«Советский народ» и постсоветская историко-культурная общность

Идея «советского народа» впервые прозвучала в выступлении Н. С. Хру­щева на XXII съезде КПСС, в 1961 г., но не получила еще отражения в его итоговых документах. Последнее состоялось на следующем, XXIII съезде, уже при Л.

Дискуссия о том, «а был ли мальчик», развернулась сперва, еще робко, в позднеперестроечных выступлениях^[657][658], а затем уже в российских изданиях после распада СССР^[659]. Однако политическая заангажированность практиче­ски всех участников ее обсуждения «научности» в решении этого вопроса не прибавила. Правда, одна новая и, как кажется, продуктивная мысль прозву­чала: А. С. Барсенков, А. И. Вдовин и В. А. Корецкий выдвинули тезис, что в дореволюционной России уже формировалась такая общность, которую за­тем «открыли» под именем «советского народа»^[660].

Дальнейшие рассуждения в пользу того, что понятие «советский народ» в значении политической нации (пусть и не вполне сформировавшейся) су­ществует, находим в работе С. В. Чешко^[661]. Он вполне резонно замечает, что среди факторов, способствовавших формированию надэтнической общнос­ти (типа «американской нации») в СССР, следует прежде всего отметить принадлежность к единому государству и достаточно длительную традицию единой государственности — более длительную, чем период существования самого СССР.

нению среди нерусских народов, благодаря чему в стране существовала еди­ная система коммуникации.

На практике это означало не столько ассимиляцию (русификацию) дру­гих народов (судя по статистическим данным, приводимым С. В. Чешко, ей подверглось не более 10 % среди большинства народов, кроме малых наро­дов Сибири и Севера, с одной стороны, и малочисленных групп, чьи нацио­нальные территории находились за пределами СССР — немцы, греки и пр., — с другой), сколько типичный в современном мире билингвизм.

Такие соображения позволили ученому сделать следующий вывод: «... официальная концепция советского народа была чрезмерно идеологизи­рованной, помпезной, наивно-претенциозной, как и многие другие “концеп­ции” той эпохи. Однако она не была полностью неверной, поскольку сущес­твовал сам советский народ как народ-общество, продукт длительного раз­вития единого государства. Степень “советскости” была, наверное, неоди­наковой у разных народов, у разных групп этих народов, у отдельных инди­видов. Разные типы группового самосознания могли соотноситься по-раз­ному. Но это довольно обычное явление для многих стран. С точки зрения принятых в современном мире понятийных норм следует признать не толь­ко реальное существование в СССР “советского народа”, но и признать его в качестве обычной полиэтнической нации».

Описанный процесс имел глубокие исторические корни. Уже Москов­ское царство, тем более неизменно расширявшаяся Российская империя, с достаточной легкостью включало (впрочем, не больше чем Византийская империя или Арабский халифат, Османская империя или империя Великих Моголов, хотя и гораздо легче, чем, скажем, колониальные структуры Анг­лии или Франции) в свой высший, правящий и культурный слой выходцев из других народов.

Со второй половины XVII в., в особенности же с начала XVIII в., наблю­дается массовая инкорпорация в российскую элиту образованных выходцев из Украины и Беларуси (Ф. Прокопович, С. Яворский, Симеон Полоцкий, Дмитрий Ростовский и пр.), а также немцев. В дальнейшем сюда вливались французы и армяне, поляки и грузины, молдаване и казахи, при Петре I, а затем и позднее — евреи и пр. Так что к концу правления Романовых правя­щий и культурный слои Российской империи были представлены людьми самых различных национальностей, среди которых наиболее многочислен­ными (кроме, естественно, русских) были, очевидно, украинцы, затем — прибалтийские немцы, и далее армяне, грузины, поляки, евреи и пр.

При этом в условиях существования империи (как и любого другого централизованного многонационального государства) вполне естественной была организация образования и просвещения, развитие научно-техничес­ких дисциплин и пр. на одном государственном и понятном большинству населения языке — русском.

