Современная Европа: земля «договорного мира» или «территория войны» («дар аль-ахд» или «дар аль-харб»)

Религиозные понятия средневекового ислама приобрели новое содер­жание в современном мире. Из проповедей и призывов мусульманских бо­гословов они перекочевали в газетные тексты, научные работы и, наконец, в обычную нормативную лексику европейцев.

¹Гура В. К.Близький Схід: нафта, політика, війна // Міжнародна економіка. 36. наук, праць. — Вип. 35. — К.., 2002. — С. 16.

норм шариата, «Земля безбожников» (дар аль-куфр) — естественно, насе­ленная немусульманами; затем — «Земля договорного мира» (дар аль-ахд) — т. е. часть «Земли безбожников», где мусульмане могут «жить спокойно». Это те земли, правители которых подписали мирный договор с повелителем правоверных и где последние обладают определенными правами. Эта кате­гория противопоставлялась понятию «территории войны» (дар аль-харб), на которой мусульмане обязаны вести джихад.

Данные понятия актуализировались вновь в последней четверти прош­лого века, наполнив новым содержанием острейшую политическую и со­циокультурную проблему, напрямую связанную с особенностями мусульман­ской иммиграции XX в. в страны Европы. Первая волна мигрантов была вызвана развалом колониальной системы, в частности тем, что многие жи­тели колоний имели имперские паспорта метрополий, продолжавшие дей­ствовать еще некоторое время, и поэтому селились в Европе на законных основаниях.

Последующая, вплоть до настоящего времени, законная и незаконная иммиграция из бедных мусульманских стран в пока еще благополучные ев­ропейские страны вызвана, в основном, экономическими причинами. Именно иммигранты в последнюю четверть века заполняли вакуум неквали­фицированной и непрестижной рабочей силы, т. е. тех профессий, за кото­рые уже не желали браться исконные европейцы. Впоследствии стали запол­няться мигрантами и весьма престижные ниши: техников, механиков, инже­неров и даже врачей, потому что образованным мигрантам можно было пла­тить намного меньше, чем своим специалистам, на них не распространялись многие виды социальной защиты, льготы и т.

Становление ислама в Европе с момента начала обоснования мусульман на новом месте жительства после октябрьской войны 1973 г. и до 1989 г. в значительной степени определялось политической расстановкой сил в стра­нах, откуда они прибывали.

Укрепление ислама зависело также от того, насколько тяжелым был пе­риод адаптации для рабочих-иностранцев. К условиям безработицы, мешав­шей социальной интеграции и повышению профессиональной квалифика­ции, добавлялись трудности семейного быта. Первыми иммигрантами были мужчины. Их жены, прибывая в Европу, тем не менее по-прежнему были прикованы к семейному очагу — в соответствии с традициями. Но в целом мусульманские общины того времени не создавали серьезных проблем. Их члены только адаптировались в новой среде, только привыкали к улучшив­шемуся благосостоянию — ничтожному по меркам Европы, но несопостави­мому с их прежними критериями. Не проявляли они и особой набожнос­ти — мечети и молельные залы были полупустыми. Положение изменилось в конце 1980-х гг. — с выходом на сцену поколения ассимилированных в ев­ропейской среде и достигших зрелости детей из семей иммигрантов. Являясь благодаря лучшему знанию языка посредниками в общении старших с окру­жающим обществом, они нарушали иерархию поколений; ассимилируясь в европейскую среду, они обесценивали культурный капитал родителей ^[202].

Это поколение, получившее образование на французском, английском, немецком или голландском языках, бросало обществу вызов, поскольку взрослея, сталкивалось с многочисленными социальными трудностями.

Во Франции, Англии, Германии и других европейских странах на влас­ти — т. е. на системы образования, юстиции и полиции — возлагалась вина за отчисление мусульман из школ, проблемы доступа на рынок труда, слиш­ком частые задержания «за внешность» и т. д. Эти проблемы уже поднима­лись антирасистскими организациями в 1980-х гг., однако к концу десятиле­тия они встали с особой остротой, так как антирасистское движение утрати­ло свой престиж, а представители нового поколения становились все более многочисленными.

Смена стратегического курса подкреплялась теоретическим обоснова­нием. Если мусульмане являются гражданами европейских государств, то эти страны уже нельзя более причислять к категории дар аль-ахд, то есть «территории договорного мира». Некоторые организации, выступавшие от имени «общины», не могли действовать в данных условиях. В 1988 г. они объявили Европу территорией дар аль-ислам, так как проживавшее там мно­гочисленное мусульманское население обрело гражданство европейских государств. Мусульмане могли объединяться в этих странах в исламские сообщества, практиковавшие законы шариата и имевшие полное право на политическое представительство ^[203][204].

