызывалась потребность в детоубийствах? В условиях тя­желой бродячей жизни люди убивали новорожденных, если они рождались слабыми или с какими-либо физическими дефектами. Но­

ворожденного могли убить и в том случае, если он составлял кон­куренцию уже имеющемуся грудному ребенку. Кстати, по этой причине в первую очередь и убивали одного из близнецов. Поэтому в попытках объяснить умерщвление близнеца исключительно рели­гиозно-магическими соображениями можно видеть подмену первич­ного фактора вторичным, возникшим на его основе. По некоторым сообщениям, в обстановке жестоких голодовок, изредка случавшихся в Центральной Австралии, аборигены могли убивать малолетних детей, а их мясом кормить детей более старшего возраста. Аналогич­ные случаи, хотя и крайне редко, встречались и у эскимосов.

Как справедливо отмечает А. Йецгоян, в описанной обстановке было бы трудно отдавать сколько-нибудь явное предпочтение убийст­ву девочек⁵¹. И тем не менее люди нередко действительно предпо­читали умерщвлять девочку. Это отмечалось, например, у некоторых австралийских аборигенов и эскимосов в случае рождения разнопо­лых близнецов. Вместе с тем у эскимосов отмечалось и убийство двух- и даже четырех-шестилетних дочерей в случае рождения сы­на или если они остались непомолвленными. Вообще эскимосы, у которых главными добытчиками пищи служили мужчины, считали женщин непроизводительным балластом и предпочитали иметь сы­новей. Поэтому убийство девочек, видимо, действительно, было рас­пространено у них шире, чем у других охотников и собирате­лей⁵². Впрочем, повсюду, где социально-престижное значение муж­ского труда было выше, чем женского, в условиях простого присваи­вающего хозяйства следовало бы ожидать аналогичную картину⁵³. Иногда смертность среди девочек объяснялась худшим уходом на протяжении первого года жизни.

Распространено представление о том, что детоубийство являлось сугубо семейным делом и, как правило, осуществлялось матерью ре­бенка. Однако, судя по австралийским данным, этот вопрос нередко решался общиной, волю которой выражала всеми уважаемая стару­ха, умерщвлявшая новорожденного ⁵⁴.

Таким образом, потенциально высокая плодовитость у охотников и собирателей никогда полностью не реализовывалась из-за целого ряда противодействовавших ей факторов, в том числе социально­культурного порядка. Но при этом последние, по-видимому, были ма­лоэффективны, и в них вряд ли следует видеть сознательную демо­графическую политику. Поэтому выдвинутый в последние годы ря­дом авторов тезис о наличии в классической первобытности сколько- нибудь действенного искусственного контроля за ростом народона­селения представляется несоответствующим действительности⁵⁵.

Коэффициент смертности в классической первобытности состав­лял не менее 30—40% о, однако причины этого изучены недостаточно. Сейчас ясно лишь то, что огромное влияние на него оказывала вы­сокая детская смертность. Что же касается смертности взрослых (старше 15 лет), то ее главными факторами считаются несчастные случаи на охоте, травматизм, стихийные бедствия и т. д., тогда как

роль инфекций и эпидемий значительно возросла лишь с переходом к оседлости и земледелию⁵⁶. Действительно, у эскимосов высокий процент смертности среди мужчин определялся несчастными слу­чаями на охоте (15%). Многие из них, в частности, тонули, пере­вернувшись в лодке. Однако наряду с этим одним из важнейших факторов смертности среди эскимосов К. Биркет-Смит называет ту­беркулез, правда, его данные относятся к группам, издавна контак­тировавшим с белым населением. По данным Н. Хауэлл, лишь 5—10% бушменов-кунг гибли от травм и насилия, а 70—80% — от болезней (туберкулез, пневмония, малярия и т. д.). По ее мнению, эта картина была характерной для бушменов не только в настоящем, но и в прошлом. Однако некоторые другие исследователи прямо свя­зывают распространение в Африке малярии с развитием земледелия. Не менее противоречивы высказывания австраловедов. По Ф. Джон­су, простудные и желудочно-кишечные заболевания широко распро­странились у австралийских аборигенов лишь в последние годы в связи с их переходом на оседлость. Однако Дж. Бердселл считает возможным связывать с ними высокую смертность среди аборигенов и в далеком прошлом. Таким образом, роль болезней в обществах охотников и собирателей остается не вполне ясной, однако было бы ошибочно полностью ее игнорировать ⁵⁷.

