Трансформация социальных стратегий на рубеже тысячелетий

Эпоха завершения второго тысячелетия нашей эры и перехода к новому тысячелетнему эону истории демонстрирует резкое изменение характера, темпов, форм протекания и смыслов мирового исторического процесса.

При всем разнообразии вариантов осознания предельности событий бу­дущего — от идеи «конца истории» как решения общецивилизационной за­дачи утверждения либеральной демократии в концепции Ф. Фукуямы до предчувствия опасности термоядерного Армагеддона или христианской эс­хатологии — можно уверенно констатировать лишь одно: в событиях всеми­рной истории на протяжении нового тысячелетия действительно наблюдаю­тся предельные, кризисные явления. Все более заметным становится фено­мен разрыва времен, когда будущее наступает с необыкновенным ускорени­ем. На глазах одного поколения возникают и гибнут мировые тоталитарные империи; происходит впечатляющий своей внезапностью формационный прыжок от социума коммунистических иллюзий к постсоциалистическому обществу; проходит кинематографическое изменение политической карты мира, когда во второй половине XX в. возникает больше половины сущест­вующих сейчас государств. Быстро изменяется и структура международных отношений. Исторический процесс преобразования США и бывшего СССР в супердержавы и потери ими монопольной функции в формировании ми­рового порядка (которая определяется уже взаимодействием целых регионов Европы, Азии и Америки) осуществляется за несколько десятилетий.

Мир оказался в вихре научно-технического прогресса. В XX в. были от­крыты целые миры: мега- и микромир, предметное поле научного познания возросло в 10⁴² раз, а информационный массив знания стал удваиваться каж­дые 5 лет.

Мы начинаем сознавать, что человечество оказалось в ловушке собст­венного могущества. Научно-технический прогресс обернулся экологичес-

ким кризисом, последствия которого сейчас тяжело прогнозировать. Могу­щественное развитие науки породило угрозу термоядерного уничтожения, античная любовь к истине была скомпрометирована цинизмом знания, со­риентированного на производство оружия массового уничтожения, то есть лишенного моральных горизонтов. И главное — бытие как высший дар судь­бы превратили в инструментальное средство технической стратегии челове­чества, в предмет производственной перестройки. Теряется благоговение перед существующим, уважение к нему и ответственность за бытие.

Наиболее ощутимый удар человеческой экзистенции был нанесен тота­литаризмом XX в., который начал геноцид, отверг заповеди Декалога, вооб­ще старался вывести человека из лона истории, перечеркнуть вековечные традиции и историческую память. Крах тоталитарных режимов продемонст­рировал еще одно необыкновенное явление конца II тыс. Стало ясно, что на Земле нельзя построить рай, а можно только предотвратить ад. Это значит, что всемирно-историческая деятельность начинает ориентироваться не на достижение всеобщего счастья, а на ограничение деструктивных сил, борьбу с демонизмом, противоестественным разгулом губительных сил.

Вредные явления в социальной психологии были всегда. Но в конце XX в. они сконцентрировались таким образом, что производят уже впечат­ление настоящего взрыва подземного мира страстей, когда терроризм, фун­даментализм, национализм, расизм (не только белых, но и других рас), ир­рационализм, эротизм и т. п. приобретают демоническую окраску. Вообще демонизм, то есть стихия разрушения ради самого уничтожения, вне реше­ния каких-нибудь конструктивных проблем, приобрел в XX в. чрезвычай­ные масштабы. А в XXI в.

В глобальных измерениях наблюдается так называемый кризис «кон­цепции модернизации», то есть симптомы неочевидности успеха, улучше­ния. Если в локальном масштабе модернизации могут быть успешными, то в регистре мировой истории все престижные программы, с которыми связы­валась историческая миссия капитализма или социализма, оказались дефект­ными. Ни одна из них не привела к уничтожению бедности, прямой или скры­той безработицы, преступности и социальной незащищенности будущего.

В этих условиях стали необходимыми изменение стратегических ориен­тиров истории, изменение стратегии социального интеллекта, необходи­мость направления его на решение глобальных проблем цивилизации. Четко эта потребность была сформулирована в известном меморандуме Рассе­ла-Эйнштейна 1955 г., который стал манифестом Пагуошского движения, а затем начала конкретно учитываться в проектах Римского клуба, деятельно­сти ООН и документах разных интеллектуальных движений современности.

