ВВЕДЕНИЕ

(Ю. Н. Пахомов)

Культура всегда влияла на судьбы стран и народов. Однако в прошлом культура была по отношению к другим сторонам жизни общества чем-то обособленным; она влияла, к приме­ру, на экономику лишь опосредованно и неявно.

В условиях глобализации, ломающей все барьеры, ситуа­ция меняется. Все становится открытым и взаимоперетекае- мым. И лишь культура (даже при том, что она эрозирует) ос­тается относительно устойчивой и даже консервативной ^[2]. Бо­лее того, когда глобальная экспансия «размывает» ту или иную страну, лишая ее успеха и суверенитета, именно культу­ра включается как фактор то ли защиты страны, то ли ее ус­пешного развития, то ли того и другого.

Конечно, это относится не ко всем странам; в ряде слу­чаев происходит обратное: именно на плечах инфантильной культуры глобальные игроки, наносящие ущерб развитию, въезжают в страну как в свой дом. Так что культура в совре­менном мире в возрастающей степени лежит в основе успехов и неудач.

Важно осознать и то, что в самой культуре, рассматри­ваемой с позиций конкурентоспособности, на первый план выдвигается то ее ядро, которое представлено системой цен­ностей. Ценность, согласно учению великого мыслителя XX в. Пьера Тейяра де Шардена, — это явление глубинное, «глубже только гены». Естественно поэтому, что нарастающее

(на почве глобализации) включение ценностных механизмов в регулирование разви­тия общества оказывает мощное влияние на судьбы не только отдельных стран, но и крупнейших мировых сообществ. Более того, можно предположить, что именно на почве ценностных взаимодействий во второй половине XXI столетия произойдет ра­дикальная перекройка мирового пространства — схождение с арены одних цивили­заций (например евроатлантической) и воцарение других. При этом отчетливо просматривается ситуация, при которой границы, отделяющие в масштабах планеты успех от упадка, уже сейчас прокладываются по линиям разломов ценностей культу­ры.

Конечно, в противовес этим суждениям можно утверждать, что конкуренция ре­шающе определяется передовыми технологиями. Ведь превосходство по критериям эффективности демонстрируют страны постиндустриальные — США, Япония, стра­ны ядра ЕС.

Все это так, но только с позиций фиксирования следствий, а не причин, да и то лишь в рамках текущего момента. Обратим внимание, что на перспективу уже сейчас победоносным называется Китай, а не США, хотя он по технологическим критериям существенно отстает от вышеназванных стран. Факт уже наметившихся признаков схождения США с позиций мирового лидера и перспектива утверждения в этом ка­честве Китая прогнозируется даже аналитиками самих Штатов. Так, в докладе к Проекту — 2020 г. Национального Разведывательного Совета США говорится о том, что уже к 2020 г. Европа рискует экономически отстать от Китая, а США, если и удержат технологическое лидерство, — то лишь с трудом. И основным фактором, смещающим вниз Запад и поднимающим Азиатский Восток по лестнице неудач и успехов, выступают именно ценности культуры.

Начало подрыву западного ментального превосходства положил уже цивилиза­ционный ренессанс, наметившийся после распада колониальной системы. Тут сде­лаем одно замечание: опыт человечества свидетельствует о том, что страны, получив­шие импульс развития, легче переносят трудности, неблагополучие и бедность, чем пик благополучия и избыточный комфорт. Все великие империи сходили с арены, как правило, тогда, когда достигали вершины успеха и благополучия. У этих стран выявлялись такие симптомы, как спад энергетики духа, нравственное разложение и распад семьи, а также перекладывание большей части труда на инородцев. Все это свидетельства схождения страны с арены по причине невыдерживания испытания комфортом. Когда-то это происходило в Древнем Риме, Египте, Греции, Византии...

Одновременно происходит восхождение новых, незападных миров. Самоосво­бождение от колониальной зависимости дало мощный импульс развитию и измени­ло общий духовный фон незападного мира. Оживились все стороны жизнедеяте­льности ранее угнетенных народов, развилось чувство достоинства, а то и гордости за свою страну. Но у разных стран реанимирование шло по-разному. Оказалось, что од­ного освобождения от гнета чужеземцев для преуспевания мало, что не всем этносам свобода и суверенность гарантируют успех. Наряду с успешными появились стра­ны-неудачники и даже т. н. конченые страны, напрочь лишенные шансов на выжи­вание. И в основе такого расслоения, происходящего под влиянием глобализации,

лежали чаще всего не факторы ресурсов, и даже не наличие или отсутствие квалифи­цированных кадров, а ценности культуры, различающейся по критериям конкурен­тоспособности. Оказалось, что во всепроникающей и агрессивной среде глобализа­ции одни ценности вели к почти ошеломляющему успеху, а другие — к застою и дег­радации. Самое же поразительное заключалось в том, что неожиданно для стран За­пада азиатами был поколеблен миф о недосягаемости дня незападных стран евроат­лантических экономических мотиваций. Всем и всегда казалось, что экстравертность западного бизнеса, его фанатичная нацеленность на обогащение и оценка всего и вся лишь в деньгах заведомо ставят западные мотивации вне конкуренции. Действите­льно, бешеная жажда обогащения, заложенная в евроатлантической генетике, по­рождает рыночную мотивацию высшего предела. Это тот случай, когда погоня за деньгами является не только способом обустройства быта, достижения комфорта, но и смыслом жизни. Неслучайно в США, наиболее успешной западной стране, для оценки человека используется критерий: «он стоит столько-то». Причем подход этот является буквально всепронизывающим, определяющим не только жажду обога­щения, но и ажиотажное, подстегивающее погоню за доходом, потребительство.

Ни в одном из других цивилизационных миров стремление обогатиться до столь высокого предела (смысл жизни!) не доходит. Поэтому-то Запад в мотивах и энергии обогащения не знает себе равных. А соответственно и конкуренция с Западом неза­падных цивилизаций на поприще такого рода мотиваций бесперспективна.

И вот тут оказалось, что решающему мотивационному превосходству Запада можно противопоставить ценностные подходы, выходящие за пределы самих по себе рыночно-ажиотажных сил. Так, если вести речь об успехе азиатов в целом, то в стремлении «переиграть» Запад они удачно сочетали рыночное регулирование с го­сударственными механизмами. И это неслучайно: ведь Востоку, в отличие от Запада, присуще почитание государства. Напомним, что конфуцианство — это своеобразное обожествление честного и эффективного чиновничества.

Далее: азиаты, исповедующие конфуцианство, склонны перенимать у других миров все лучшее и умело адаптировать полезное к своим условиям. Так что они (в отличие от нас, иждивенчески отвергающих в реформах «свой велосипед») проде­монстрировали подлинную изобретательность в комбинировании рецептов «чужих» моделей с собственными реформаторскими находками, производными, как правило, от своей ценностной специфики. Стремление к синтезу, дающему эффект синер­гии, — черта азиатов; и в этом они тоже превосходят западный мир, склонный к из­лишней самонадеянности.

Пример стран, успешно конкурирующих с Западом по системе «вызов — от­клик» (а это в основном страны конфуцианского пояса), показал, что успех на ры­ночном поприще может быть достигнут и благодаря другим (тоже выходящим за рамки чисто рыночных мотивов обогащения) механизмам и свойствам, а значит, и критериям. Причем эти критерии, а соответственно и подходы, тоже корнями уходят в сферу цивилизационных ценностей и поведенческих стереотипов. Речь идет об опоре на такие ценности, которые позволяют (при условии «раскупорки» таящейся в народе созидательной энергии) прийти к успеху не только с мотивационной, но и «с другой стороны», и быть если не победителем, то, по крайней мере, конкурентоспо­собным.

Вспомним, как Япония в период демонстрации экономического чуда в кратчай­шие (по историческим меркам) сроки выдвинулась на второе место в мире после США.