Это, конечно, никоим образом не оправдывает запреты (после подавле­ния Польского восстания 1863—1864 гг.) на преподавание и книгоиздание на украинском, белорусском и литовском языках. Однако в данном случае речь идет не об опенках такого рода дискриминационных действий царского правительства, принесших вред в первую очередь ему же самому, а о конста­тации реальности вовлечения в образованную и социально активную, в том числе — правящую, среду Российской империи представителей различных населявших ее народов, и не только близких по происхождению, культуре и языку, как украинцев, но и представителей более отдаленных этносов — как, скажем, армян М. Т. Лорис-Меликова и И. К. Айвазовского или казаха Ч. Ч. Валиханова.

Полиэтничная, начавшая формироваться в Российской империи, поли­тическая нация основывалась на единой централизованной государственно­сти (представители ее автономных частей — Царства Польского, Великого княжества Финляндского, Бухарского эмирата и Хивинского ханства — в данный процесс втягивались менее интенсивно), а также обшей, русскоязы­чной, системе образования и культуры. Идеологическое единство деклари­ровалось лишь на уровне верности правящему дому, но не конституирова­лось даже относительно приверженности государственной религии — право­славию (при том, что ограничения социального продвижения представите­лям ряда конфессий, в частности — иудаизма, были).

Несмотря на то, что образование практически повсеместно было рус­скоязычным, представителям нерусских народов из средних и, тем более, высших социальных слоев дорога к знаниям, званиям и должностям вовсе не была закрыта. Но, избирая ее, молодые люди автоматически интегриро­вались в формировавшуюся общероссийскую политическую нацию.

Такого рода тенденции с гораздо большей силой проявились в годы со­ветской власти. Общим остались, получив дальнейшее углубление, единая (превратившаяся из авторитарной в тоталитарную) наднациональная госу­дарственность (с национально-государственными и этно-автономными об­разованиями в ее структуре); общая система образования на русском (или с обязательным владением русским) языке, охватившая теперь самые широ­кие слои практически всех входивших в состав СССР народов; значительно интенсифицировавшиеся личные, культурные, научные, профессиональные и другие контакты между разноэтничными гражданами Советского Союза.

Однако десятилетия большевистского правления внесли и много нового.

Прежде всего следует отметить стремление навязать гражданам СССР идеологическую общность, обратной стороной чего была борьба с традици­онными религиями, народными праздниками, обычаями и пр. (с русскими, при этом, не менее чем с украинскими, еврейскими, латышскими или татар­скими). В сущности, был взят курс на создание советского полиэтничного цивилизационного единства, что предполагало ликвидацию прежней (вос­точнохристианской, мусульманской и пр.) цивилизационной идентичности народов, оказавшихся в границах СССР, а также в зоне его прямого влияния (от Чехословакии и ГДР до Монголии и Кубы).

Но на коммунистически-атеистической идейной основе достичь этого было в принципе невозможно, поскольку такая идеология, если и могла спер­

ва искренне увлечь некоторые горячие молодые головы, то вскоре продемон­стрировала свою полную неспособность не только обеспечить пристойную материальную жизнь (хотя этого не сделало и православие или, скажем, буд­дизм), но удовлетворить глубинные духовные запросы людей, дать ответы на вечные мировоззренческие вопросы — о смысле жизни, Боге, бессмертии души и пр. А их решения как раз и лежат в фундаменте великих религиоз­но-духовных учений, без которых существование той или иной развитой ци­вилизации немыслимо.

Вторым моментом была насильственная, беспрецедентная сравнительно с прежними временами (потом это по-своему повторялось в Китае, Север­ной Корее, Кампучии—Камбодже и пр.) по своей бесчеловечности, социа­льно-экономическая трансформация общества. Речь идет даже не об извест­ных массовых репрессиях против интеллигенции, духовенства, самих же партноменклатурщиков и красных военных, а о таких взаимосвязанных яв­лениях, как коллективизация, индустриализация и промышленная урбани­зация.