Человечество, которое поставило перед собой целью в XXI в. идеалы не­насильственного мира и путь консенсуса в достижении важных этических

ценностей, приобретает ту полноту духовной целостности, приобщение к которой настолько же поучительно, как и уроки мудрецов. «Стоит тому, — как образно утверждает А. де Сент-Экзюпери, — кто скромно стережет под звездным небом десяток овец, осмыслить свою работу — и вот он уже не просто слуга. Он страж. А каждый страж в ответе за судьбу империи» *. Осоз­нание ответственности человека за судьбу «империи», то есть человеческого рода, и формирует новые социальные стратегии нашего времени.

За всей внешней близостью этого процесса осознания целостности и глобальной исторической взаимосвязанности конкретных действий людей всей практике новоевропейской цивилизации механизм конституирования глобальности в XXI в.

Рациональная реализация принципа приоритетности общечеловеческих ценностей в новом мышлении современности предусматривает не унижение внутрирегионального перед глобальным, а, наоборот, вознесение конструк­тивной деятельности конкретных сообществ к общечеловеческим ценнос­тям мирового сообщества. Здесь агрегационное понимание «соборности», подытоживание индивидуальных усилий в коллективные дополняется принципом монадности — воплощения и репрезентации коллективного в индивидуальном. Таково специальное дополнение механизма формирова­ния глобальности и характера новых интеллектуальных стратегий. Их осу­ществление оказывается возможным вследствие того, что в конце XX в. в мировой истории впервые возникают информационно-духовные условия репрезентации универсального в индивидуальном.

Ныне создана глобальная информационная сеть Интернет, включаю­щая спутниковую связь, каналы ЭВМ, новую компьютерную инфраструкту­ру коллективного планетного сознания. Она и дает возможность осуществ­лять диалог в масштабе планеты на кооперативной основе. Тем самым при­обретает зримые черты тот «мировой мозг», о котором мечтал Г. Уэллс. Эта информационно-кооперативная основа социального интеллекта нашего времени раскрывает оперативно-процедурные возможности нового мышле­ния и дает возможность связать его как с новыми типами социально-культур­ной деятельности, так и с теорией решений — прикладной методологией преодоления проблемных ситуаций, порожденных научно-технической ре­волюцией. Речь здесь прежде всего идет о расширении и осложнении типо­логии человеческих действий, о появлении задач управления сложными и сверхсложными системами (что требует рассмотрения многих переменных, учета нелинейных эффектов, фактора неопределенности и т.

концов, о многовариантности, комплексности и нестандартности общест­венного развития в XXI в.

Если в эпоху войн и революций сама жизнь иногда выбирала за челове­ка, то в условиях постановки современной практикой многокритериальных и многопараметричных задач нужны специальные методы теории решений. Более того, обнаруживается, что при решении таких задач вообще отсутству­ет четкая альтернатива абсолютно хороших и абсолютно плохих рецептов. Решения могут быть не просто хорошие или плохие, но прежде всего удов­летворительные. Условию же удовлетворительности отвечает не просто мак­симизация или минимизация результата принятия решений, а то из них, ко­торое выше определенного уровня ожиданий, то есть реальная польза от не­го больше той, которую хотели получить. Причем этот уровень ожиданий является относительным: он повышается с успехом деятельности и снижает­ся при неудачах.

Новые социальные стратегии предусматривают объединение и коорди­нированность современных представлений об оценке успешной деятельнос­ти. С точки зрения научной теории решений действия должны оцениваться не в одних предикатах эффективности, экономичности и утилитарности, а «решаться» в контексте отношений пользы и риска, связанных с ними. И это объясняется прежде всего тем, что в современной практике наиболее эффективные решения находятся в зоне максимальных затрат и риска. Вот почему теперь, когда возросла опасность аварий, ориентироваться желатель­но не на максимальную эффективность, а на критерии надежности, достаточ­ности и пользы.

Не гарантирует высочайшей эффективности и предельная интенсифи­кация деятельности. Это связано с тем, что динамика затрат и результатов не имеет линейного характера, то есть на единицу продукции не приходится единица затрат. Последние возрастают быстрее, чем полезные эффекты. В эпоху НТР нельзя минимизировать и затраты на новую технику. В иннова­ционной деятельности нужна оптимизация всех средств, которые ведут к конечному результату. Именно всех, так как мы не знаем, какие средства и промежуточные факторы дадут наибольший успех.