Но этот новый статус не мог установиться без борьбы. Как можно заме­тить, качественная масса изменений накапливалась постепенно. Но при этом именно в это время произошел внешний толчок, ставший мощнейшим катализатором радикальных и воинствующих настроений. 14 февраля 1989 г., за три месяца до своей смерти, иранский лидер «рухболла» Хомейни призвал мусульман всего мира казнить автора «Сатанинских стихов» Салма­на Рушди. Эта ошеломляющая фетва (авторитетное заявление религиозного лидера) стала настоящим политическим завещанием аятоллы, завершившим 1989 г. и вместе с ним — десятилетие расцвета исламистских движений.

Кроме того, фетва перемещала сферу исламистского протеста, в кото­рую в 1980-х гг. входили мусульманские страны Ближнего и Среднего Вос­тока, за пределы традиционных исторических границ сообщества правовер­ных, в Западную Европу, где проживал тогда С.

верховенство в мировом исламском пространстве. В течение следующего де­сятилетия в это пространство окажется втянутым и Запад ¹.

Одновременно с появлением короткого текста фетвы, «приговаривав­шей к смерти» автора и издателей «Сатанинских стихов» и призывавшей «каждого правоверного мусульманина немедленно привести приговор в ис­полнение, где бы он их ни повстречал», телевидение показало осаду Амери­канского культурного центра в столице Пакистана Исламабаде 12 февраля 1989 г., в результате которой погибли пять человек и десятки были ранены. По телевидению показывали также сцены, снятые в Бредфорде (графство Йоркшир), где по инициативе городского Совета мечетей было устроено публичное аутодафе романа Рушди, на котором присутствовала многочис­ленная пакистанская община этого города ^[205][206].

Разгул насилия, направленный против художественного произведения, вызвал недоумение и возмущение на Западе. Это напоминало фанатизм эпо­хи испанской инквизиции и нацистские костры в Германии. Бредфордские активисты заявляли, что роман, изображавший женщин, в которых узнава­лись жены Пророка, как проституток, оскорблял честь ислама, представлял собой издевательство над его вероучением. Для них было не важно, что С. Рушди хотел написать вымышленную историю, сюжет которой состоял в перевороте представлений и ориентиров в ходе ассимиляции мусульманских иммигрантов в Европе в последней четверти XX века. Положение С. Рушди осложнялось и его мусульманским происхождением, которое в глазах его противников делало из него богохульника, вероотступника, то есть преступ­ника, которого шариат обрекает на смертную казнь ^[207].

Радикальные исламистские организации будоражили массы, поднимая улицу против романа и его автора как в мусульманских странах, так и на За­паде.

Что касается рядовых участников движения, то роман, вышедший на английском языке и повествующий о том, что находилось за рамками пов­седневной жизни этих британцев-мусульман, был им не интересен. Не руко­водствовались они и какими-либо геополитическими соображениями, а реагировали прежде всего на то, что считали оскорблением их веры и надру­гательством над исламом, то есть строгими правилами повседневного пове­дения, внушенными им в их родных медресе. А вот для руководителей этих ассоциаций, власть и авторитет которых зависели от абсолютной веры их

адептов в непреложность и незыблемость догматических устоев ислама, лю­бой текст, способный заронить сомнения — особенно в умах молодого по­коления, более подверженного западному влиянию, — представлял опас­ность.

Оставленное без отпора «богохульство» «Сатанинских стихов» грозило вылиться, как и у героев романа, в пересмотр молодыми индо-пакистанца­ми, арабами, турками и др. мусульманами традиционного образа мышления, а также правил подчинения и послушания религиозным лидерам. Кампания против С. Рушди служила для мулл своего рода защитой завоеваний: вот по­чему они подняли своих сторонников, устроив сожжение романа в Бредфор­де, а затем попытавшись поджечь Американский культурный центр в Исла­мабаде. Однако ярость — символическая или реальная — этих манифеста­ций, собиравших огромные толпы народа, все же не имела прямого полити­ческого последствия до фетвы Хомейни ¹.

Выпустив фетву сразу же после волнений в Исламабаде, Хомейни под­хватил эту народную инициативу, придав ей политический размах: в одно мгновение она приобрела международный масштаб.

Ведь согласно юридической доктрине ислама, фетва не имела силы вне дар аль-ислам и таким образом Хомейни этим ходом ставил под свою юрисдикцию весь мир. Он не только навязывал свое лидерство всем шии­там и суннитам за пределами Ирана, но позиционировал себя в качестве высшего судии для эмигрантов, живших в Европе, одним махом включив их в «территорию ислама». Этот двойной переворот имел серьезные последствия для соотношения сил в мусульманском мире и его взаимоотношений с За­падом ^[209][210].

В Германии, Великобритании, Нидерландах эволюция исламистской доктрины сначала не вызвала заметных изменений: каждое из этих госу­дарств, согласно конституционным законам, предоставляло этническим «меньшинствам» право на самоорганизацию в сообщества, даже поощряло их к этому. В Германии, где законы о натурализации делали чрезвычайно затруднительным получение гражданства турком, общинная логика служила компенсацией за отказ в общественной интеграции. В Соединенном Коро­левстве, где, напротив, на протяжении многих лет можно было легко полу­чить британское подданство, правительство больше поощряло общинный образ жизни, чем индивидуальную интеграцию. Таким образом, английские власти продолжали «коммуналистскую» традицию Британской империи в Индии, при которой конфессиональная принадлежность индусов, мусу­льман или сикхов определяла их политическое представительство, а руково­

дитель каждой религиозной общины становился выразителем интересов своих единоверцев во властных структурах.