Вопреки мнению ранних авторов, смерть от голода в традицион­ных условиях встречалась лишь в порядке исключения, однако коль скоро случались серьезные голодовки, они могли погубить целые группы. В таких ситуациях люди могли убивать или покидать ста­риков, убивать маленьких детей, а также заниматься каннибализ­мом. Но это наблюдалось лишь в экстремальных услових и известно только у некоторых групп эскимосов, а также аборигенов Централь­ной Австралии.

Средняя продолжительность жизни современных охотников и со­бирателей относительно высока — от 34 лет у некоторых эскимосов до 48—49 лет у аборигенов Северной Австралии. Но это вызвано прежде всего резким снижением детской смертности в связи с та­кими факторами, как улучшение питания, медицинской помощи и т. д. в современных условиях. У древних охотников и собирателей этот показатель был значительно ниже, составляя 19—25 лет. Кста­ти, такая картина встречается и ныне у пигмеев Африки (21 год). Однако из приведенных данных неверно было бы делать вывод о том, что в первобытности люди умирали, едва оставив потомство. Ведь эти и аналогичные им цифры получены с учетом высокой дет­ской (до 15 лет) смертности. На самом деле носителями культурных традиций были взрослые, и именно с их деятельностью связывалось развитие культуры и ее передача последующим поколениям. Поэтому для нас гораздо важнее значение средней продолжительности жизни лиц, доживших до 15 лет, а оно йо разным оценкам составляло 16— 27 лет⁵⁸. Некоторые же люди (до 8%) доживали до 50—60 лет, а отдельные индивиды жили еще дольше. Как правило, женщины жи-

_____________ ДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ И ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОЦЕССЫ 443 ли на 2—4 года меньше мужчин, что было следствием тяжелого каждодневного труда и частых родов в антисанитарных условиях.

Нарисованная выше картина основана прежде всего на этногра­фических данных, однако интересно, что при сопоставлении с хотя и немногочисленными палеоантропологическими данными она в ос­новном подтверждается⁵⁹. Что же касается интерпретации получен­ного цифрового материала, то здесь изложенные выше факты даже помогают уточнить и дополнить некоторые выводы палеоантрополо­гов. С их учетом, например, приведенные А. Валлуа палеодемогра- фические выкладки для синантропов и для эпипалеолита Магриба оказались малоправдоподобными, видимо, из-за статистически не­представительных выборок ⁶⁰.

В Восточном Средиземноморье на каждую женщину в период позднего палеолита приходилось примерно 4,5-5,0 родов. А детская смертность (до 15 лет) в этот период здесь превышала 500 на 1 тыс. населения. В Европе детская смертность была ниже (300—400). Средняя продолжительность жизни лиц 15-летнего возраста в Во­сточном Средиземноморье составляла у мужчин 18,3 года, у жен­щин — 13,7 лет. В мезолите в связи с кризисом первобытного хозяй­ства эти цифры несколько снизились: соответственно до 17,0 и 9,9 лет. В тот же период в районе Вади Халфа в Египте те же по­казатели составляли для мужчин 12,2 лет, а для женщин — 11,7 лет. По-видимому, сходные цифры дают культуры архаического периода, частично соответствующего европейскому мезолиту, в Северной Аме­рике. Но в мезолите Магбира и на Украине люди, достигшие половой зрелости, жили, по-видимому, значительно дольше (до 30—40 лет), хотя средняя продолжительность жизни и там составляла 20—23 го­да. Л. Энджел объясняет падение продолжительности жизни в Во­сточном Средиземноморье переходом к оседлости и сопутствовавшим ему ухудшением эпидемиологической обстановки. Но носители куль­тур Магриба и Украины жили как будто бы тоже до некоторой сте­пени оседло, а обитатели Северной Америки стали переходить к оседлости не ранее конца архаического периода.