Важнейшим достижением нового мышления XXI в. становится осозна­ние того, что ситуации разнонаправленных целей требуют компромисса, консенсуса — как вполне закономерного и правомерного средства принятия решений, а не беспринципной угодливости. Принятие решений в условиях осложнения социальной практики и повышения опасности последствий ошибки предусматривает комбинированный стандарт оценки деятельности. Здесь возможны три случая рассмотрения проблемной ситуации. Первый — когда отбрасываются все варианты решений и таким образом проблема сни­мается; второй — когда избирается один вариант, а все иные устраняются, то есть достигается то, что называют решением проблемы; третий — когда ва­рианты согласуются, то есть достигается сбалансированный выход из проб­лемной ситуации, или компромисс. Последний случай и является наиболее типичным и приемлемым для большинства задач, поставленных современ­

ной цивилизацией. Он может быть представлен в терминах теории игр, как игра с нулевой суммой, то есть с таким результатом, когда никто один не вы­игрывает, но достигается польза для всех.

Компромиссному поиску (основывающемуся на принципе консенсуса в новых интеллектуальных стратегиях XXI в.), созвучны и задачи, поставлен­ные научной теорией решений. Прежде всего это проблема группового вы­бора, ее фундаментальной задачей является соблюдение коллегиального принятия решений при учете границ ценности критерия большинства, важ­ности индивидуальных мыслей и отвергаемых идей. Проблема здесь состоит не в нарушении демократического принципа большинства, а в приведении его в соответствие с требованиями научной теории решений, то есть в соб­людении такой структуры коллегиального обсуждения, когда равенство прав не исключает плюрализма мыслей, консенсуса, учета разнообразия интере­сов, определения группового выбора на дифференционном анализе всех по­зиций и точек зрения.

Опыт демократического принятия решений свидетельствует, что учет мнения большинства (которое предусматривает, как правило, усреднение оценок) конструктивен в случае широкой осведомленности и профессио­нальной однородности тех, кто принимает решение. Кроме того, решения, отобранные по принципу большинства, легче реализуются на практике, чем индивидуальные мнения. Однако групповые заключения, выработанные по принципу большинства, тяготеют к тривиальным соображениям и проявля­ют дефицит ответственности, который возникает вследствие коллективной анонимности. В силу указанного обстоятельства групповые решения большин­ства могут быть менее осторожными, чем индивидуальные предположения.

В коллективных обсуждениях большинство склоняется к крайним ре­шениям, независимо от их знака, положительной или отрицательной значи­мости. По крайней мере в групповых решениях нет гарантии, что большинст­во будет с той же достоверностью обеспечивать принятие наилучшего вари­анта, как и исключать наиболее плохой. Вот почему принципиальную важ­ность в групповых решениях имеет анализ индивидуальных мыслей. Даже сугубо индивидуальная мысль не должна быть утрачена при квалифициро­ванном разборе решений, которые принимаются.

Индивидуальные мнения, как правило, являются источником ориги­нальных решений, которые так необходимы для анализа нестандартных, не­очевидных ситуаций. Они являются незаменимыми при оценке эстетичных, моральных и уникальных явлений. В особенности важны индивидуальные выводы для определения степени риска (например, в экстремальных ситуа­циях), поскольку индивид более чувствителен к опасности, чем коллектив. Нельзя отворачиваться и от того, что индивидуальная позиция может при­надлежать, как подчеркивал еще Платон, мудрецу, а решения, принятые по принципу большинства, представляют коллективную оценку через меха­низм усреднения мнений. Но в усредненном варианте мысли специалистов могут совпадать с мнением профанов.

Проблема индивидуального имеет в современную эпоху и специфичес­кое социально-этическое содержание. Она отражает в европейском мышле­нии XXI в. обогащенное представление о демократическом процессе, при­

званном не только утверждать права граждан, наций или личностей, но и ре­шать коллизии между ними. Ведь равенство прав граждан может оказаться под угрозой при расщеплении общества на национальное большинство и этническое меньшинство, а права даже национального меньшинства могут вступить в разногласие с правами личности, если национальный интерес тех или других этносов становится приоритетным или политически выгодным. В таких условиях интеллектуальные стратегии современности ориентируют­ся на базисное значение прав личности, так как она является носителем и гражданских, и национальных качеств. Именно этим обусловлено всевозра­стающее влияние морального начала при решении политических, социаль­ных и национальных проблем в новом мышлении современности.

Феномен утверждения этической духовности, моральной политики и морального мира может стать характерной особенностью социально-исто­рического прогресса XXI в. Более того, на повестку дня нашего времени снова ставится идея мудрости в ее этическом истолковании. Особенностью такой мудрости является радикальное преимущество человеческих ценнос­тей перед любыми интеллектуальными соблазнами и выгодами. Она тяготе­ет не к логическому успеху как таковому, но к ситуациям, выигрышным с точки зрения утверждения этически и гуманистически значащего. Из двух проблем, одна из которых предусматривает быстрый успех, но ценой откло­нения от моральных критериев, а другая — требует трудных и более затрат­ных усилий, но увеличивает шансы утверждения добра и справедливости, последняя всегда должна быть наилучшей. В таком контексте проблемы но­вых интеллектуальных стратегий XXI века смыкаются с вопросами новой духовности и неклассической рациональности, с жизненноважными проб­лемами современной философии.