Массы крестьян различных национальностей (в особенности — русские и украинцы, чьи традиционные жизненный уклад и хозяйственно-бытовая культура были разрушены) оказались на «стройках первых пятилеток». Здесь они образовывали этнически маловыразительную, но пользовавшуюся пре­имущественно русским языком (не только в собственно России, но и в Украине, Казахстане и пр.), пролетарскую, полуурбанизированную массу, потерявшую прежние (традиционные, народные) ценностно-нормативные установки, но не приобретшие в большинстве своем никаких других.

Далее эти и другие люди разных национальностей оказывались на фрон­тах Великой отечественной войны, в лагерях и колониях спецпереселен- цев, где общим был, естественно, русский язык. Их дети получали среднее и часто высшее образование преимущественно на русском языке, что в те годы большинством воспринималось как нечто совершенно естественное, поскольку свободное владение русским языком открывало путь и к про­фессиональной карьере, и к переведенным на этот язык сокровищам миро­вой культуры.

Все это, как и многое другое, дало тот феномен, который официальная идеологическая машина назвала «новой исторической общностью — совет­ским народом», а сами люди, ощущая соответствующую надэтническую реа­льность, определили словами «совок», «совки». Такое уничижительное са­моопределение им, понятно, никто не навязывал.

Более того, чувство «советскости» («совковости») многими гражданами СССР (как русской, так и нерусской национальностей) воспринималось как некое прирожденное клеймо, формируя у некоторых граждан своеобразный комплекс неполноценности. Такие люди начинали стыдиться своей «совко­вости», что становилось заметным со второй половины 1970-х гг. И это, оче­видно, сыграло немалую роль в позднеперестроечные годы, когда в качестве антитезы «советскости-совковости» национально ориентированные полити­ческие и культурные деятели стали активно пропагандировать первостепен­ность национальной (в смысле этнокультурной, а часто и по «крови и почве») идентичности.

Обвальный крах СССР способствовал процессу переориентации иден­тичностей в национальную плоскость, а средства массовой информации боль­шинства постсоветских государств сразу же после провозглашения их неза­висимости активно принялись закреплять в массовом сознании ценности этно-государственной идентичности, не понимая, как правило, что совре­менные нации создаются не на основе этноязыковых признаков (что, естест­венно, тоже немаловажно), а на общегражданском, в пределах государства как социально-политического организма, единстве людей безотносительно к их национальному происхождению.

Но такие пропагандистские усилия (тем более при катастрофическом ухудшении качества жизни абсолютного большинства граждан новых госу­дарств в течение первого десятилетия их независимого существования), впол­не закономерно с теоретической точки зрения, но неожиданно для нацио- нал-радикалов, стали давать (в частности, в Украине) противоположный эф­фект.

Оказалось, что для основной массы обитателей Украины, восточных и южных, а также в значительной мере, и в центральных областях, ценности и приоритеты советского времени (при этом вовсе не заидеологизирован­ные, как это иногда хотят представить) — минимальная социальная защи­та, скромный, но гарантированный достаток и пр. куда важнее, чем этно- национально-языковые ценности.

Первостепенная для многих жителей преимущественно западных и, от­части, центральных областей национально-языковая самоидентификация оказывается далеко не главной в ценностной системе представителей других регионов Украины. Поэтому важно понять, почему в одном случае национа­льно-языковая идентичность исторически столь важна для людей, а в других не является ценностным приоритетом.

Объясняется это вполне определенными историческими, культурциви- лизационными причинами.

В Западной Украине, в особенности же в Галичине—Галиции, входив­шей в качестве периферийной зоны в Западно-Центральноевропейскую об­щность в течение шести веков, этническая принадлежность была жестко связана с другими статусными позициями индивида и в значительной, если не в решающей, степени определяла жизненные возможности человека. По­ляк разговаривал по-польски, был преимущественно «паном» — господи­ном-землевладельцем или представителем свободных, по крайней мере, престижных профессий, в большинстве своем — шляхтичем, неизмен­но — католиком, пренебрежительно относился к русину (украинцу). Ев­рей был иудеем, разговаривал на идиш, а также по-польски и, обычно, хуже, по-украински в его западном варианте, был чаще всего откупщиком-арен­датором, управляющим в поместье, мелким торговцем-перекупщиком или ростовщиком, а значит, с точки зрения галицкого крестьянина, он так­же оббирал его. Наконец, русин был в абсолютном большинстве случаев крестьянином, разговаривал на западноукраинском диалекте, исповедовал греко-католицизм. Но незначительная часть русинов, преимущественно из семей священников, получала образование, составляя костяк формировав­шейся национальной интеллигенции.