Наконец, еще одним фактором, влиявшим на демографическую ситуацию, который нам осталось рассмотреть, были миграции⁶¹. По классификации Дж. Бердселла, среди них следует различать ин­дивидуальные, общинные и племенные. Люди могли бежать в чу­жую общину или даже чужое племя в случае серьезных ссор, убий­ства или нарушения брачных норм. Кроме того, как уже указыва­лось, сильные демографические колебания, свойственные малым группам, влекли соответствующие колебания в количестве внешних браков. Поэтому-то племя и не было никогда абсолютно эндогамной единицей. Общинные переселения имели иные причины и стимулы. Они могли происходить в условиях серьезных природно-климатиче­ских катаклизмов, когда группы пытались спастись на чужой тер­ритории от голода и бедствий. Они могли вызываться и сильным разрастанием размеров общины, в результате чего от нее отпочко*

вывалась группа, уходившая в поисках нового пристанища. Напро­тив, сократившаяся ниже известных пределов община неизбежно присоединялась к другой более крупной общине. Общеплеменных пе­редвижений у охотников и собирателей, как правило, не было из-за отсутствия племенного социально-потестарного единства. Племена передвигались лишь в исключительной ситуации, когда их размеры сокращались до предела, делавшего их нежизнеспособными. Правда, иногда они пытались выйти из положения, приглашая к себе общины соседних племен. Но если это не помогало, они неизбежно должны были или вымереть, или сами влиться в состав более крупного племени.

Все отмеченные процессы вели к тому, что состав отдельных социальных групп был весьма неустойчив. Постоянно происходили переливы населения с одной территории на другую, тем самым как бы нивелируя возникавшие то здесь, то там нарушения демогра­фического равновесия. Археологически эта картина фиксируется в изменении границ распространения отдельных археологических культур. Так, по мнению большинства исследователей, появление на Русской равнине костенковско-авдеевской культуры обязано рассе­лению позднепалеолитических общин из Центральной Европы. Тем же, по-видимому, объясняется и сосуществование здесь в эту эпоху разнокультурных комплексов ⁶².

Эпоха позднепервобытной общины. С переходом к неолиту демо­графическая ситуация во многих регионах мира существенно изме­нилась. Некоторые авторы трактуют эти изменения как «первую демографическую революцию» и связывают их с переходом к про­изводящему хозяйству, что, строго говоря, неточно. Во-первых, как будет показано ниже, важным-фактором демографических измене­ний служил не только переход к земледелию и скотоводству, а и оседлость. Но, с одной стороны, оседлость была возможна и в рамках высокоэффективного присваивающего хозяйства, а с другой, раннее земледелие во многих районах мира еще не создавало основ для прочной оседлости. Во-вторых, переход к оседлости был сложным обратимым процессом. И если на большей части земного шара тен­денция к оседлости возникла в мезолите и успешно развивалась в неолите, то в отдельных областях, например в Европе и в Сибири, на смену более или менее оседлым позднепалеолитическим общинам пришли бродячие коллективы охотников, рыболовов и собирателей. При этом в Сибири последние дожили до сравнительно недавнего времени. Наконец, в-третьих, механизмы и масштабы этой «демо­графической революции» остаются весьма неопределенными.

Ясно одно — в неолите прирост народонаселения несомненно возрос. Это фиксируется как по археологическим данным, свидетель­ствующим о быстром росте отдельных поселков и об увеличении плотности населения, так и по материалам этнографии, которые да­ют представление о возрастании населения у оседающих в послед­ние годы отдельных групп охотников и собирателей. Правда, эти:

данные нельзя принимать без надлежащей критики. Ведь археоло­гические источники могут создавать иллюзию преувеличенной ско­рости роста населения в неолите просто из-за худшей изученности и худшей сохранности более ранних памятников. Что же касается со­временных отставших в своем развитии групп, то у них ускорение роста населения отчасти связывается с появлением более надежных нетрадиционных источников’ питания, с некоторым улучшением ус­ловий жизни, в частности медицинского обслуживания, с прекраще­нием войн, с исчезновением обычая детоубийств и т. д. И тем не менее не приходится сомневаться в самом факте роста населения в условиях перехода к земледелию и оседлости, который, по разным оценкам, составлял от 0,8 до 2,5% о, а кое-где временами и до 10%₀⁶³∙