Драматический и несравнимый по своим размахам социальный и экзис­тенциальный опыт XX века обозначил перелом некоторых многовековых тенденций в истории мировой философской мысли. Разложение мировых империй (от колониальных до коммунистической), крах тоталитаризма и связанных с ним бюрократических структур, принципов иерархизма и госу­дарственного диктата во всех сферах общественной жизни существенным образом поколебал догмат платонизма как императива господства общего над индивидуальным и единичным. Этому, тем не менее, оказывал содейст­вие и внутренний культурный опыт человечества.

Платонизм всегда на протяжении столетий встречал оппозицию со сто­роны разных номиналистических, плюралистических и скептических тече­ний, но до конца XX века все-таки оказывался (если иметь в виду не само учение Платона, а связанный с ним принцип превосходства всеобщего над индивидуальным) наиболее авторитетной установкой во многих теологичес­ких, эстетичных и философско-монистических системах. Сейчас эта автори­тетность поставлена под сомнение. На передний план философского дис­курса выдвигается уже не абсолютность мировой идеи, Бога или материи как универсальной субстанции, а отрицание всякой абсолютизации, то есть принцип монадности. С точки зрения такого принципа целое не исключает плюралистичное™ форм своего функционирования, каждая из которых мо­жет стать индивидуальным выражением общего.

И наоборот, индивидуальное — это не единичное, а единственное, спо­собное воплощать весь мир, сжатый в границах личности. В таком понима­нии монадное становится принципом социально-культурной деятельности и духовности XXI века. Оно определяет ценность общечеловеческого в меру его способности воплощаться в индивидуальных судьбах людей и этносов.

То, что мы признаем сейчас в качестве общечеловеческого, на самом деле оказывается парадигмацей стандартов научно-технического прогресса и свя­занных с ним социокультурних ценностей, сформированных европейской цивилизацией. Эти ценности, принятые всем человечеством как условия ис­торической конкурентоспособности народов в нашу эпоху, тем не менее не исключают архетипы их национальной самоопределенности и бытийност- ной укорененности. Поэтому общечеловеческое выступает не как базисное, а как надстроечное явление, которое возникает на верхних этажах осуществ­ления процессов регионально-цивилизационной этнической дифференциа­ции человечества.

Общечеловеческое не является обычным проявлением инвариантно­го, общего в африканских, азиатско-тихоокеанской, ближневосточной или западноевропейской культурах. Оно конституируется по принципу внут­ренней репрезентации каждым этносом или культурой ценностей, которые диктуются историческим движением, этикой солидарности и вызовом Уни­версума. При этом потребность в определенной ценности может сначала осознаваться в одном регионе, в какие бы разногласия она не входила с об­щечеловеческими ценностями. Ведь в каждой цивилизации (не говоря уже об этносах) есть интимный мир архетипов, которые определяют их индиви­дуальное видение исторической действительности.

В условиях, когда человечество напоминает в социокультурном отноше­нии симбиоз цивилизационных и этнических архипелагов, экуменистичес­кое начало единства становится возможным лишь по мере развития тех соб­ственных, региональных форм, которые способны репрезентовать глобаль­ные интересы. И поскольку такая репрезентация становится действительно­стью, цивилизационное и этническое развитие человечества демонстрирует своего рода «этажирование» новых возможностей, когда над первичным уровнем культурных и поведенческих архетипов надстраиваются интеграль­ные формообразования. Причем последние конституируются наиболее час­то как коммуникационно-информационный и экономико-технологический процессы, в то время как архетипический базис цивилизаций или этносов сохраняет огромный потенциал разнообразия проявлений.

Итак, этническое разнообразие и плюралистичность неотъемлемы от аспектов глобальной жизни или отдельных цивилизаций, касающихся воп­лощения антропологически личностных моделей освоения мира. И, наобо­рот, те подсистемы общества и его сознания, которые характеризуются как надличностные образования или требуют выхода во внеличностные сферы, тяготеют к интеграционному способу существования. Это прежде всего ка­сается техники и технологии, науки и экономики, отдельных аспектов пра­вовых и политических отношений, которые воплощают общецивилизацион­ные ролевые структуры. Тем не менее культура и социокультурная деятель­ность, имеющая личностные формы функционирования не только на инди­

видуальном, но и на этническом уровне (если этнос выступает со стороны своих неповторимых отличий как исторический индивид), базируются на архетипических своеобразиях, что питают дезинтеграционные тенденции. Это не означает отсутствия в культуре общечеловеческих ценностей, но они существуют в монад ном режиме репрезентирования интеграционных эле­ментов, а не их соборном подытоживании, как это считалось раньше.