В такой обстановке попытка перейти на другой язык или в другую веру воспринималась как измена, к тому же не имевшая обычно практического смысла: свои такого человека обычно отторгали, а чужие полностью в свой круг никогда не принимали. Немногочисленные представители других на­родов монархии Габсбургов, проживавшие в западноукраинских областях, прежде всего — австрийские немцы, были связаны с имперской админист­рацией, занимались бизнесом или являлись представителями свободных профессий. Они стояли как бы над (или вне) этой традиционной для регио­на трехслойной структурой, исповедуя преимущественно католицизм и об­щаясь на немецком языке.

Национальность, таким образом, заведомо определяла круг знакомств и профессиональную ориентацию, доступ к той или иной культурной тради­ции, возможности социального продвижения и т. д., короче — траекторию и допуски жизненного пути. При этом каждая этническая группа занимала определенный общественный ранг, в частности русины — низший, что было тем более оскорбительным, что они, живя на земле своих предков, составля­ли там большинство населения.

Отсюда — стремление объединиться по национальному признаку и улуч­шить свое положение, тем более что относительно либеральная, вполне соот­ветствовавшая духу Запада второй половины XIX — начала XX вв. политичес­кая система Австро-Венгрии, с одной стороны, и стремление австрийского правительства поддерживать «паритет сил» между поляками и русинами для игры на их противоречиях с целью прочнее удерживать этот край, с другой, благоприятствовали созданию национальных партий, союзов и товариществ.

Таким образом, жесткая национально-языково-конфессионально-культур­но-социальная сегрегация при возможности политической консолидации по национальному признаку создавала тип национально акцентуированного человека, в первую очередь идентифицировавшего себя как личность со сво­им народом. И это вполне проявилось, когда австрийская власть, после кро­вавой борьбы западных украинцев с поляками, сменилась и в Галиции, и на Волыни (бывшей до того под властью России) практически оккупационным режимом междувоенной Польши, на смену которому пришли куда более реп­рессивные режимы — советский, нацистский и опять, в конце Второй мировой войны, советский.

Но здесь, в отличие от уже пережившей коллективизацию и голодомор остальной территории Украины (в составе УССР), массовые конфискации и репрессии встречали вооруженное сопротивление, а само противостояние новой власти и прибираемого ею к рукам населения осмысливалось послед­ним сугубо в национальных категориях: пришли «русские»... И страдания, принесенные «советами», отложились в народной памяти на десятилетия. А зверств в ходе разгоревшейся партизанской войны достаточно совершалось с обеих сторон.

Принципиально иным было положение украинцев в Российской импе­рии. Национальный язык в образовании и печати с 1864 г., еще более жестко с 1876 г., до 1905 г. был запрещен (правда, эти запреты часто нарушались) так же, как и право объединяться в политические партии (тем более по на­циональному признаку). Царская власть (как и большинство российской

интеллигенции того времени) не признавала существование отдельного украинского народа, рассматривая его в качестве малороссийской ветви (на­ряду с другими — великорусской и белорусской) единого русского народа.

Однако украинское происхождение как таковое, при условии свободно­го владения русским литературным языком (что при близости языков и ор­ганизации всего образования на русском языке было несложно) и политиче­ской лояльности, никоим образом не являлось препятствием в деле социа­льного продвижения. К тому же, основными официально признанными раз­личиями между людьми в Российской империи были конфессиональные и сословно-имущественные.