Сложнее обстоит дело с установлением причин этого роста. Не го­воря уже о том что отдельные авторы сам переход к оседлости и зем­леделию стараются увязать с ростом населения, большинство иссле­дователей, придерживающихся прямо противоположной точки зре­ния, выдвигают самые разные и нередко противоречащие друг другу объяснения. В качестве причин различные специалисты называют переход к использованию более доступных ресурсов и уменьшение подвижности, общее увеличение объема пищевых ресурсов или овла­дение новыми высокоурожайными культурами, улучшение питания (рост количества белковой пищи) или, напротив, его ухудшение (рост роли углеводов), появление подходящего для младенцев искус­ственного питания, улучшение условий женского труда, облегчение ухода за детьми, появление потребности в их труде и осознание пре­имущества больших семей перед небольшими в земледельческой практике и т. д. В неменьшей мере разнятся взгляды и на то, дейст­вие каких демографических механизмов повлекло указанный рост населения. Среди них называют понижение смертности при той же рождаемости, повышение рождаемости при прежней или даже чуть возросшей смертности, уменьшение интервала между родами, более раннее наступление половоц зрелости, падение детской смертности, рост средней продолжительности жизни женщин и, наконец, умень­шение действия практики, искусственно сдерживавшей рост населе­ния прежде⁶⁴. Так как большинство этих предположений опирается на очевидные факты, следует, по-видимому, отказаться от попыток построения какой-либо жесткой однозначной схемы и допустить на­личие некоторой вариативности причин и следствий, хотя и в опре­деленных рамках.

Искусственно создавая необычайно высокую, невиданную ранее концентрацию обильных пищевых ресурсов на небольшой площади, земледелие открывало широкие возможности для роста населения. Однако аналогичные возможности, хотя и в меньших масштабах, создавались и в рамках высокоэффективного присваивающего хозяй­ства, базировавшегося на богатых локальных ресурсах (рыба, съедоб­ные растения и т. д.). Для примера можно сопоставить хотя бы та­

кие цифры. У рыболовов северо-западного побережья Северной Аме­рики приходилось на 1 человека от 0,5 до 10,0 км² у охотников, соби­рателей и рыболовов Калифорнии — от 1,5 до 4,4 км², у собирателей оаго в Южной Америке (варао) и на Новой Гвинее (асмат и др.) — не более 0,5—2,5 км², а у таких земледельцев, как семаи (сенои) и яноама,— соответственно 1,0 и 3,0 км². Более высокая плотность населения наблюдалась на Новой Гвинее: 0,025—0,14 км² у наиме­нее развитых земледельцев Восточных гор и 0,01—0,014 км² у более развитых земледельцев Центрального района ⁶⁵.

Оседлое население жило не только более плотно, чем подвижные охотники и собиратели, но и в более крупных общинах. Например, у варао и асмат общины насчитывали от 25 до 60 и даже 100 чело­век, а у некоторых рыболовов и собирателей саго на побережье Но­вой Гвинеи (корики, варопен и др.) встречались вообще самые крупные из известных у папуасов поселки (до 500—600 и более человек). Поселки размерами в несколько сотен человек имелись и у некоторых рыболовов северо-западного побережья Северной Аме­рики. Интересно, что у варао Венесуэлы, которые лишь несколько десятилетий назад перешли к земледелию, возросла оседлость и уве­личились размеры общин. Та же тенденция отмечается при сравне­нии различных групп ранних земледельцев. У наименее развитых из них, отличающихся высокой степенью подвижности (яноама, семаи, ваиваи и др.), общины невелики (от 30—40 до 100—200 человек). Но с ростом интенсивности земледелия и упрочением оседлости раз­меры общин, очевидно, росли. Tait, у горных папуасов в них насчи­тывалось по 100—350 человек (от 40 до 650), а у африканских тон­га в горных местностях встречались общины по 300—400 обитателей и в долинах — по 1500—2000.

Еще одним важным явлением, кое-где сопутствовавшим указан­ным изменениям, был рост тенденции к общинной эндогамии. И у со­бирателей саго, и у ряда ранних земледельцев внутриобщинные браки составляли до 80—90%, чего у низших охотников и собира­телей никогда не встречалось. Правда, этот процесс не был однона­правленным. По достижении определенного уровня хозяйственного и социокультурного развития удельный вес внешних браков в ряде случаев (например, у некоторых папуасских и африканских групп) мог снова возрасти. Здесь важно подчеркнуть одно: в рассматривае­мых условиях оседлая община взяла на себя функцию, связанную с физическим воспроизводством людей, которая раньше у низших охотников и собирателей находилась в ведении племени.