Более того, когда культура выступает как цивилизация, то есть становит­ся принципом жизни определенных социальных организмов, она не поддает­ся непосредственной интеграции, а превращается в локально-цивилизаци­онные общности, которые могут соревноваться между собой или даже боро­ться одна с другой. Так, в современном мире, когда исчезло противостояние двух мировых социально-экономических систем (так называемых социалис­тического и капиталистического лагерей) и соответственно ослабла тенден­ция классово-политической борьбы, формационные антагонизмы сменяют­ся конкуренцией отдельных цивилизаций. Для современности является характерным, в частности, противостояние Западной, Евро-Атлантической и Мусульманской цивилизаций. Здесь сталкиваются не просто конфессион­но разноориентированные интересы, но и отличия образа жизни, которыми, например, являются шариат и исламская государственность, толкующие Коран политически. Иначе говоря, противостояние христианской и ислам­ской цивилизаций демонстрирует различие ценностей особых социокульту­рных общностей, которые имеют альтернативные конфессионально-поли­тические ориентиры. С одной стороны — это фундаментализм с его ориен­тацией на религиозную утопию, а с другой — либеральная демократия, ис­поведующая научно-технический прогресс и идеалы постиндустриального, информационального общества с его плюрализмом и индивидуализмом.

Разногласия подобного рода и требуют учета в социальных стратегиях современности факторов отдельных цивилизаций, которые функционируют как надэтнические образования. Здесь актуализируется сам принцип этни­ческого развития человечества, когда национальные образования могут об­наруживаться на разных уровнях социокультурного, социопсихологического и государственного репрезентирования общечеловеческих ценностей. Ска­жем, нация может конституироваться в политическом смысле, если на пер­вый план выдвигается общность по признаку одинакового гражданства, ценностным основанием которого является единое государство. Так опреде­ляется, в частности, феномен американского народа Соединенных Штатов. Нация характеризуется и на этническом уровне, если объединяется за общ­ностью социоантропных признаков на основе специфической культуры.

Для любого из уровней многоэтажной системы глобального взаимодей­ствия народов, то есть человечества, существуют собственные механизмы интеграции и автономизации. Так, наряду с политическим объединением западноевропейских государств на базе общего рынка, действует принцип «европейского концерта», то есть содружества на манер полифонического музыкального произведения, в котором самостоятельные голоса соединяют­ся в единое созвучное целое. Другой, ослабленной, но более распространен­ной формой есть согласование интересов в контексте идеи «партнерство ра­ди мира».

Многоуровневый подход к вопросам интеграции народов, ассоциирую­щий, так сказать, контрапунктивное видение человечества, требует перехода от реликтовой стратегии единения на унисонной основе к осознанию плю­рализма его вариантов. Это значит, что надо учитывать не только созвездие возможностей этнического единения, но и ситуации невозможностей. Ведь если этнические коллизии задевают архетипический уровень ментальности определенных народов, то, во всяком случае, их надо не сводить, а разводить (то есть содействовать их автономизации). И наоборот, при политических или социальных коллизиях этносов с солидным опытом сосуществования можно надеяться на преодоление любых разногласий на пути их интеграции.

Кроме исторического опыта, сходства и отличия народов по архетипам менталитета и культуры, проблемы возможности или невозможности интег­рации требуют учета политического контекста. Известно, что нация, в отли­чие от этносов предшествующей поры, характеризуется развитой системой общественного самосознания, наличием собственного государства или бо­рьбой за него. Иначе говоря, здесь действует то состояние активности, кото­рое именуют «национальным духом», а он определяется осознанием и онто­логией свободы. И пока определенная нация не проходит фазу свободного ра­звития или борьбы за свободу, она не готова к интеграции, какими бы обще­человеческими ценностями эта интеграция не измерялась. Поэтому нация может оказаться в ситуации, когда, казалось бы, она действует в направлении, противоположном общеисторическим тенденциям к единению человечества, но вне такого утверждения самостоятельного, автономного развития она не может войти в пространство общечеловеческих ценностей и интересов.