Напротив, во Франции, где сразу две традиции — светскости и якобин­ства — противились введению религии в общественную сферу и созданию общинных перегородок между гражданином и государством, новый курс, выбранный исламистами-интеллектуалами, быстро выродился в конфлик­тную ситуацию вокруг ношения платка в учебных заведениях. В соответ­ствии с республиканской логикой интеграции, все учащиеся, невзирая на социальное, этническое или религиозное происхождение, были равны в праве на получение знаний и в своих гражданских правах. Учащиеся не дол­жны были публично проявлять свою конфессиональную принадлежность. Исламисты же считали, что с тех пор как Франция стала считаться дар аль-ислам, ученицам-мусульманкам должно быть разрешено соблюдать предписания шариата и носить хиджаб.

Обосновавшиеся на территории континентальной Франции исламист­ские движения, которые первыми выступили с этим требованием, подхвати­ли удобный лозунг, позволивший им начать процесс контролируемого раз­вода с государством. Заставив последнее отступить и вынудив его изменить свое определение светскости, исламистские активисты рассчитывали навя­зать себя в качестве представителей общины, завоевав немалый авторитет у молодежи, для которой они организовывали летние лагеря и образовате­льные курсы. Перехватив инициативу у слабеющих коммунистов, исламис­ты активно занимались социальной деятельностью и создавали программы летнего отдыха по модели египетских «джамаат исламийя», в которых культи­вировались нормы «чистой исламской жизни» ’.

Первое «дело о платке» возникло осенью 1989 г., за ним последовали другие, и так продолжалось вплоть до начала 2000-х гг. Руководители Союза исламских организаций Франции играли в них главную роль. Союз входил в движение «Братья-мусульмане», которое пользовалось благосклонностью руководства Саудовской Аравии. Союз приобрел замок в предместье Пари­жа, где готовились имамы для проведения проповеднической деятельности среди европейской мусульманской молодежи. Втянувшись в конфликт вок­руг проблемы ношения платка, Союз преследовал стратегическую задачу выставить себя перед властями в роли полномочного представителя ислам­ских общин. В обмен на уступки со стороны правительства Союз брал на се­бя обязательство держать «в рамках» обездоленную и потенциально нестаби­льную молодежь ^[211][212].

Тактика проникновения в мусульманские общины, наряду с призна­нием Франции территорией дар аль-ислам, имела целью превратить контроль над европейским исламом в политическую ставку французской внешней по­литики, вменив в обязанность внешнеполитическим органам посредничес­кую миссию в конфликтах между исламистами и властями стран Магриба и Ближнего Востока. Не являясь более частью дар аль-куфр («территории без­божия»), Франция должна была иметь гарантию, что ни один джихад не бу­

дет развязан на ее территории, — что было поставлено под сомнение терак­тами, совершенными в 1995 г. по инициативе алжирской террористической организации ВИГ ¹.

Европейские исламские организации стремились укрепиться в среде неимущей молодежи пригородов, преследуя долгосрочные перспективы, в которых была исключена стратегия насилия. Напротив, исламисты пытались заручиться поддержкой «демократических слоев» французского общества, которому дело о платке было преподнесено в аспекте требований, относив­шихся к свободе выражения и вероисповедания. При выступлениях в СМИ исламистская интеллигенция отводила первую роль девушкам в платках, ко­торые высказывались за получение современного образования при сохране­нии нерушимых ценностей своей религии и защите их от любых посягате­льств. Для этих девушек, как и для их «братьев», культивировавших в качес­тве мужского религиозного отличительного признака ношение бороды по примеру Пророка, привлекательность общинного образа жизни объяснялась неудачами индивидуальной интеграции в европейское общество.

Подавляющее большинство молодых людей мусульманского вероиспо­ведания, хорошо знающих культуру своей новой родины благодаря шко­льному образованию, были невостребованы западным обществом, и сейчас подвергаются тяжелому прессингу безработицы и нищеты и, в конце кон­цов, скатываются к общественно-государственному нигилизму. Внутри об­щины царит взаимовыручка. Общинная солидарность, усиливавшаяся рели­гиозной идентичностью исламистского образца, превозносящая изгоев и развенчивающая сильных мира сего, представляется многим детям иммиг­рантов панацеей от всех бед. Сказанное позволяет сделать вывод о нараста­нии напряженности в отношениях между радикальной мусульманской мо­лодежью и коренным населением западноевропейских стран. Это прояв­ляется как в стихийных бунтах первой (примером чему являются события в Париже и других городах Франции, Бельгии и Германии в мае 2006 г.), так и в нарастающем неприятии мусульманских иммигрантов среди консерватив­ных слоев европейского общества. ^[213]