Конечно, со временем все эти подпорки устарели, страна встала перед задачами выхода из институционального кризиса, но дело было сделано, и страну уже было не загнать в состояние отсталости, как загнали нас. И «не загонишь» тоже потому, что страна, в отличие от нас, располагает ценностями самозащиты, производными от по­читаемых традиций.

Или возьмем потрясающие (и пугающие Запад) экономические успехи Китая, взлетевшего вверх из состояния полного развала и хронической отсталости. Причина взлета, среди прочего, — разблокирование Дэн Сяопином классических конфуциан­ских ценностей, измеряемых тысячелетиями.

Как оказалось, — соединение в конфуцианстве недоверия и осмотрительности в отношении всего чужого, с одной стороны, и традиционной же тяги к освоению по­лезных чужих знаний и опыта, — обеспечили задействование во взаимоотношениях с внешним миром своеобразной цивилизационной решетки, обогащавшей и защи­щавшей страну одновременно.

Получилось так, что именно эти рациональные подходы позволили не только отвергнуть реформаторскую модель МВФ как гибельную, но и изобрести «свой ре­форматорский велосипед», доказавший свою исключительную эффективность ¹. И если, скажем, для нас в Украине все годы было важно, чтобы кошка была любой — лишь бы «европейской», то в Китае думали не о том, как Западу угодить, а о том, что­бы кошка ловила мышей. В этом-то принципиальное наше и китайское различие, благодаря которому Китай поднялся, имея нулевые предпосылки, а мы рухнули, нев­зирая на черноземы, передовую науку, высокие технологии, интеллект и квазиевро­пейскость.

Показательно и то, что Китай по-своему перехватывал и адаптировал — благода­ря конфуцианству — сами западные ценности. Иллюстрацией может служить китай­ский рационализм, проявленный в отношении западной культуры Времени. Так, ес­ли традиционно считалось, что Восток живет в ситуации циклического, т. е. архаич­ного восприятия времени (жизнь от урожая до урожая; или — как у нас — от бюджета до бюджета), то Китай, как и Япония, блестяще и с большим мастерством овладел модерной культурой сценарного восприятия времени, когда каждый нынешний этап — это ступенька в движении к высотам, намеченным долгосрочной стратегией.

В китайской модели реформирования экономики искусно соединены наиболее пригодные для транзитивных экономик западные концепции эволюционизма, неокейн­сианства и институционализма, а также взятые из советской практики принципы ре­форм А. Косыгина (1966—1970), рецепты венгерских реформ, в т. ч. периода Яноша Када­ра, и даже элементы НЭПа. И все это не просто «взято», но и по-своему переделано, скомбинировано и адаптировано к своей среде.

К тому же Китай демонстрирует превосходство «своего» рационализма перед ра­ционализмом Запада. Если западный (особенно американский) рационализм давно выродился в холодный и расчетливый утилитаризм ^l, то китайский рационализм от­дает теплом, а не холодом, и заменяет бездушный расчет игрой в поддавки с привле­чением противника на свою сторону с умением найти и использовать его слабинку, но при этом с недопущением «потери» им лица.

Своеобразный рационализм духа выявляется и в стремлении Китая к объедине­нию земель и к цельности страны. В Китае на ментальном и этногенетическом уров­не осознается, что распад страны на части — это неизбежное ее ослабление, а то и крушение. Причем неверно было бы считать, что там живут «одинаковые китайцы». Так же, как в Германии баварцы и пруссаки различаются в большей степени, чем ук­раинцы и русские, — так и в Китае житель Севера существенно отличен от южанина, от жителей Западного Китая и т. д. Более того, в аэропорту Шанхая с удивлением уз­наешь, что жители разных частей Китая даже не понимают языка друг друга, и поэ­тому объявление о вылете или прилете самолета делается на четырех (!) разных ки­тайских языках ^[3][4].

Существенную роль в реформаторских успехах Китая сыграла преемственность, также коренящаяся в конфуцианских ценностях. Согласно учению Конфуция, раз­рыв преемственности — это катастрофа для страны. И надо сказать, что в использо­вании этого принципа при переходе к рыночным отношениям Китай оказался вир­туозом. Ведь невозможно было даже предположить, что успех в реформах может быть достигнут при соединении «ежа с ужом», т. е. компартии с рынком.

И тут снова напрашивается сравнение: у нас ведь оснований для преемственности было куда больше, причем не по каким-то хуторским, а по высшей пробы крите­риям. Вспомним, что в недавнем прошлом наша страна была по модерным крите­риям развития экономики второй в мире, что она имела загубленную ныне первок­лассную науку; что Украина была чемпионом высоких технологий в рамках той стра­ны, которая имела свои наукограды, возникшие раньше «силиконовых долин» Сое­диненных Штатов и успешно соперничающие с «долинами» американскими; что мировое признание получили методология программно-целевого планирования (не путать с народнохозяйственными планами), а также впервые в мире созданные круп­ные народнохозяйственные комплексы. А чего стоила способность страны конструи­ровать и реализовывать крупные проекты, благодаря которым страна опередила даже США в ракетостроении, в выходе в космос и в ряде других направлений!

Не меньшую пользу, чем преемственность, принес Китаю конфуцианский принцип постепенности. Так, в Китае решительно отвергли навязываемую и этой стране шоковую терапию. Ту самую терапию по рецептам МВФ, которая из-за игно­рирования фактора постепенности в считанные недели обрушила то лучшее (в том числе высокотехнологичное, наукоемкое), что было в нашей стране. Для Китая же постепенность была незыблемой. Так, величайшее искусство постепенности проде­

монстрировал Китай при пятнадцатилетней адаптации экономики (а не только при переговорах, чем ограничились мы) к требованиям ВТО и т. д. А чего стоит с пози­ций постепенности взаимная гармонизация Китая и Гонконга. Перед этим искус­ством меркнет в общем-то благополучный опыт воссоединения двух Германий. Риск «неприживаемости» Гонконга к материковому Китаю был велик, но ситуация была сглажена выстраиванием механизмов постепенной взаимной адаптации через проект «одна страна — две системы».

Как отмечалось, ценностная специфика бывает и иной: она может предопреде­лять неудачи и провалы. О масштабах этих неудач (а они всегда выражают неадек­ватность соответствующих ценностей) наиболее обобщенно свидетельствует расту­щее расслоение стран на богатых и откровенно нищих. Так, если взять соотноше­ние доходов 20 % населения, являющегося богатым, к 20 % бедных, то это соотно­шение составляло: в 1960 г. — 30:1; в 1990 г. — 60:1; в 2000 г. — 90:1.

Как видим, разрыв между богатыми и бедными стремительно растет. А это как раз и означает, что растет число стран неконкурентоспособных, обреченных на прозябание. И в каждом случае в основе неудач лежат «неконкурентоспособные» ценности.

Несрабатывание тех или иных ценностей в качестве конкурентоспособных не всегда означает, что эти ценности плохие. Любые ценности культуры веками выраба­тывались как полезные. Иллюстрацией к этому являются, например, страны ислама. Причина экономичного отставания многих из этих стран — жесткое регулирование исламом, в особенности ортодоксальным, всех сторон жизни каждого мусульмани­на, что зачастую входит в противоречие с методами достижения рыночного успеха. Но сотни миллионов исповедующих ислам живут в согласии с его ценностями и их не заставишь жить иначе. Причем дорожат этим образом жизни не только мужчины, но и женщины, которые, как многим представляется, находятся в угнетенном сос­тоянии. Так, проведенный в апреле 2005 года в рамках ООН массовый опрос жен­щин-мусульманок, охвативший десятки мусульманских стран, засвидетельствовал нежелание этих представительниц слабого пола жить в иных (в том числе западных) ценностных координатах. И это при том, что по западным меркам из 36 стран с боль­шинством мусульманского населения 21 страна считается несвободной.