Ситуации указанного типа не являются аномальными. Ведь в мире сей­час 199 государств и более двух тысяч этносов, то есть большинство народов не прошло фазы самостоятельного, государственного сушествования. А это значит, что нация по своей природе является объективно противоречивым явлением: она выступает безусловно положительным фактором развития культуры и личности и вместе с тем двузначна как политический императив, поскольку может использоваться и в интересах демократии, и в имперских консервативных целях.

Учет не только безусловного, но и противоречивого в общественно-по­литической жизни человечества, анализ многовариантных, комплексных и нестандартных ситуаций конца XX — начала XXI в. порождают необходи­мость новых оперативно-процедурных возможностей социальных стратегий современности, потребность оценки многих переменных, нелинейных эф­фектов, даже фактора неопределенности. Этому и отвечает, в частности, во­прос о тех политических формах, которые могут быть способны к самоконт­ролю, на самоподчинение конструктивным тенденциям своего функциони­рования и самообеспечения относительно разрушительных сил, порождаю­щихся волюнтаризмом и чрезмерной самоуверенностью структур власти. Если учитывать тенденции современной истории, то способность к всеохват- ности и перманентному обновлению, критическому переосмыслению и ре­шению собственных коллизий манифестируют сейчас принципы либераль­ной демократии.

Социально-политические процессы, определяющие современную исто­рию как посттоталитарную фазу социального развития человечества, харак­теризуются расширением предметного содержания принципов демократии от политического обеспечения прав человека до экономического либерализ­ма и равноправия всех форм социально-экономической самодеятельности; от идей правового государства до приоритетов гражданского общества; от идеологического до организационного плюрализма разных перспектив, пар­тий, конфессий и культурных ассоциаций; от лозунгов единения и коллек­тивизма до обеспечения прав личности. Это расширение содержания прин­ципов демократии сопровождается их универсализацией в широких диапа­зонах от регионального самоуправления и государственной жизни целых на­ций до полиэтнических союзов типа СНГ и, дальше, — от континентальных ассоциаций типа европейского содружества до глобального партнерства го­сударств в рамках ООН. В результате принципы либеральной демократии приобретают статус социального императива посттоталитарной эпохи, регу­лятивного идеала государственно-политического устройства и международной деятельности, метатребований современного гуманистического сознания.

Черты идеала в раскрытии содержания принципов демократии чувстви­тельно улавливаются в политической практике, когда идея демократии свя­зывается с категориями добра и зла. Считается, что способность людей тво­рить зло делает демократию необходимой, а человеческая склонность к доб­ру определяет ее возможность.

Тем не менее, чем более высоким по статусу и значимости становится императив демократии, тем более выразительно очерчивается расстояние между демократическим идеалом и эмпирической реальностью его осущест­вления. Всякие попытки практического преодоления этого расстояния на­талкиваются на то, что идея демократии имеет проблемную часть, зоны эм­пирической неразрешимости, разногласия, потребности проработки много­параметрических оценок (в частности моральных) перспектив демократиче­ского процесса и иерархии разных форм его зрелости. Так, еще в 1785 году французский ученый М. А. Кондорсе установил парадокс голосования по правилу большинства. Он показал, что при оценке на преимущество тех или других альтернатив обобщенное, коллегиальное представление оказывается не соответствующим сериям индивидуальных выборов, так как средняя оценка может встречаться чаще, чем высшая не по своему реальному «весу», а по порядку предъявления альтернатив выбора. А в 1950 году лауреат Нобе­левской премии в области математической экономики К. Эрроу доказал тео­рему, согласно которой «умные» (то есть такие, что предполагают логико­математическое моделирование) правила преобразования совокупности ин­дивидуальных оценок в обобщенную, коллегиальную позицию — то есть вы­бор большинства — не могут считаться осуществленными с точки зрения методологической строгости. Ведь среди таких правил фигурирует запрет «диктата» авторитарной мысли, недопустимость навязывания оценок изби­рателям, условие независимости их суждений и т. п.

Это означает, что механизмы функционирования демократических принципов приобретают вид «метатребований», общественных идеалов, вы­соких норм. А практика демократического процесса, кроме формальных

условий, требует конкретных решений, своевременных акций, преодоления каждый раз коллизий и разногласий, которые возникают в его осуществле­нии. Особое значение в этих условиях приобретает толкование применения требования равенства.