В религиозном отношении украинцы (в пределах державы Романовых) были православными, как и русские. Аналогичным образом они вполне бы­ли представлены во всех социальных слоях российского общества — от выс­шей аристократии (Кочубеи, Скоропадские и пр.), через церковных деяте­лей, учителей-просветителей и, затем, творческую интеллигенцию (среди которых они заняли прочные позиции с петровских времен и даже ранее, еще при Алексее Михайловиче), рядовое дворянство (вспомним И. Котля- ревского, П. и С. Гулаков-Артемовских, Н. Гулака, Е. Гребинку, гоголевских старосветских помещиков и пр.) и крупную буржуазию (род Терещенко, В. Симиренко и пр.) до мещанства и крестьянства.

Таким образом, национальная принадлежность украинцу (как и белору­су) в пределах Российской империи не ставила препятствий на жизненном пути так же, как и не давала преимуществ (по сравнению с русским). А по­этому она и не имела для большинства особого значения, по крайней мере не становилась основным параметром самоидентификации.

Общность религии и, в высокой степени, надэтнического слоя культуры (наука, искусство и пр.), близость и взаимопонятность языков (при свобод­ном владении образованными украинцами русским литературным языком), принадлежность к одним сословно-имущественным разрядам по всей вер­тикали их иерархии, совместное проживание (массово — в городах), что в совокупности способствовало повседневным дружеским, брачным, дело­вым, профессиональным и пр. контактам, сближало и смешивало украинцев и русских на обширных пространствах (особенно в южных регионах Восточ­ной Европы, но также в Петербурге, Москве и т. д.) Российской империи, а позднее СССР. А это исторически определяло иное значение этнонациона- льного фактора в жизни Российской империи (и СССР), чем в условиях Ав­стро-Венгрии или междувоенной Польши.

В пределах преимущественно Православно-Восточнославянского (пост­православного) мира, но со значительным присутствием представителей многих других народов (евреев, армян, татар, казахов и пр.) реально сложи­лась наднациональная, в конечном счете пусть даже советская, общность, принадлежность к которой ощущают и сегодня многие русские, белорусы, украинцы незападных областей, представители иных народов.

Но в пределах той же Украины (как и, скажем, в прибалтийских госу­дарствах, бывших независимыми в период между войнами) население запад­ных областей не чувствовало и, тем более сейчас, когда СССР распался, не чувствует своей причастности к этой надэтнической целостности, выполня­

вшей в некотором смысле функции политической нации, а ныне сохраняю­щейся в качестве историко-культурной общности. И такой конфликт цен­ностей и идентичностей находит свое прямое выражение в политической жизни, и не только Украины, но и, в иных формах, России, Беларуси, при­балтийских государств, Казахстана и пр., практически на всем постсовет­ском пространстве.

Этнический анализ структуры постсоветско-евразийского пространства качественно дополняет проделанный ранее цивилизационный. С учетом же евразийской доктрины и геополитических реалий, а также предложенной ранее концепции Макрохристианского мира мы можем суммировать пред­ставления по вопросу об идентичности Восточноевропейско-Евразийского пространства.

В конце XX в. на мировой арене действуют все более не столько отдель­ные государства (хотя и роль наиболее мощных среди них — прежде всего США, а также Японии, Китая, Индии, России, Бразилии и пр. весьма вели­ка), сколько группы государств, причастных к общей цивилизационной или субцивилизационной традиции. Примером тому служит Европейский Союз. К тому же, но пока с гораздо меньшим успехом, стремятся мусульманские (в особенности арабские) государства, страны Латинской Америки, в некото­ром отношении имеющие различную цивилизационную идентичность госу­дарства Юго-Восточной Азии, Тропической Африки и пр.