Но не стоит торопиться с выводами, причисляя граждан этих стран к категории несвободных. Мы, конечно, можем так считать, так считают и тамошние диссиден­ты, — но не основная масса населения. Скорее всего, мусульмане (в основной своей массе) несвободным считают население западных стран. Ведь критерии свободы и несвободы в разных мирах различны. Кстати, и за пределами мусульманских стран, в том числе в странах Запада, ислам сохраняет для мусульман свою привлекательность. Как отмечается в докладе по Проекту — 2000 Национального разведывательного Со­вета США, эти переселенцы, стремившиеся в процветающий Запад, верны тради­циям, а на западную культуру реагируют болезненно.

Преимущества ислама — в деятельной заботе о ближнем (заметим, что в Крыму нет ни одного беспризорного татарчонка), а также в духовных (а не коммерческих!) смыслах жизни и в критериях оценки личности, согласно которым духовно-религиоз­ная сторона жизни важнее коммерческого успеха. Богатство, конечно, ценится, но смысл существования (в отличие от Запада) к нему не сводится. И просветленный ни­щий странник, и образованный человек, и моджахед, готовый отдать жизнь за цен­ности ислама, пользуются куда большим авторитетом, чем богач, лишенный духовных ориентиров.

Особенность стран ислама состоит и в том, что в случаях плотного соприкосно­вения с вестернизацией, более того, с глобальной экспансией, — происходит уско­ренная эрозия мусульманских ценностей, что вызывает ответную реакцию в виде са­моизоляции и отторжения всего прозападного. Кстати, упомянутая выше позиция Дж. Сороса, согласно которой рыночной должна быть экономика, а не общес­тво, реализуется сполна именно в мире ислама.

Мировая практика свидетельствует и о том, что судьба ценностей того или иного типа бывает переменчивой. Ценности определенного этноса (или цивилизации) мо­гут в большей или меньшей степени отвечать вызовам эпохи; они могут и по чисто внутренним причинам то набирать силу и значимость, то, наоборот, — ослаблять энергию созидания и деградировать. Так, ценности конфуцианства не всегда были успешны и не всегда адекватны сложившейся ситуации. Например, это имело место в ситуациях, которые часто требовали отсутствующей у конфуцианства агрессивнос­ти. Победоносность ценностей резко менялась и в СССР. Как писал об этом в книге «Конец истории и последний человек» Френсис Фукуяма, «к 80-м годам большинство прогрессивных деятелей Европы и Америки уже не верили, что советский комму­низм — их будущее, как верили их предшественники...» ¹

Нынешний упадок ценностей Соединенных Штатов обусловлен не только их безудержной экспансией и ажиотажным потребительством; и не только утратой ам­биций (на что США претендовали) улучшать жизнь и ситуацию на планете, но и от­сутствием высоких смыслов, что проницательные наблюдатели заметили еще на заре существования этого государства. Так, выдающийся социолог А. де Таквиль, путе­шествуя по США в 30-х гг. XIX в., писал об этой стране: «первое, что поражает наб­людателя, — это множество людей, неустанно стремящихся к мелким суетным удо­вольствиям, которыми они перенасыщают свою жизнь. Каждый из них... чужд су­дьбе всех остальных...» ^[5][6]Ныне, в связи с эрозией когда-то мощных протестантских ценностей, Соединенные Штаты переживают кризис идентичности. И кризис этот может по ряду причин оказаться роковым.

Вернемся к тому, что США ныне проходят испытание комфортом. Добавим — еще и имперским всевластием.

Причем происходит это в историческую эпоху, когда западные традиции и веро­вания, подпитывающие ценности культуры и энергию созидания, все больше отми­рают и заменяются формализированными правилами. Между тем известно, что прочность духовным ценностям (а значит, и обществам) придают фундаментальные традиции, основанные на верованиях, а не предписываемых формальностях. И когда Запад, кичась традиционной для него демократией, слишком полагается на власть закона, он упускает из виду то обстоятельство, что важнейшие стороны жизни этими законами не регулируются. Законы, — и этим славен Запад, — дают большой прос­тор свободе. А вот содержательная наполняемость жизнедеятельности в условиях свободы — это уже прерогатива тех ценностей, которые производны от религиозных и иных традиций, выходящих за рамки и формальных законов, и демократии. Тради­ции же эти увядают.

Конечно, у стран евроатлантизма и сейчас есть чему поучиться, к примеру, тем правилам, которые непосредственно формируются в рамках рыночных отношений

под влиянием либерализма. Речь идет о честности в сделках, об обязательности и о многом другом. Однако тот же рынок из-за ажиотажной погони за прибылью однов­ременно подрывает столь важную для успеха религиозную пуританскую основу бы­лой жизни Запада. И вообще, победоносность западных ценностей и мощь духа оп­ределялись всегда не столько рынком, сколько протестантскими традициями, т. е. религией. Еще Адам Смит отмечал ограниченность мелких добродетелей, порождае­мых самим по себе рынком. Ведь сам рынок, культивируя всевластие денег, содей­ствует формированию ущербного и разнузданного поведенческого стереотипа.

Следует отметить, что во времена А. де Таквиля ценности протестантизма, обес­печивающие преуспевание и строгость морали, были еще прочны. Ныне же налицо не просто ослабление, но и патологическое перерождение ценностей евроатлантиз­ма, ведущее к опасной для страны всесторонней деградации. Так, хваленый запад­ный рационализм, не знавший конкурентов, перерождается в банальный утилита­ризм, превративший смысл жизни в погоню за деньгами и ажиотажное потребите­льство. Само же потребительство все больше зацикливается на погоне за наслажде­ниями, что ведет к бездуховности и к нравственному перерождению, включая такую составляющую, как психическое неблагополучие (особенно стрессы, опустошенность, чувство одиночества и тоски). В результате то, что раньше скреплялось протестан­тской этикой и пуританскими ценностями, пошло «вразнос».

Культ поведенческого раскрепощения, потакания стремлению к наслаждениям роковым образом уже сказался на базовых ценностях, в том числе на семье. Стало обычным, что семья строится не на долге и любви, а на голом расчете и члены семьи относятся к ней как к акционерному обществу, приносящему выгоду. С этих пози­ций типичным является уклонение родителей от воспитания детей и вообще от все­го, что требует жертв и поэтому считается иррациональным. Обратной стороной та­кого подхода является типичная для США отчужденность детей от родителей. К пос­ледствиям эгоистического гедонизма относятся растущие показатели распада семей и такие социальные патологии, как массовое потребление наркотиков, рост статис­тики нетрадиционных браков и многое другое, что свойственно именно разлагаю­щимся обществам. Даже такие, казалось бы, однозначно позитивные акции, как межрасовая толерантность или движение феминисток американцам удается изврати­ть до неузнаваемости и абсурда.

И все же, несмотря на ущербность, Запад усиленно проталкивает свои ценности в иные миры. И эта политика призвана облегчить экономическую экспансию, осу­ществляя которую, США, конечно же, наталкивались на препятствия. Чисто внешне эти сложности выглядели так: одни страны обобрать ничего не стоит; другие же «жи­вьем не даются» — в большей или меньшей степени сопротивляются. При этом За­пад, особенно США, насчет трудностей проникновения не заблуждались — они, как колонизаторы с многовековым опытом, уничтожавшие не только народы, но и (в са­мой Америке) целые цивилизации, знали, что упорство сопротивления, большее или меньшее, заключено в традициях и ценностях культуры. Поэтому мощнейшим ору­жием, наряду с дешевыми товарами, уничтожавшими местное производство, и под­купом элиты, всегда была так называемая вестернизация, то есть нейтрализация соп­ротивления путем приобщения народов незападных стран к ценностям западной ку­льтуры. В эпоху информатизации к этому инструментарию добавилась умелая обра­ботка сознания аборигенов манипулятивными технологиями.