Проблема равенства заострилось в демократических процессах совре­менности не только в социально-историческом, айв социально-психологи­ческом отношении. Как известно, во второй половине XX в. с беспрецедент­ным ускорением стали возрастать преступления против личности. Если до сих пор преступления преимущественно совершались из-за выгоды, мести, ревности и т. п., то сейчас наряду с ними возникли криминальные ситуации, когда, например, преступник просто расстреливает с небоскреба прохожих, то есть появились преступления, не мотивированные выгодой. Одну из при­чин таких, внешне неспровоцированных, явлений западные социологи свя­зывают с особенностями демократического общества, в котором принцип равенства людей ведет к внушению мысли, что каждый из них может стать президентом. Поскольку в действительности такого равенства не существу­ет, некоторые из граждан усматривают в этом обман со стороны социума, который тем самым якобы заслуживает мести. Такие расположения духа и питают определенные формы терроризма.

Практика пропаганды формально-демократического равенства оказа­лась настолько угрожающей, что Н. А. Бердяев стал противопоставлять сов­ременной демократии общество «нового средневековья». Этим подчеркива­ется стабильность социума, который основан на идеологии «естественных мест» каждого человека, когда, например, крестьянин, хоть и был крепост­ным, но верил в свое преимущество перед господином с точки зрения буду­щего спасения, большей доступности рая для обездоленных.

Иначе говоря, принцип равенства при учете коллизий его непосредст­венного воплощения требует компенсационного толкования, то есть созда­ния системы противовесов в виде компенсаций определенным социальным слоям за их фактическое неравенство перед другими. А в более широком по­нимании этот принцип становится плодотворным лишь на основе развития цивилизованности общества, развитой политической культуры, опыта граж­данской толерантности, социального здоровья народа. Тогда исчезают лю­бые серьезные основания для поиска идеала стабильности в прошлом.

Ведь демократия — это не только правовое устройство, государственный порядок, но и система моральной зрелости граждан, формирование в обще­стве идиосинкразии к подлости и злу, социальной ответственности, способ­ности к взвешенности мысли и действия. Эти требования настолько напо­минают идеал, что один из основателей европейской идеи законодательного народовластия Ж.-Ж. Руссо пришел к выводу, что демократия рассчитана на богов, а не людей. Здесь фигурирует опасность незрелой демократии, оказы­вающейся хуже предшествующих ей средневековых форм общественной ор­ганизации. Иначе говоря, незрелость развития демократических ценностей может побудить как отрицательную оценку демократии, так и потребность в идеалах ее будущего осуществления.

Незрелая демократия всегда скрывает угрозу злоупотребления правами большинства (тирании большинства), перерождения в охлократию; опас­

ность популизма, приоритета сегодняшних решений над долгосрочными; плюралистического распыления сил (социального атомизма). Немало из та­ких последствий незрелой демократии (в частности анархии борьбы разных сил) испытала история украинской государственности, которая, несмотря на традиционность демократических традиций казацкой республики, город­ского самоуправления (Магдебургское право), избирательного назначения на церковные должности и академические вольности, неоднократно погиба­ла. С некоторыми отрицательными результатами преобразования политиче­ского плюрализма в многопартийную систему сталкивается украинская го­сударственность и сегодня.

Специфической коллизией развития демократии является постоянная угроза неадекватности законодательного большинства и управляющего мень­шинства, то есть возможность противоречий между законодательной и ис­полнительной властью, между волей большинства и замкнутостью круга ру­ководителей или вождей. Даже требование преобразования демократии по­литической в демократию социальную ведет к социалистическому обществу с его тоталитарными тенденциями. Как отмечал Ж.-Ж. Руссо, форма прав­ления и порядок общественной жизни не всегда совпадают. Поэтому разви­тие демократических систем может приводить к ситуациям, когда власть (в законодательной сфере) якобы принадлежит народу, а форма правления тя­готеет к вождизму, проявляет тенденции деспотизма. Таким образом, разви­тие демократических систем приводит не только к коллизиям незрелой, но и к парадоксам неполной демократии.

Демократия как власть большинства порождает власть меньшинства че­рез отбор вождей, соединяет эгалитарность с элитарностью, возможность за­мены равенства в свободе равенством в рабстве. Нельзя пройти мимо того, что исторически демократия очень легко соединяется с деспотизмом, как об этом свидетельствуют симбиоз рабства и демократии в античности, варвар­ской демократии с развитой системой работорговли в мусульманском мире или полная соотнесенность генезиса американской демократии с порабоще­нием негров. Иначе говоря, можно говорить не только об альтернативности демократии и деспотии, но и о возможности особой синкретической формы их соединения — демоспотизме. Угрозы этой последней формы и скрывает кризис традиционных структур власти в современном мире.