И действительно, в новых условиях и роль племен, и сам их об­лик со временем изменились. Если у собирателей саго и наиболее отсталых земледельцев они еще насчитывали, за редкими исключе­ниями, от 150—250 до 500—600 человек, то у более развитых зем­ледельцев их размеры достигали 4000—5000. Там, где размеры пле­мен были малы, они представляли собой компактную группу и не­редко сливались с общиной, тем самым сильно отличаясь от племен

низших охотников и собирателей, состоявших из нескольких широ­ко разбросанных по территории общин. Подробнее о роли племен у земледельцев будет сказано ниже. Здесь же следует упомянуть, еще только о резком сокращении размеров территорий общин, кото­рая у некоторых собирателей саго достигала 60—200 км², у семаев — 45 км², а у горных папуасов —1,5-8,5 км². Соответственно умень­шались и площади племенных территорий.

Изменилось ли в новых условиях что-либо в демографической ди­намике? ⁶⁶Судя по этнографическим данным, рождаемость по сравне­нию с низшими охотниками и собирателями вряд ли существенна повысилась. Она составляла 40—50% о. Коэффициент суммарной рождаемости достигал 7—9 детей, но так как многие женщины уми­рали в более молодом возрасте, эту цифру следует понизить до 5—7. При высокой детской смертности (30% всех умерших приходилось на возраст до 1 года, а 40—50% — на возраст до 15 лет) рост на­селения в этих условиях не мог быть особенно высок, хотя, видимо,, и превышал соответствующий показатель у низших охотников и собирателей. Однако в течение столетий, а тем более тысячелетий этот прирост мог стать весьма ощутимым. Вместе с тем и здесь у отдельных групп могли наблюдаться значительные сдвиги в разме­рах народонаселения. Это видно на примере яноама, число которых за последние 100 лет росло со скоростью 10—30% о в год, причем некоторые группы за это время увеличились в 5—6 раз. То же са­мое происходило, очевидно, до недавнего времени у семаев и чимбу. Однако такой высокий прирост населения не мог происходить в те­чение сколько-нибудь длительного периода. В последние годы его скорость у чимбу резко упала.

Так же как у охотников и собирателей, у ранних земледельцев и скотоводов существовали механизмы, в той или иной степени влиявшие на рост населения. С переходом к производящему хозяй­ству пищевой рацион значительно изменился, причем, вопреки мне­нию некоторых авторов, первоначально в худшую сторону. Иначе говоря, удельный вес углеводов в пище резко повысился за счет белков. И лишь много позже, с ростом продуктивности скотовод­ческого хозяйства и появлением молочных продуктов, положение снова улучшилось. Если исходить из предположения ряда специа­листов о наличии отрицательной связи между потреблением белков и рождаемостью, то можно было бы видеть здесь эффективный фак­тор, обусловливавший ускоренное воспроизводство детей. Однако эта гипотеза мало изучена и справедливость ее нередко оспарива­ется⁶⁷. Влияние пищевого рациона можно было бы видеть в том, что именно среди оседлых бушменов, поселившихся в поселках бан­ту, встречались высокие крупные многодетные матери. Но, как от­мечает Н. Хауэлл, этот факт допускает и иное объяснение: возмож­но, именно такие женщины, стремившиеся к многодетности, пред­почитали селиться вместе с банту ⁶⁸.

Что касается объема женского труда, то он также изменился*.

Даже у полуоседлых земледельцев количество длительных изнури­тельных переходов резко сократилось, причем в первую очередь это ощутили на себе женщины, так как мужчины продолжали за­ниматься охотой и совершать далекие экспедиции с целью обмена. Кроме того, безусловно тяжелый земледельческий труд имел ярко выраженный сезонный характер, а самую трудоемкую работу в нем (расчистка огородов) брали на себя мужчины. Они же освободили женщин и от некоторых работ, например от строительства жилища.

Определенное влияние на демографическую картину оказывали и пекоторые культурные нормы, лучше всего рассмотренные Р. Бул- мером на примере папуасов⁶⁹. В целом эти нормы мало отличались от тех, с которыми мы встречались выше у охотников и собирателей. Однако было бы неверным видеть здесь тождество, так как в типо­логически разных обществах эти нормы имели разный смысл и при­менялись с разной степенью интенсивности.

У наиболее отсталых земледельцев и собирателей саго половая жизнь начиналась рано. В некоторых обществах девочки вступали в половые связи до наступления половой зрелости, что приводило к травматизму. Были распространены и очень ранние браки: для девочек — в 10—12 лет. У более развитых земледельцев девушки обзаводились семьей лишь с 15—19 лет. У них же встречались слу­чаи, когда в девушках ценилось целемудрие и добрачные отноше­ния находились под запретом, что, видимо, следует ставить в пря­мую связь с формированием здесь моногамной семьи.