Вестернизация, а с ней и манипулятивная информатизация на новом витке гло­бализации решали не только тактические задачи, но и задачи долгосрочные, т. е. стратегические. Ведь речь шла о доминировании (как казалось) на века и о тота­льном овладении быстро убывающими ресурсами планеты. С целью решения этих поистине глобальных задач Запад стал усиленно проталкивать в планетарном мас­штабе проект унификации социальных регуляторов и культурных ценностных основ жизни всех обществ вне зависимости от того, какова цивилизационная специфика у той или иной страны. Западные ценности при этом стали выдаваться пораженным гордыней Западом за общечеловеческие. Во внимание не принимался ни сложив­шийся, устраивающий народ уклад жизни, ни традиции, пережившие (в отличие от западных!) тысячелетия, ни недостаточная для воцарения демократии западного ти­па ступень экономической и социальной зрелости. При этом изощренным и этичес­ки изуверским способом навязывания ценностей вестернизации становилось не сто­лько насилие (хотя и без него не обходилось), сколько навязывание «подопытным» народам мнения, что жизнь вне ценностей, приносимых Западом, не только убога, но и позорна; что за бортом западных ценностей находятся чуть ли не человеческие отбросы; что субъект, сопротивляющийся этим переменам, — заведомый ретрог­рад, независимо от того, отдельный ли это человек или целый народ. Здесь следует согласиться с мнением Ивана Дзюбы, что навязывание Западом своего образа жизни «есть высшая мера принуждения, когда сопротивление становится не только бес­смысленным, но и аморальным, почти преступным» ¹.

Как видим, полагаясь на свое беспрецедентное информационное доминирова­ние, Запад придал процессу навязывания своих ценностей почти неотвратимый ха­рактер.

Но даже в этой, крайне невыгодной для незападных стран, ситуации США тер­пели поражение, а победоносными оказывались, как казалось, вопреки всему, —- иные миры. И источники поражения Запада заключались уже не только в его неспо­собности подымать экономику планеты, но и во всплеске энергетики народов стран, переживающих цивилизационно-ценностный ренессанс, а с ним и мощный эконо­мический подъем. Так что именно традиции незападного мира, как бы Запад на них не обрушивался, выявили энергетическое превосходство перед искусственно навя­зываемыми, отторгаемыми правилами, которые для других миров были чуждыми и формальными. И если где-то эти формальные правила прижились, то произошло это лишь там, где они сомкнулись с традициями.

Внешнеэкономическая экспансия, осуществляемая Соединенными Штатами, уже на раннем этапе глобализации вызывала сопротивление. Причем уже тогда это сопротивление выливалось в протесты против навязывания Западом своих ценнос­тей. И зачастую именно это обстоятельство становилось главным раздражителем и даже источником сопротивления народов, отстаивающих и свой экономический суверенитет, и право самим решать, как им жить. Со временем эти процессы усили­вались. И успех незападных цивилизаций определялся именно тем, что у них (на Востоке) традиции (в отличие от Запада) доминируют над формальными правилами.

Характерно, что сам механизм сопротивления экспансии США нес на себе в каждом успешном случае отчетливо выраженную культурноценностную печать. Так, Китай действовал согласно конфуцианским ценностям и традиционно не столько

'День. — 2006. — 12 июля.

побеждал, сколько переигрывал Запад по правилам восточной борьбы, когда, по ана­логии с охотой на тигра, охотник подлавливает момент, пока зверь зазевался и поте­рял бдительность. Однако переиграв соперника, игрок в лице Китая делает все воз­можное, чтобы проигравший «не потерял» при этом лицо.

Иначе — наступательно и агрессивно — ведут себя, реагируя на экспансию США, народы, исповедующие ислам. Само возрождение исламского фундамента­лизма было непосредственной реакцией на поражение стран ислама в сферах эконо­мики и благосостояния.

Истоки этого поражения тоже производны от культуры — от того, что ортодок­сальный ислам накидывает своеобразную узду на рыночные отношения и это выра­жается, как ранее отмечалось, в регулировании религиозными предписаниями всех сторон публичной и частной жизни мирянина. Но в ходе реакции на поражение в сфере экономики религия народов ислама оказывается настолько действенной, что виновником провала в глазах верующих оказываются не религиозные предписания (они в их глазах священны!), а главная цитадель «неверных» — евроатлантический Запад. И борьба ведется с Западом уже не по экономическим направлениям, а на почве отстаивания культурных ценностей и традиций, которые стремится «укороти­ть» Запад. Именно на ценностной основе возникло радикальное всемирное движе­ние «Новый халифат», бросающее вызов ценностям и нормам жизни стран Запада. Итогом этого вызова, как ни странно на первый взгляд, явилось не только ужесточе­ние борьбы с террористами, но и нечто прямо противоположное — рост популярнос­ти на Западе ценностей ислама.

В перспективе блокируют успех Запада и те перемены, происходящие в самой глобалистской модели, которые дают повод говорить о неизбежности обновления парадигмы прогресса. Самое важное состоит в том, что переход глобальных прио­ритетов в зону влияния азиатов может оказаться спасительным для планеты в кон­тексте экономии убывающих ресурсов и предотвращения экологической катас­трофы.

И тут снова в качестве обнадеживающих обстоятельств ссылаемся на культур­ные традиции Востока и соответствующие ценности. Именно Востоку, в отличие от Запада, свойственны и гармоничные отношения с природой, и умеренность в потре­бительстве — благодаря компенсаторам таким, как духовность. При этом ускорите­лем замены западной парадигмы прогресса, в конечном счете, явится то обстояте­льство, что Запад с его безудержной потребительской экспансией не может не разру­шать жизнь на планете.

Не исключено, что перемены в концепции и практике прогресса существенно повлияют и на ценности Запада. Так, скорее всего явление обновляемого прогресса раздвинет и разблокирует схему нынешнего понимания демократии, как феномена сугубо западного. Причем перемены могут затронуть и саму западную демократию, которая становится хрупкой. Недавний конфликт, спровоцированный карикатурами на мусульманские святыни, показал, что демократия в такого рода случаях становит­ся перед выбором между урезанием свободы и эскалацией конфликта на религиоз­ной почве. В дальнейшем демократия западного типа может не пройти испытание на прочность и в связи с захлестыванием США и стран Евросоюза мигрантскими пото­ками. Ислам может даже разрушить демократические ценности в пределах прос­транств Евросоюза, что будет вызовом для западной модели демократии повсемес­тно. Опасность тут и демографическая, и связанная с тем, что ислам призывает со

своих позиций обуздать тот американский экспансионизм, который в ряде своих проявлений губителен для человечества.

Нет, однако, сомнений, что к деформациям западной демократии, даже при худ­шем варианте этого процесса, дело не сведется. Демократические ценности — цен­ности общечеловеческие. И каждая цивилизация уже сейчас имеет свои представле­ния и свои традиции демократии. Поскольку же, к примеру, конфуцианский и буд­дистский Восток существенно отличается от Запада своей толерантностью, то в чем-то главном он и сейчас более демократичен. Далее, если то, что исповедуется, к примеру, в Иране, где религиозные иерархии контролируются общиной, Запад в си­лу своей нетерпимости не воспринимает, то точно так население Ирана не воспри­нимает многие последствия западной демократии. По-видимому, само замещение американизированной модели глобализации иной — азиатской моделью — даст им­пульс свойственной Востоку толерантности, а значит, свободе выбора той или иной модели демократии каждой из цивилизаций. Ведь азиаты в этом отношении являют­ся терпимыми. Лидерам Китая, скажем, в голову не придут мысли о предъявлении требований к США отречься от своей приверженности к западной модели демокра­тии, даже в ситуации, когда китайская демократия станет вполне зрелой.