Касаясь этого вопроса, известный русский ученый-юрист времен после­октябрьской диаспоры П. И. Новгородцев писал в 20-х годах минувшего столетия: «Нередко думают, что провозглашение всяческих свобод и всеоб­щего избирательного права имеет само по себе некоторую удивительную си­лу направить жизнь на новые пути. На самом деле то, что в таких случаях со­вершается в жизни, привычно оказывается не демократией, а, смотря на ход событий, или олигархией, или анархией, причем в случае анархии ближай­шим этапом политического развития становятся наиболее жестокие демаго­гические деспотии» ^[857].

Сказанное не отрицает необходимости, нормативности и возможности демократизма как пути утверждения политических свобод, народовластия и

развития личности. Коллизии становления демократических систем свиде­тельствуют о том, что они не ограничиваются конституцией, принципами и лозунгами, а требуют учета корректирующей силы исторических обстоя­тельств. Демократия выступает как исторический, всегда творческий про­цесс развертывания политических свобод, который наполняет и питает но­выми чертами общие формальные условия конституирования демократичес­ких систем.

В современном понимании демократия — не просто власть большинст­ва, которой нередко злоупотребляли тираны, а прежде всего — система фор­мирования воли большинства политическими средствами, показателем зре­лости которой может служить толерантное отношение к интересам мень­шинства и их учет. Это система, в центре которой стоят права человека и свободное соревнование проектов и перспектив.

Причем права человека доводятся до прав личности, как высшей ценно­сти, а свободное соревнование проектов и перспектив — до экономических свобод, неформального предпринимательства и антимонопольных меропри­ятий. Демократия в современных условиях соединяет принцип правового государства, власть закона с социальной самодеятельностью людей, разви­тым гражданским обществом. А это предусматривает важное обогащение принципа плюрализма.

В традиционных системах демократии плюрализм ограничивался преи­мущественно идеологической и религиозной сферой. Но исторические про­цессы социального утверждения демократии дополняли его со стороны раз­вития бизнеса, фермерства, профсоюзного движения и многопартийных си­стем власти. В XX в. «взрыв» национального самоопределения народов, так называемый «национальный ренессанс» многих регионов планеты, бросил настоящий вызов возможностям традиционной демократии, определил за­дачи демократических процессов на многоэтнической основе. Тем самым принцип плюрализма вышел за пределы идеологии и даже политической сферы и приобрел институционные черты, то есть стал закономерностью организационной системы демократического общества.

С формальной стороны такой закономерности соответствует так назы­ваемая «теорема фольклора», развивающая особенности функционирования сложных систем (типа социальных организмов) с довольно высокой степе­нью повторяемости ее процессов. В этих системах, провозглашает «теорема фольклора», всегда существует множество путей, решений, моделей, кото­рые (при условии соответствия правилам) ведут к состояниям их равнове­сия. Правда, множество моделей и решений в социальных системах не иск­лючает характеристики их эффективности относительно конкретных усло­вий, что и создает основания для выбора ^[858].

В расширенном содержательном и формально (организационно) обос­нованном виде плюрализм становится тем самым, наряду с идеей прав чело­века, фундаментальным принципом современной демократии. Но, подобно принципу «общей воли», прав большинства, эти две последние установки

современного демократизма также ведут к социальным коллизиям. Так, плюрализм, с одной стороны, вызовет соблазн неограниченных возможнос­тей, ситуации «открытой двери», веер перспектив, а с другой стороны, не все делает осуществимым, так как релятивизирует ценности и идеалы, усилива­ет соперничество разных сил, отрицающее реализацию всего множества конкурирующих требований и ожиданий.

Плюрализм обеспечивает развитие гражданского общества и оказывает содействие утверждению полиэтничности социума, суверенизации прав на­ции. Но между утверждением гражданского общества (идеей равенства всех граждан, приоритетности прав человека над правами любых общностей, преимуществом социальной самодеятельности перед государственно-нацио­нальной авторитетностью) и суверенизацией наций могут возникать серьез­ные разногласия. Ведь гражданское общество альтернативно любым формам национальной авторитарности. Разумеется, источником разногласий здесь является не сам плюрализм (хотя он и освящает конкурирующие силы), а природа национальных процессов. Благодаря этому развитие демократиче­ских процессов современности с необходимостью дополняется экуменисти­ческой этикой солидарности. Именно она и позволяет улавливать обертоны целого на высших регистрах общечеловеческого концерта.

Экуменистическая этика и является одним из важных утверждений де­мократического императива современного мира, для которого высочайши­ми ценностями выступают личность конкретного (человеческого) и «бес­конечного» (Божьего) лица, жизнь как способность противостояния смерти, свобода как принцип самостояния человека и социальных общностей, ее во­площающих.