Та же тенденция, реализуемая пока что далеко не наилучшим образом, была заложена и в идее СНГ, а позднее в ныне пробуксовывающем проекте Единого Экономического Пространства (ЕЭП) в составе России, Украины, Беларуси и Казахстана. Вопреки громогласным декларациям большинства прежних и нынешних (после президентских выборов 2004 г.) высокопостав­ленных украинских политиков о скорейшем присоединении к Европейско­му Союзу, руководство последнего четко и официально на длительное время определило свое отношение к Украине как к «соседу» (в том же статусе фи­гурируют Марокко, Алжир, Тунис, Ливан, даже еще не существующая в ка­честве субъкта международных отношений Палестина и пр.). На Западе нас никто не ждет в силу как разительного несоответствия Украины стандартам ЕС практически по всем основным позициям (кроме, разве что, образовате­льного уровня населения), так и нашей цивилизационной инородности, бо­лее явственной (вне западноукраинских областей), чем в православных Ру­мынии или Болгарии, не говоря уже о Греции. Поэтому игнорировать поис­ки и перспективы сближения с другими постсоветскими странами было бы преждевременно.

Решение вопроса об историко-культурной идентичности Украины, как и России с Беларусью, возможно лишь при учете ряда факторов, среди кото­рых наиболее существенными является их принадлежность (как и Грузии, Армении, ряда регионов Казахстана) постсоветскому пространству Макро­христианского мира, славянской (собственно — восточнославянской) мак- роэтнической общности, Восточнохристианскому цивилизационному про­странству и, наконец, к преемственно связанным евразийским, старорос­сийской и советской, а также нынешней СНГовско-постсоветской геогра­

фически-хозяйственно-политико-культурным системам. Остановимся на характеристике этих моментов.

Неоднократно дискутирующийся вопрос о том, является ли Россия, Украина или, скажем, Грузия «европейскими» или «неевропейскими» дер­жавами, целесообразно было бы перенести в плоскость обсуждения их соот­ношения, во-первых, с Макрохристианским миром и, во-вторых, с собст­венно в основе своей романо-германской, протестантско-католической ци­вилизацией Западнохристианско-Новоевропейско-Атлантического мира. Тогда станет очевидно, что мы, как и Латинская Америка, принадлежим к Макрохристианскому миру, однако в пределах его Восточноевропейско-Ев­разийский регион (как та же Латинская Америка) суть нечто принципиаль­но иное по сравнению с Западом.

Сказанное определяет ошибочность первостепенной идентификации трех основных восточноевропейских (восточнославянских) народов с мак- рославянской общностью, хотя и не отменяет реальности и исторической актуальности последней. Общеславянское измерение существенно в языко­вой, этноисторической и культурно-бытовой (в первую очередь, на уровне крестьянских традиций) плоскости. Однако различные регионы восточно­славянского мира совместно с другими славянскими и отдельными неславя­нскими народами образуют специфические историко-хозяйственно-культу­рно-бытовые круги взаимопересекающихся общностей. Достаточно срав­нить, например, болгар, чехов и русских.

На цивилизационном же уровне сам славянский мир уже почти тысяче­летие достаточно четко разделен между Восточнохристианским и Западно­христианским, а где-то с конца XV—XVI вв. — и Мусульманским (босний­цы) мирами. Это последнее различение практически во всех историко-поли­тических коллизиях (русско-польских, польско-украинских, сербско-хорват­ско-боснийских) оказывается куда более существенным, чем эфемерная об­щеславянская солидарность, проявляющаяся главным образом лишь при совпадении этнического и конфессионального моментов (русские и сербы).

Факт религиозной (при всей пониженное™ конфессионального начала на территориях большинства бывших социалистических государств в период коммунистического господства, за исключением, разве что, Польши) родст­венности народов является обычно существеннейшим моментом при опре­делении цивилизационной идентичности. Однако он сам по себе, особенно на евразийско-постсоветском пространстве, не может считаться самодоста­точным.

В своем большинстве русские, украинцы и белорусы как верующие сре­ди них, так и неверующие, традиционно принадлежат к Восточнохристиан­скому миру (при всем том, что в западных областях Украины преобладает греко-католическое вероисповедание). В этом смысле восточнославянские народы сопричастны поствизантийско-восточнохристианскому наследию так же, как грузины и армяне, румыны и греки, сербы и болгары, молдаване и македонцы и пр.

Однако едва ли отнесение современных русских и, скажем, греков, не говоря уже об эфиопах, к одной цивилизации было бы оправданным. Отно­сительно сегодняшнего Восточнохристианского мира правомернее было бы

вести речь как о постцивилизации, чем как о реально функционирующей цивилизационной системе.