Сомнений нет: евроатлантическая демократия по общечеловеческим критериям является наиболее развитой. Но дело ведь не только в развитости, и не только в об­щих принципах, но и в специфике тех или иных цивилизационных ценностей. Что же касается выбора именно западной демократии, то это еще и проблема высокой развитости склонного к ней общества. Ведь и американская демократия, пока об­щество не достигло стадии высокого развития и благополучия, имела шокирующие изъяны: чего стоит рабство, которое в XX в. везде было изжито, кроме США; или еще недавнее нетерпимое отношение к неграм, — в 30-х годах XX столетия. С другой сто­роны — налицо современные ужасающие примеры калечения ранее вполне упорядо­ченных, хоть и незрелых обществ, посредством искусственного насаждения демокра­тии западного типа. Речь идет, например, об обществах с племенными традициями в Африке, жизнь которых после пришествия западной демократии превратилась в кошмар. Тотальная коррупция и многомиллионные жертвы — такова цена навязан­ной «демократизации» на этом континенте.

Конечно, сейчас трудно предвосхитить то, что произойдет в будущем. Возмож­ный вариант — реализация самобытных проектов и моделей демократизации в Индии и Китае. Индия и сейчас к демократии, рассматриваемой с общечеловеческих позиций, адаптирована. А Китай, склонный к нахождению (во всем) третьего пути, может «изобрести» азиатский путь к демократии, синтезирующий восточные и за­падные ценности. Демократизация в этих и в других незападных мирах может со­действовать и внедрению демократических западных ценностей, но при условии ненавязчивости, поэтапности и адаптирования их к специфике традиций «прини­мающей» страны незападной цивилизации.

В свете процессов ценностной (с позиции культуры) конкуренции, разверты­вающихся на глобальном уровне, необходимо оценить и ситуацию в Украине.

В Украине деградация духа и ценностей приобрела форму отката от линий прог­ресса, т. е. форму реверса. Реверсное движение страны, проявившееся в ее перифе- ризации, а также в примитивизации и деградации экономики, коснулось многих наиболее важных сторон жизни общества. Самое, казалось бы, необъяснимое — это равнодушное «спускание в мусорный люк», или (в лучшем случае) сбыт за бесценок

за границу наиболее ценного — т. е. мировых достижений науки и технологического прогресса. С этим смыкаются шокирующая деиндустриализация, вымирание и за­пустение села, деградация когда-то высококвалифицированных научных и инженер­но-конструкторских кадров, примитивизация культуры... Регрессия охватила и даже пронизала и социальные процессы, что проявилось в чрезмерном, чреватом кон­фликтами разрыве в уровне и образе жизни богатых и бедных. Так, децильные коэф­фициенты, — т. е. доли 10 % самых богатых и 10 % самых бедных в Украине — сос­тавляет 29 раз, тогда как в Чехии — 5,2 раза, в Японии — 4,5 раза, Германии — 7,2 ра­за и т. д. Известный политолог, представляющий Центр Карнеги, — Андерс Ослунд обозначил все происходящее в Украине как «транзит страны в средневековье» ^l.

Общим итогом такого дрейфа стало неизбежное в таких случаях крушение духа, вялость созидательной энергии, демографическая катастрофа и массовое бегство из страны энергичной и талантливой молодежи. Как выразился один публицист: «стра­на вымирает и разбегается». И вполне ожидаемым в реверсной ситуации явилось за­фиксированное социологами упадническое настроение жителей Украины. Так, 80 % населения испытывает повышенную тревогу и неудовлетворенность происходящим в стране. А по итогам опроса, проведенного Ю. Левадой в СНГ, жители Украины ока­зались самыми большими пессимистами. Так, в Украине лишь 2 % заявили, что они будут жить значительно лучше, и 12 % — несколько лучше; тогда как в Казахстане эти показатели составили соответственно 11 % и 39 %; в Беларуси — 3 % и 24 %; в России —3 % и 19 % ^[7][8]. О крайнем пессимизме свидетельствуют и данные опроса ООН населения 178 стран. При ответе на вопрос: «Насколько Вы счастливы?» ук­раинцы оказались на 174 месте; хуже дела обстоят лишь в четырех африканских стра­нах, терпящих гуманитарную катастрофу (сообщение телеканала «Интер» от 11 июля 2006 г.).

Как видим, итоги столь обнадеживающего поначалу суверенного существования Украины оказались неутешительными. И это заставляет искать причины произошед­шего, причем не в области материи, а в сфере духа.

Обращаясь же к истокам провала в сфере духа, необходимо, как и в остальных анализируемых случаях, апеллировать к ценностям культуры — т. е. к области тради­ций, мифов, привычек, поведенческих стереотипов и предпочтений. Но сначала, для убедительности сопоставлений, обратимся к наиболее рельефным признакам того, что делает успешными страны, находящиеся в переходном состоянии.

Как отмечал Л. Толстой, все счастливые семьи счастливы одинаково и лишь несчастные несчастливы по-разному. Мне кажется, что то же самое можно сказать и о странах. Действительно, основные черты поведенческих стереотипов успешных стран во многом одинаковы. Причем независимо — Восток это или Запад. Так, труд­но, а то и почти невозможно найти в мире успешную страну, которая бы в период стартового развития не опиралась на аскетизм (или крайне умеренное потребление), причем, подчеркиваю, всех слоев населения. Все это имело место и в странах после­военной Западной Европы, и в Японии, Южной Корее или Китае. Далее, все страны, добившиеся успеха, имели рациональный тип поведения, бережно относились к нас­ледию прошлого, были сторонниками научно-технического прогресса, а также дол­госрочного стратегического планирования и проектирования. Во всех случаях в ус­

пешных экономиках, особенно посттоталитарных (будь то Германия, Япония, Юж­ная Корея или Китай), на старте доминирующей была роль государства. Причины этого — в неполноценности раннего, лишь создаваемого, рынка и в необходимости компенсации возникающего регулятивного вакуума сильным государством. Значе­ние в этом же контексте имеет и отсутствие на первых порах стабильного законода­тельства из-за переходных перемен.

Обычно — и в послевоенной Европе, и в америкоориентированной Азии — идеальным считался мягкий авторитарный режим. Недаром такие «матерые» сторон­ники рынка, как Дж. Сорос, 3. Бжезинский и Г. Киссинжер считали, что в посттота­литарных странах (имелись в виду республики бывшего СССР) сначала должен быть сформирован полноценный рынок, и лишь затем — демократия (а не наоборот, как у нас). Кстати, и такой убежденный сторонник капитализма, как Френсис Фукуяма, упоминавшийся выше, неоднократно возвращается к вопросу о том, что в развиваю­щихся и переходных экономиках в ситуациях, когда приоритетным является эконо­мический рост, авторитарные режимы поначалу предпочтительнее ^[9].

Украина же оказалась в патовой ситуации: от авторитаризма она сразу отошла, а к либеральной демократии, т. е. власти закона, даже не подошла. Поэтому сам рост украинской экономики, даже в наиболее успешные периоды (2003—2004 гг.), был неполноценен: ведь даже при самых высоких темпах из-за низкотехнологичности и деградации производства Украина продолжала отставать по критериям успешности от более развитых стран; и так было даже тогда, когда их темп роста был в 2—3 раза ниже нашего.

Так в чем же дело: почему закономерности развития были реализованы в Украи­не шиворот-навыворот?

Причина — не какие-то коварные враги, а мы сами: наш поведенческий стерео­тип, замешанный на удивительно непродуктивных, ущербных именно для этого пе­риода ценностях.

Начну с позитивного, с того, что украинский этнос (в отличие, скажем, от рус­ского) — это этнос жизнелюбов. Недаром А. С. Пушкин, обладавший даром пророка, в стихотворении «Скребницей чистил он коня» охарактеризовал Киев как город, где «валятся сами в рот галушки»... Всеми цветами радуги расцветил украинский быт и жизнелюбивый характер украинцев и великий Н. В. Гоголь. Оптимистами — в нор­мальных условиях — делает украинцев и склонность к бытовизму, и к предпочтению (сравйительно с русскими) малоформатных дел.