Добрачные половые связи с девочками-подростками, как прави­ло, не приводили к деторождению (вероятно, из-за неоформивщего- ся еще организма девушек). Но в ряде обществ (например, в Аф­рике), где девушки вступали в брак относительно поздно, напротив, еще до вступления в брак девушка должна была доказать свою спо­собность к деторождению. Девушки начинали рожать, как правило, с 17—19 лет, и репродуктивный период длился до 39—40 лет, а кое- где и дольше. Период наивысшей плодовитости падал на первую по­ловину этого срока, например у яноама он приходился на возраст 25—34 года. Таким образом, репродуктивный период здесь был на несколько лет дольше, чем у низших охотников и собирателей.

Вместе с тем и здесь встречались бесплодные женщины, коли­чество которых у некоторых собирателей саго, а возможно, и ран­них земледельцев, достигало 5—10%. У яноама бесплодие наблю­далось крайне редко. Браки у наименее развитых из групп были весьма непрочны, однако у развитых земледельцев центральных районов Новой Гвинеи они отличались довольно высокой устойчи­востью. Далеко не все женщины доживали до конца репродуктив­ного периода — у некоторых собирателей саго на Новой Гвинее 21% женщин умирали в возрасте 20—29 лет, у яноама до 40 лет доживало только 25% женщин, но у семаев — 45%.

Мужчины, как и прежде, вступали в первый брак на 5—10 лет позже женщин. Так, если у варао к 19 годам замужем было уже

ДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ И ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОЦЕССЫ 449 60% девушек, то среди мужчин этого возраста в браке состояли лишь 17%. В определенной степени на это влияла аналогичная охотникам и собирателям диспропорция полов. Так, у асмат для возрастов до 20 лет соотношение мужчин и женщин было 158:100, а после 20 лет — 92 :100. У семаев этот индекс колебался от 120 :100 до 130:100, а у яноама — от 121:100 до 157:100. И здесь эту си­туацию часто объясняют распространением практики убийств ново­рожденных девочек. Однако, как свидетельствуют факты на Новой Гвинее, соотношение мужчин и женщин из года в год колебалось от 75:100 до 156:100 в одних и тех же общинах, что говорит о слу­чайных отклонениях, а не о какой-либо преднамеренной практике.

Определенное влияние на демографическую ситуацию оказывало многоженство, составлявшее у папуасов от 5 до 30% браков. Как правило, оно было связано с престижным моментом и наибольшее распространение получало в относительно развитых обществах, где уже начался процесс социального расслоения. Многоженцами были, как правило, наиболее влиятельные мужчины, лидеры, которым бы­ла выгодна многодетность, ибо она обусловливала им поддержку со стороны широкого круга родственников, а тем самым и социальное превосходство. Недавно было установлено, что 76% населения семи поселков племени шаматари у яноама прямо или косвенно проис­ходило от единого мужского предка⁷⁰. В условиях отмеченных по­ловых диспропорций наряду с многодетными лидерами имелось много холостых мужчин, часть из которых была обречена на это пожизненно.

Важным демографическим фактором служили существовавшие кое-где запреты вдовцам и разведенным лицам вступать в новый брак. Во многих районах Новой Гвинеи вдова должна была опла­кивать умершего супруга от нескольких недель до нескольких лет. Так, у телефомин и сиане вдовы снова выходили замуж лишь через три года, а у мае энга они часто вообще оставались незамужними. Есть определенные основания связывать этот обычай с ростом зна­чения моногамии. В ряде районов вдов умерщвляли или же вынуж­дали кончать жизнь самоубийством.

Интервал между родами составлял, как правило, 3—4 года, но иногда он снижался и до двух лет, а в отдельных случаях возрастал до 5—6 лет. Но в целом можно отметить тенденцию к его сокраще­нию, хотя и небольшому, по сравнению с низшими охотниками и собирателями. Одним из эффективных способов, поддерживавших этот интервал, было табу на послеродовую половую связь, считав­шуюся вредной для младенца, а кое-где и для мужа. Время действия этого табу исчислялось по-разному: до возвращения матери к нор­мальной хозяйственной деятельности, до появления второго зуба у ребенка, до того как он начинал ходить или говорить и т. д. По обоснованному мнению Р. Булмера, длительность табу была прямо связана со степенью загруженности женщины домашней и сельско­хозяйственной работой. Замечено, что длительность полового воздер- 15 история первобытного общества

жания была меньше там, где новорожденные часто умирали и где было распространено детоубийство.