Греция пребывает в Объединенной Европе и в НАТО, а Румыния с Бол­гарией, являясь членами Североатлантического альянса, в ближайшее вре­мя должны войти и в ЕС. Армения, на антиазербайджанско-антитурецкой основе, обманувшись в своих надеждах на помощь со стороны Запада, кото­рому проливы и базы в Турции, как и азербайджанская нефть, оказались до­роже древней культуры едва ли не первого христианского народа, ищет сближения с Ираном и опирается на помощь России. Грузия, после ухода с политической арены Г. Шеварднадзе, демонстративно проводит проамери­канскую политику, однако ее шансы вступить в НАТО, тем более стать чле­ном ЕС, в обозримом будущем мизерны.

Украина своими двумя головами, западной и восточной, смотрит в пря­мо противоположные стороны, притом что большая часть ее граждан хотела бы, чтобы страна присоединилась к Европейскому Союзу (что пока малове­роятно), но возражает против вступления в НАТО. То же можно сказать и о Беларуси, разве что ее смотрящая на восток голова гораздо больше и силь­нее, чем та, что придерживается прозападных настроений.

Существеннейшим фактором цивилизационной идентичности Восточ­ноевропейско-Евразийского пространства следует считать сложившиеся здесь традиционные экономико-географические, политические и культур­ные, а также межличностные (родственные, дружеские, професионально-кол- легиальные) отношения между соседними, входившими в состав царской России и СССР, народами и их отдельными представителями. Это относит­ся и к этническим общностям различной макроязыковой и религиозной принадлежности, как, скажем, к русским и волжским татарам, башкирам или казахам. Особое значение для Украины приобрела проблема поставок и транспортировки через ее территорию нефти и газа преимущественно рос­сийского и туркменского, но также казахского, а в перспективе, возможно, и азербайджанского происхождения.

Совершенно очевидно, что большинство наиболее многочисленных на­родов Восточноевропейско-Евразийского пространства действительно свя­заны общей судьбой — причем (на уровне их предков) с золотоордынского или даже скифского времени, тем более с первых десятилетий существова­ния державы Романовых. С веками эта связь усиливалась, и в XIX—XX вв. товарообмен по линии «север — юг» (лес — лесостепь — степь — речные дель­ты, приморья и предгорья), как, тем более, миграционные потоки и распро­странение европеизированно-русскоязычного образования, был дополнен направлением «запад — восток» (фабричные, заводские и сельскохозяйст­венные товары, полезные ископаемые, а сегодня энергоносители). Важней­шим интегрирующим моментом было создание в пределах Российской им­перии — СССР общей для всех системы светской культуры, науки, образо­вания и пр., возвышавшейся над конфессиональными и национальными раз­личиями.

Взаимосочетаемость отмеченных параметров (евразийско-постсовет­ского, цивилизационно-конфессионального и национального) определяет степень сущностной близости различных народов и регионов постсоветско-

го пространства (с ближайшими к нему и исторически связанными с ним тер­риториями). В широком круге Макрохристианского мира, точнее, его восто­чной по отношению к Западу зоны, мы видим взаимопересекаюшиеся элли­псы, условно говоря, евразийской, православно-постправославно-пост- советской и восточнославянской идентичности. Пространство их взаимона- ложения (охватывающее большинство, без западных, областей Украины, Беларусь, основные, кроме нескольких автономий, регионы Российской Федерации, и в значительной степени Казахстан и Кыргызстан, в особенно­сти их северные части) и образует центральную зону надэтнической и над­конфессиональной, имеющей цивилизационные характристики, постсовет­ско-евразийской общности как восточной составляющей Макрохристиан­ского мира на его современном этапе.