Если же идет домка жизнеустройства общества, которое себя изжило, то тут ук­раинцев, как и русских, охватывает историческое нетерпение и иррациональный ни­гилизм. Под нож истории идет и отжившее, и ценное; причем последнее, в первую очередь, из-за непригодности для сиюминутной пользы. Иррациональность, и без того присущая восточным славянам, принимает при расставании с изжившим себя (а для многих ненавистным) прошлым гротескные формы. И если русские, склонные к авторитаризму, «утихомириваются» с приходом к власти сильного лидера, то в Украине само стремление заполучить такого лидера, как правило, отсутствует. Здесь дает о себе знать принцип: «два украинца — три гетмана».

Как нация гедонистическая, склонная к бытоустройству и получению сиюми­нутного потребительского результата, украинцы легче всего расстаются со всем тем,

что требует «затягивания пояса» во имя лучшего будущего. Отсюда интуитивная неп­риязнь (и верхов, и низов) и к выстраиванию долгосрочных приоритетов, и к науч­но-техническому прогрессу, который тоже требует жертв, ибо эффект его обычно бывает отложенным во времени.

Конечно, источники наших неудач не просто в склонности к иррационализму и гедонизму, айв куда более сложной поведенческой мозаике, отражающей глубин­ные пласты этногенеза, а также реакцию на смену координат при крахе СССР.

Естественным для народа с его гедонистическим настроем и культом быта было желание пожить для себя, предав забвению грандиозные планы советского прошлого, а равно и пережитые страдания. Причем пожить в свое удовольствие хотелось не ког­да-то, а немедленно. Это рациональные финны и южнокорейцы, японцы, разрознен­ные войной немцы, а также приученные быть аскетами китайцы могли, скрепя сер­дце, перетерпеть трудности в ожидании лучшего будущего. Важно и то, что там готов­ность к аскетизму демонстрировала и элита, а не только широкие массы. Мы же, склонные к шараханью от одной крайности к другой, а к тому же падкие на соблаз­няющие нас рыночно-либеральные мифы, — бросились без разбора крушить прош­лое. Включая, к сожалению, и научно-технические достижения.

Доверие к мифам, рассчитанным на усиление радикализма, дало импульс еще и иждивенчеству. Раз рынок, согласно мифам, сам все сделает, то нечего рационали­зировать экономику, пыхтеть над сложными проектами. Ведь обещали же поставлен­ные у руля реформаторы, что Украина вот-вот станет Францией. На этом фоне прежний, навязанный советской системой культ прогресса буквально в одночасье сменился культом скатерти-самобранки: сначала в виде чудо-рынка, а затем — на­дежд на немедленное вступление в ЕС. При этом главной эмблемой иждивенчества стало приводившее всех в восторг высказывание насчет того, что мы не будем, про­водя реформы, «изобретать свой велосипед». И это произносилось тогда, когда уже было известно, что каждая из стран, добившаяся реформаторского успеха, а тем бо­лее — «экономического чуда», непременно изобретала свой, адаптированный к си­туации, а то и заново изобретенный «реформаторский велосипед».

Характерной чертой нашего поведенческого стереотипа стала еще и бутафор- ность. Черту эту, как свойственную украинскому национализму начала XX века, упо­мянул еще писатель В. Т. Короленко. Все было бы ничего, но новосозданное убежде­ние в том, что мы — европейцы, и уже только поэтому триумф наш неизбежен, убаю­кивало и гасило энергию созидания, т. е. работало на то же иждивенчество.

Конечно, мысли о том, за счет чего нас вскоре посетит экономическое чудо, время от времени возникали в правительстве и в СМИ. Однако упор и в этом случае делался на скатерть-самобранку — на наш поэтизируемый чернозем, на доставшиеся от прошлого кадры, на наш транзитивный статус...

В условиях, когда страною овладел культ иждивенчества, когда она напрочь по всем параметрам отреклась от прогресса, главнейшим смыслом бытия стало потре­бительство, ориентированное на разворовывание или же просто на растаскивание страны. О всенародном характере этих процессов свидетельствует то, что наряду с коррупционными действиями массовым было и безобидное, сугубо бытовое, но все­народное по масштабу «раскулачивание» страны. Типичным в этом отношении был призыв нынешнего лидера страны, а тогда премьера — В. А. Ющенко — к скорейшей ликвидации колхозов. От этого призыва веяло романтикой эпохи Октябрьской рево­люции. «Кто хочет видеть последний колхоз, — вещал лидер с восторгом, — спешите,

поскольку через неделю колхозов не будет!» А между тем в других постсоциалисти­ческих странах — Чехии, Словакии или ГДР — хозяйства типа колхозов подвергли коммерциализации и тем самым обеспечили процветающее (а не гибнущее, как у нас) сельское хозяйство.

Конечно, не всем растаскивание и разворовывание позволило обогатиться. Низам, в отличие от верхов, мало что досталось. Но это не означает, что верхи и низы исповедовали разные ценности. Нет, это не так: в создавшейся ситуации все были одинаковы. Отличие состояло лишь в том, что в поработившей всех атмос­фере стяжательства одним удалось «долезть» до верхов, а другим — нет. Разнуз­данное потребительство власть имущих отнюдь не осуждалось как безнравствен­ное. Скорее считалось, что им повезло. Будь общественное мнение другим, тогда, возможно, могло бы произойти какое-то расслоение политиков на «чистых» и «нечистых», т. е. на моральных и аморальных. Но в той всепоглощающей атмос­фере разграбления и стяжательства, которая сложилась в стране, мораль осталась лишь в арсенале политических и других демагогов, добивавшихся обогащения этим, наиболее циничным, путем.

Ясно, что все произошедшее унижало рядового гражданина, дискредитировало его в собственных глазах. И, как это ни странно, подобный статус рядового украинца наиболее адекватно выразил президент В. А. Ющенко, назвав граждан страны «мале­нькими украинцами». Не думаю, что в этом проявилась спесь высокопоставленного чиновника; скорее, быть может, на уровне подсознания выявилось его собственное мироощущение. Так что вместо надежд на горьковское «Человек — это звучит гор­до!», мы все ощутили себя, при всей распахнувшей свои врата свободе, «маленькими украинцами».

Обозначенные черты поведенческого стереотипа, производные от ценностных реалий современной Украины, не могут обеспечить экономике страны глобальную конкурентоспособность. Тем более, что ко всем негативным факторам, снижающим ценностную энергетику, в последние два с лишним года добавился раскол страны на Восток — Юг и Центр — Запад. Раскололась страна, как известно, по критериям эт­носоциальным и интеграционновекторным, причем немалую роль здесь сыграли «оранжевые лидеры». То, что ранее было малозаметным и выглядело лишь как этно- бытовые предпочтения, обернулось взаимной враждой и ценностным противостоя­нием. Так, русскоговорящий Восток и Юг, не претендовавший ранее на узаконен­ный статус русского языка, демонстративно пошел на это. И было ясно, что причи­на — не сам по себе язык, а реакция на спровоцированную политиками обоих лаге­рей и ожесточающую обе стороны агрессивную языковую полемику. В итоге и с той, и с другой стороны посыпались упреки в нетерпимости и сепаратизме.

Сомнений нет, раскол страны дополнительно ослабил энергетику созидания, а равно и шанс на подлинную демократию. Выводы о неполноценности страны, раско­лотой надвое, сделали и выдающиеся мыслители Запада. Так, С. Хантингтон, автор бестселлера «Столкновение цивилизаций», отметил: «Я бы характеризовал Украину, как разделенную страну с неопределенной идентичностью...» ¹А Френсис Фукуяма был еще откровеннее, он сказал, что «для обществ, резко расколотых,... демократия может оказаться формулой бессилия и застоя» ^[10][11]И еще: «... демократия вряд ли воз­никнет в стране, где национализм настолько велик, что... нет общего ощущения на­ции...» ¹

Возникает естественный вопрос: могут ли ценности, не очень благоприятные для рывка в будущее, трансформироваться в лучшую сторону? Да, конечно могут. Если же говорить об украинцах и о русских, то эти два талантливых народа при взаи­модействии, благодаря своему взаимодополнению, могут дать поистине взрывной созидательный эффект.