Детоубийство совершалось по тем же мотивам, что у низших охотников и собирателей, однако роль его, по-видимому, несколько снизилась. Высказываемое не раз мнение о широком распростране­нии убийства девочек (до 30%) у яноама⁷¹ не опирается на сколь­ко-нибудь четкие статистические данные и представляется сильно преувеличенным⁷². По-видимому, основным фактором повышения смертности среди девочек был худший уход за ними по сравнению с мальчиками. У папуасов Новой Гвинеи и у многих других ранне­земледельческих народов детоубийство встречалось крайне редко, что, как уже отмечалось, могло быть связано с постепенным возра­станием хозяйственной роли детей в земледельческо-скотоводческих обществах, т. е. фактором, отмеченным в свое время еще В. Г. Чайл­дом. Действительно, за редкими исключениями в этих обществах дети составляли более 40% населения, тогда как у низших охотни­ков и собирателей их было, как правило, менее 40%. Кстати, высо­кий процент детей является косвенным показателем молодого, быст­рорастущего населения.

Иногда для предотвращения зачатия применяли coitus interrup- tus, использовали некоторые механические предохранительные средства, а также средства растительного происхождения. Аборты встречались почти повсеместно, чаще всего женщины прыгали с вы­сокого дерева, стягивали туго живот, клали на него горячие камни и т. д. Кроме того, рождаемость ограничивалась половыми воздер­жаниями во время различных ритуалов, регулировалась сезонным фактором и т. д.

Коэффициент смертности оставался высоким, составляя 20—40 %₀. В литературе уже не раз совершенно правильно отмечалось, что в условиях концентрации населения в долговременных поселках роль эпидемий и инфекций значительно возросла. И действительно, где бы мы ни встретили оседлых собирателей и рыболовов или ранних земледельцев и скотоводов, повсюду они жестоко страдали от про­студных и желудочно-кишечных заболеваний. С переходом к земле­делию, повлекшим за собой вырубку лесов, было, по-видимому, свя­зано и широкое распространение малярии, а также таких инфекций, как тиф, чума, холера и т. д. Соотношение этих болезней у разных групп населения до определенной степени было связано с физико- географическими факторами. Например, горные папуасы страдали прежде всего от пневмонии, а равнинные — от малярии. У яноама более половины всех смертей было вызвано действием различных заболеваний. При этом чаще всего от них гибли женщины, что не­удивительно, так как именно они большую часть времени проводили в поселках. Важным фактором женской смертности были, как и прежде, частые роды в антисанитарных условиях. Большинство муж­чин погибало насильственной смертью, чаще всего во время учас­тившихся теперь войн (у яноама, например, 33%).

У всех ранних земледельцев отмечалось белковое голодание, вы­зывавшее у детей рахит. Лишь с ростом продуктивности скотоводст­ва действие этого фактора начало понижаться. Как считают неко­торые исследователи, голодовки, вызванные неурожаями, имели у ранних земледельцев более серьезные последствия, чем у низших охотников и собирателей. Возможно, случаи голодной смерти даже несколько участились. У семаев известны случаи, когда в голодное время стариков оставляли умирать без всякой помощи. Рост доли растительной пищи в рационе вел к общему ослаблению организма и усиливал предрасположенность к болезням, а также отрицательно •сказывался на зубной системе. У некоторых ранних земледельцев до 10—20% населения страдало кариесом⁷³.

Средняя продолжительность жизни у ранних земледельцев все же, видимо, кое-где могла возрасти. У яноама она равнялась 20 го­дам, но средняя продолжительность предстоящей жизни лиц 15-лет- него возраста составляла у мужчин 20—25 лет, а у женщин — 20 лет. У семаев эти цифры достигали 16,3 и 13,3 года. До пре­клонного возраста люди доживали вряд ли чаще, чем прежде. У яноама до шестого десятка лет доживало лишь 7—10% населе­ния, а до седьмого — не более 1 %. То же самое было у семаев и ас- мат, но у первых 60-летний рубеж миновали главным образом муж­чины, у вторых — женщины.