Мир всегда менялся, но лишь сейчас перемены происходят невиданно масштаб­но, стремительно и с непрерывным ускорением. Речь идет не только об опаснейших для человечества тектонических природных сдвигах, но и о смене цивилизационной модели развития в пределах планеты. А также, скорее всего, о цели и степени прием­лемости такого явления, как прогресс.

Великие мыслители давно задумывались над прогрессом с позиций не только оптимизма, но и пессимистической предусмотрительности. Как правило, они счита­ли важным не полагаться в сфере прогресса на стихийность, а так или иначе регули­ровать процессы, воплощающие прогресс. Причем особенно это касалось послед­ствий индустриальной (т. е. технико-технологической) стороны прогресса. Так, К. Маркс в своих рассуждениях о науке как непосредственной производительной си­ле главный упор делал на «реконструкцию» расширяющегося свободного времени как пространства свободного и всестороннего развития личности; Н. Бердяев и А. Тойнби считали важным обуздывать научно-технический прогресс в его негативных (для со­циальных процессов) проявлениях. Особенно щедрым на суждения о судьбах прог­ресса является наше время. Выходит так, что именно сейчас, в условиях, казалось бы, невиданного ранее нарастания власти человека над природными и рукотворны­ми процессами, последствия прогресса стали угрозой для самого существования че­ловечества.

Впрочем, если вести речь о судьбах мирового сообщества, то здесь однозначно признается лишь катастрофизм бедных стран, составляющих большинство (2/3) че­ловечества. Когда же речь заходит о преуспевающем и доминирующем в мире Запа­де, то здесь странным образом уживаются выводы прямо противоположные. С одной стороны (это мнение преобладает), аксиомой считается, что Запад, идущий во главе прогресса (и технологического и социального), — это воплощенная мечта человечес­тва, т. е. тот уровень жизненного комфорта и та система ценностей, на которые дол­жны равняться и к которым будут подтягиваться остальные миры. Так, подобно то­му, как советские пропагандисты заявляли о неизбежности общего светлого будуще­го в виде коммунизма, — ныне западные авторитеты вроде Ф. Фукуямы провозгла­шают венцом прогресса всего человечества западный образ жизни и, соответственно, западную систему ценностей в виде либеральной демократии. С другой же стороны, диссонансом в общем хоре благовещания звучат (в том числе на Западе) не просто пессимистические, но и чуть ли не похоронные нотки по части ближайшего будуще­го стран Запада. Чего, например, в этом отношении стоит само название книги аме­риканца Дж. Бьюкенена «Смерть Запада».

Возникает вопрос: где же истина? Парадокс состоит в том, что истина — и с од­ной, и с другой стороны.

Сейчас уже осознается, что изобилие и бытовой комфорт, характерные для За­пада, а также его (Запада) доминирующая в мире мощь и подминающая сила все бо­льше ударяют бумерангом по устоям его самого. Так, именно сейчас все более остро дает о себе знать нависшая над Западом угроза этносоциального перерождения, свя­занная с заполнением западных стран потоками мигрантов. Подобное перерождение (и это тоже известно) отнюдь не сводится к смешению народов и рас, что в общем могло бы обернуться и оздоровлением Запада. Речь идет о другом — об угрозе реван­ша переселенцев из опущенных Западом миров и о нарастающем накале этносоциа­льных противоречий, неразрешимых в рамках нынешней модели развития Запада. И, главное, о высокой вероятности предстоящей замены столь чтимых нами запад­ных ценностей системой ценностей иных, незападных, миров.

Тезис о своеобразном реванше раздавленного Западом третьего мира и, особен­но, — Ислама достаточно осознан. Именно с этих позиций все чаще сейчас трактует­ся не только перспектива этноцивилизационного перерождения евроатлантизма, но и феномен терроризма.

Однако вместе с тем вне поля зрения общественности остается такой источник подрыва основ западной цивилизации, как его (западного мира) феноменальный со­циально-бытовой успех. А между тем именно успех, достигнутый в сфере бытового и социального обустройства, есть главный источник грядущих, а отчасти и нынешних деформаций, предопределяющих схождение евроатлантизма с исторической арены.

Высказав подобное суждение, я вполне могу натолкнуться на недоумение и не­понимание. Поэтому считаю нужным сделать небольшой исторический экскурс.

Начну с того, что вся история человечества подтверждает вроде бы парадокса­льный вывод: народы намного лучше переносят трагедии и тяжкие испытания, чем высший жизненный комфорт. Известно ведь, что промышленно-торговое, а также политическое и военное доминирование в мире Великобритании и других стран За­падной Европы было теснейшим образом связано с кровавыми и опустошите­льными религиозными войнами XVI—XVII вв. Именно готовность огромных масс принять смерть на кострах и в битвах за веру содействовала «выплавке» тех уника­льных протестантских ценностей, которые сделали Запад локомотивом индустриа­льных и социальных перемен в масштабе планеты. Далее, без войны за освобождение и гражданской войны не было бы столь успешных Соединенных Штатов, а без стра­даний и трагедий, замешанных на энтузиазме, лапотная Россия не стала бы второй по значимости в мире индустриальной державой в облике СССР. С другой стороны, именно достижение в разные исторические эпохи той или иной великой державой пика благополучия и всевластия неизбежно оборачивалось разложением и деграда­цией с последующим схождением ее с исторической арены. Примеров здесь не счес­ть, а самые убедительные — Греция и Древний Рим.

Признаков деградации народов и стран, достигших доминирующего в мире ус­пеха, много. И они во многом похожи, хоть и происходили в разные эпохи. Здесь и замена высоких ценностей потребительством, и перекладывание «грязных» работ на инородцев, и подмена высокого искусства попсой, и учащающиеся случаи распада семей, осложняющиеся массовыми сексуальными извращениями, и многое другое. Но главное клеймо, навешиваемое на сходящую с арены нацию (или цивилиза­цию), — это истощение демографического ресурса. А это явление интегральное. Оно системно впитывает, наряду с падением рождаемости, также витальную слабость, потерю склонности к экспансии, отсутствие мощных лидеров, гипертрофированное

следование изощренной моде, замену естественных радостей жизни искусственными массовыми шоу и т. д. И главное — демографически ущербные этносы теряют ос­мысленную ценностную перспективу.

В конечном же счете неотвратимым в такой ситуации является ускоренное вы­теснение вчерашними «варварами» с арены (то ли страновой, то ли планетарной) тех титульных этносов, которые вчера еще казались «варварам» недосягаемыми.

В нынешнюю эпоху очередной (в историческом контексте) жертвой собствен­ного триумфа — как бытового, так и социального, становится возвышающийся над планетой Запад. И именно потому, что роковая для евроатлантизма деградация происходит пока на фоне нарастающего триумфа, Запад продолжает выступать в ро­ли современного «Вечного Рима». Происходящее напоминает процесс подтачивания волнами моря обреченной на падение скалы. Ведь даже за мгновение до своего кру­шения скала кажется вечной... Но так кажется лишь поверхностному наблюдателю, а не тому, кто ведает береговой безопасностью. То же самое и в случае с Западом. Про­шедшая в 2004 г. в рамках ООН конференция по проблемам демографии поставила Западу диагноз: «Евроатлантическая раса исчерпала свою цивилизационную мис­сию, она уходит. Наступает эпоха Азии».

Обозначенная конференцией (и не только ею) смена эпох по всем признакам будет сопровождаться тектоническими разломами и катастрофическими послед­ствиями. Положение усугубляется тем, что в отличие от соперничества СССР и США нынешняя конкуренция противостоящих миров происходит в рамках несов­местимых культурно-цивилизационных парадигм. И если, скажем, наплыв славян (русских, украинцев, поляков и др.) в благополучные страны Запада особых опас­ностей не таит, то массовый приток, к примеру, арабов является вызовом всему ук­ладу жизни Запада. И всем понятно, что первая вспышка насилия в странах Евро­пы, инициируемая исламскими экстремистами, — это, скорее всего, лишь искра грядущего пожара. То самое просматривается в Соединенных Штатах. Ведь в Кали­форнии и в ряде других крупнейших штатов не только угасает характерная для США система ценностей, но и сам английский язык «выходит из моды». А к этому добавляются казусы (как это произошло в Лос-Анджелесе), когда во время футбо­льного матча эмигранты из Мексики не допустили ни исполнения американского гимна, ни подъема флага США. Характерно и симптоматично, что в этих ситуациях сила Запада, заложенная институтами демократии, неизбежно оборачивается бес­силием. И вовсе не ясно, выдержит ли западная демократия в той или иной стране удар очередной волны экстремизма. Ведь само упорное выдерживание традицион­ной западной политкорректности и соблюдение прав меньшинств могут лишь про­воцировать экстремизм, т. к. будут трактоваться как беспомощность. И это может существенно ускорить слом западной цивилизационной модели. Получится так, что лишенный боевитости, вялый и духовно опустошенный, пресыщенный ком­фортом евроатлантический мегаэтнос окажется для агрессивных представителей иных миров легкой наживой.

Главное же заключается в том, что противостоящие Западу миры — это миры восходящие, а преграды, встающие на их экспансионистском пути, лишь усиливают их мощь. Они — как птица, которая набирает силу, взлетая против ветра.

Конечно, процессы межцивилизационного взаимодействия могли бы и не быть катастрофичными. Более того, у человечества с учетом возможностей подтягивания слабых к сильным был шанс встать на путь достаточно гармоничного межцивилиза­

ционного синтеза. Тем более, что каждая система цивилизационных ценностей имеет свои преимущества; и эффект взаимодополняемости, а равно и взаимообога- щения мог быть реализован в рамках добрососедства и доброжелательности. И было время, когда достижению подобного результата способствовало ускоренное нара­щивание человечеством производственного потенциала и рост изобилия товаров и услуг.

Однако шансы на развертывание планетарных событий в этом направлении ста­ли стремительно уменьшаться, а затем и вовсе исчезли — примерно с 1980-х годов.

Во-первых, рухнул двухполюсный мир, в рамках которого шла мощная, весьма щедрая поддержка странами-лидерами (США и СССР) своих сторонников. Ведь зо­ны влияния СССР и США были в те времена примерно равными, и сам фактор со­перничества, распространяемого практически на всю планету, содействовал наращи­ванию потенциала всех миров, а значит, и подтягиванию стран третьего мира к ми­рам более развитым. С распадом и крахом СССР, а значит и с исчезновением для США опасного соперника спонсорские «подаяния» для третьего мира заметно исто­щились; разрыв между мировым авангардом и периферией уже по этой причине стал увеличиваться, что дало свои многовекторные негативные последствия.

Во-вторых, сам фактор однополюсности вполне логично вскоре обернулся всев­ластием США, и это обстоятельство (о чем, кстати, предупреждал Г. Киссинжера его друг Г. Арбатов) все в большей степени становилось не только победоносным, но и роковым для этой наиболее мощной страны на планете. Замысел унифицировать мир по своим лекалам, повсюду насаждать ценности в виде либерализма и демокра­тии трактовался Соединенными Штатами как богоугодная миссия. Однако надо по­быть в чужой шкуре (в шкуре отсталых и неразвитых стран), чтобы понять, что цен­ности высокого порядка есть привилегия благополучных стран; что до высоких за­падных стандартов надо годы дозревать и что в странах периферийных, неподготов­ленных для таких трансформаций, срочно внедряемый прозападный либерализм, как и внезапная демократия, оборачиваются тотальной продажностью, мафиозным растлением и ускоренной социальной деградацией. Либерализм в этих случаях озна­чает преждевременную и неподготовленную открытость, а значит, и закрепление за страной статуса сырьевого придатка. Демократия же, замешанная на скупке голосов и насилии, лишь узаконивает власть тиранов вроде Саддама Хусейна. Как след­ствие — потоки мигрантов, оккупирующих западный мир, что вполне можно тракто­вать как дары данайцев.

В-третьих, на все отмеченные обстоятельства наложился фактор глобализации, существенно усугубляющий катастрофичные последствия «прогрессивных» перемен.

Глобализация не только возвела в степень конкурентное превосходство высо­коразвитых стран по отношению к странам слаборазвитым; она также сформиро­вала механизмы (своего рода насосы) многоканальной перекачки ресурсов и ка­питала отсталых стран в «закрома» преуспевающего (в основном пока что запад­ного) мира.

О роковых последствиях действия этого перекачивающего насоса обобщенно свидетельствуют показатели углубляющегося разрыва в уровнях развития стран раз­ных миров. Так, если сопоставить в динамике соотношения (по показателю ВВП на душу населения) стран передовых и наиболее отсталых (обе группы по 20 % к массе), то результаты выглядят следующим образом: соотношение тех и других в 1960 г. сос­

тавляло 30:1; в 1990 г. — 60:1; в 1999 г. — 90:1. Как видим, разрыв не просто растет; одних от других отделяет уже пропасть.

Отметим и то обстоятельство, что глобализация за короткое время своего сущес­твования напрочь лишила отсталый третий мир шансов догоняющего развития. На пути стоят не только недоступные для отстающих стран сложность и дороговизна тех высших технологий, которые определяют успех, но и недопущение высших достиже­ний технологического прогресса за пределы стран мирового авангарда.

Как видим, именно беспрецедентное преуспевание стран мирового авангарда стало преградой для развития остальных миров. Более того, факторы глобального и высокотехнологичного успеха поставили третий мир на грань безысходности и ка­тастрофы. Действующая в былые времена корреляция между прогрессом производи­тельных сил и преодолением бедности уже не подтверждается. Более того, успех од­них — теперь уже фактор катастрофичности других. Речь идет не только об усугубле­нии и разрастании масштаба бедности или о неграмотности и массовых болезнях; и даже не только об ускоренном разрушении (из-за чрезмерной эксплуатации) окру­жающей среды, но и о появлении «конченных стран»; и даже о надвигающейся пер­спективе физического исчезновения более половины жителей земли ^[12].

Понятно, что в нашем взаимозависимом и тесно сплетающемся мире спровоци­рованная Западом планетарная по масштабу гуманитарная катастрофа не может обойти стороной и его самого. И если Запад (в отличие, кстати, от преуспевающего Востока) по-прежнему опускает в пропасть отсталый третий мир, то и пропасть, как бы зловеще всматриваясь в Запад, все больше охватывает его своими метастаза­ми. К тому же, не будем забывать, что не Запад, а Восток сейчас победоносен. И ес­ли Китай перехватывает у Запада эстафету своими успехами, то опущенный, но не терпящий поражения ислам компенсирует свое унижение опаснейшими для Запада мигрантскими анклавами, а то и бескомпромиссной религиозной войной.

Все это свидетельствует о том, что назревающая смена этноцивилизационной модели развития человечества грозит состояться в форме катастрофы. Причем гума­нитарная катастрофичность все больше смыкается, а не просто сочетается с прогно­зируемой экологами природной планетарной катастрофой. Создается впечатление, что природа восстает против необузданности и алчности человечества. И это в об- щем-то логично, поскольку экологические бедствия, как и исчерпание ресурсов раз­вития, в большой степени рукотворны, т. е. обусловлены хищническим отношением к природе.

Казалось бы, человечество должно остепениться и нацелиться на преодоление маячащих на горизонте катастроф. Ведь в рамках планеты встает дилемма «быть или не быть», перед которой «внутричеловеческие» противоречия и раздоры, а равно и погоня за богатством должны отступать на задний план.