И у ранних земледельцев важным демографическим фактором являлись миграции. Как и прежде, отдельные люди или семьи могли менять место жительства и переселяться из одной общины в другую. Но главным типом миграций в этот период были групповые, общин­ные миграции. Общины могли переходить с места на место из-за истощения земельных и других ресурсов, а также понеся пораже­ние от врага. Разросшиеся общины сегментировались, и часть их могла уйти в другое место, образовав там новую независимую об­щину. Это нередко было следствием борьбы за престиж между влиятельными людьми, о чем будет сказано ниже.

Таким образом, в целом, судя по этнографическим данным, демо­графическая ситуация у ранних земледельцев и скотоводов и выс­ших охотников, рыболовов и собирателей несколько улучшилась. Однако среди новых тенденций отмечались не только положитель­ные (рост средней продолжительности жизни, в частности женщин, рост рождаемости, сокращение интервала между родами и т. д.), но и отрицательные (рост роли эпидемиологического фактора, войн и т. д.). Поэтому картина была весьма противоречива и, кроме того, имела существенные локальные особенности. В целом это находит подтверждение и в палеоантропологических материалах⁷⁴. По-види­мому, на первых порах переход к оседлости и/или производящему хозяйству неблагоприятно сказывался на популяции в связи с по­вышением смертности из-за болезней. По данным Л. Энджела, в Во­сточном Средиземноморье средняя продолжительность жизни в этот период снизилась на 1—4 года⁷⁵. Аналогичная картина наблюдалась 15*

и в некоторых районах Северной Америки⁷⁶, а также в раннем нео­лите в Юго-Восточной Европе, в Северной Африке, в Японии и т. д.⁷⁷

Интерпретации этих данных помогают материалы о переходе к оседлости современных бушменов и пигмеев. У них в первый момент и рождаемость, и интервал между родами остались прежними, а смертность упала⁷⁸. Но в данном случае на понижение смертности повлияло улучшение медицинского обслуживания и переход к мо­лочному питанию. У ранних земледельцев ни того, ни другого не было. Следовательно, с ухудшением эпидемиологической обстановки смертность у них могла на первых порах возрасти.

Однако со временем преимущества оседлой жизни и производя­щего хозяйства брали верх, и на протяжении неолита кривая сред­ней продолжительности жизни медленно, но неуклонно ползла вверх. По данным А. Валлуа, по сравнению с предшествовавшими эпохами количество лиц, миновавших сорокалетний рубеж и дожив­ших до глубокой старости, постепенно росло. В раннеземледельче­ской Греции средняя продолжительность предстоящей жизни лиц пятнадцатилетнего возраста достигала у мужчин 16,0 лет, а жен­щин —15,0 лет, а в Анатолии VI тыс. до н. э.— соответственно 19,3 и 14,8. Еще выше эти показатели были у ранних земледельцев о. Крит (20,2 и 18,6) и Южной Туркмении (23,1 и 21,1). Правда, этот процесс не был непрерывным: как мы увидим в своем месте, и в энеолите и раннем бронзовом веке продолжительность жизни в некоторых районах снова упала.

Палеоантропологические данные свидетельствуют и о распрост­раненности отмеченных выше половых диспропорций. В Чатал Гуюке (Анатолия) соотношение мужчин и женщин составляло сре­ди детей 178: 100, а среди взрослых — 66: 100. Рост населения в Ча­тал Гуюке отличался весьма высокими темпами (8,0%о), а плот­ность населения за 800 лет возросла с 1 до 0,3 км² на 1 человека. В начале VI тыс. до н. э. здесь, по-видимому, обитало 5 тыс. человек.

В лесной и лесостепной зоне Восточной Европы на протяжении мезолита и неолита многие общины вели высокоэффективное при­сваивающее хозяйство, и, видимо, поэтому здесь наблюдалась весьма благоприятная демографическая ситуация — средняя продолжитель­ность предстоящей жизни лиц пятнадцатилетнего возраста была от­носительно высокой. Это является дополнительным объяснением того, что, как мы видели выше, в лесостепную и особенно лесную полосы производящее хозяйство проникало с трудом.

В целом, как показывает проведенный обзор, переход к неолиту, в частности возникновение производящего хозяйства, повлекли за со­бой некоторые демографические сдвиги. К сожалению, пока что их не всегда можно оценить и объяснить. Однако тот факт, что, судя по приведенным выше цифрам, темпы роста населения возросли не менее чем в 100 раз, является впечатляющим.

2.