Наличие такой общности определяет вектор объективной потребности и потенциальной, в долгосрочной перспективе, возможности интеграции пре­жде всего четырех постсоветских республик — Беларуси, Казахстана, Рос­сийской Федерации и Украины, о чем уже приходилось писать ранее и что было намечено в 2004 г. намерением этих государств создать ЕЭП. Однако ему препятствуют геополитические амбиции России В. В. Путина и одно­сторонне-прозападная ориентация новой украинской власти, пришедшей к власти в январе 2005 г. В политическом отношении Россия заинтересована в восстановлении, хотя бы частично, своего контроля над постсоветским про­странством, а в экономическом — в замыкании на себя экспорта его энерго­ресурсов, а значит, и участие в их эксплуатации вне собственной территории. Однако то и другое, особенно первое, ей пока плохо удается. К тому же, рос­сийскому руководству не может нравиться и вполне самостоятельное пове­дение Туркменистана и Узбекистана, а также попытки Азербайджана, Гру­зии, Украины и Молдовы (сперва совместно с Узбекистаном), при поддерж­ке со стороны США, создать в рамках СНГ новую политическую структу­ру — ГУАМ, пока что не отличающуюся эффективностью.

Наблюдаем парадоксальную ситуацию. С одной стороны, СНГ объекти­вно необходимо для многих составляющих его государств. Более того, как показал проведенный выше анализ, основная масса населения Беларуси, Украины, Российской Федерации и Казахстана в достаточно высокой степе­ни близка друг другу на наднациональном уровне. Это также, но в меньшей степени, относится и к жителям других постсоветских государств.

Однако, с другой стороны, в рамках СНГ, особенно после смен власти в Грузии, Украине и Кыргызстане, усилились процессы взаимоотторжения образующих его государств. Связаны они, кроме их естественного различия в социально-экономической, конфессиональной, языковой и других сфе­рах, также с сугубо политическими и цивилизационными обстоятельствами. Во-первых, это стремление России к гегемонии, вызывающее оправданные опасения у других членов Содружества, некоторые из которых пытаются за­ручиться поддержкой со стороны США и ЕС. Во-вторых, это то, что про­странство СНГ перекрывается широким сектором Мусульманско-Афразий­ской цивилизации в Центральной Азии и Закавказье (как и на территории Российской Федерации — Среднее Поволжье, Предуралье, Северный Кав­каз), а также преимущественно в лице Западной Украины сопричастно За-

падноевропейско-Североамериканской цивилизации (в силу как длитель­ного пребывания в составе центральноевропейских государств, так и нали­чия многочисленной, происходящей преимущественно из этого региона, украинской диаспоры, активно пополняемой в течение всех лет независи­мости «заробітчанами», главным образом также западноукраинского проис­хождения).

Традиции соответствующих цивилизационных миров, пусть даже в их периферийных и синкретических формах, часто (как в Западной Украине) во многих своих базовых принципах несовместимы с российско-евразий­скими установками, а потому порою вызывают эмоциональную реакцию от­торжения. К тому же, не забыты еще жертвы советского террора, в котором националистическое сознание обвиняет не советско-большевистскую сис­тему как таковую, а именно Россию и русских. Все это, особенно в силу вы­сокой активности малочисленных, но чрезвычайно активных, «пассионар­ных», выражаясь терминологией Л. Н. Гумилева, националистов, может иметь (а отчасти и имеет) серьезные политические последствия.

Таким образом, учет цивилизационного фактора помогает более адеква­тно оценить сегодняшние политические реалии не только в глобальном мас­штабе, но и собственно в рамках СНГ, более того, практически в каждом из его отдельно взятых государств. Социально-экономическая катастрофа, пе­режитая Украиной в 1990-х гг., не в последнюю очередь определялась лож­ностью навязываемых растерявшемуся, деморализованному и все более де­зинтегрирующемуся обществу, как и зачастую недостаточно образованным представителям властвующего сообщества, представления о нашей цивили­зационной идентичности. Такая опасная тенденция с новой силой проявля­ет себя с начала 2005 г.

Цивилизационные аспекты экономических реформ на постсоветском геополитическом пространстве

Цивилизационные системы оказывают многоплановое и комплексное воздействие на экономику, прежде всего по линии адекватности хозяйствен­ного механизма тем общественным (идеологическим, политическим, куль­турным, традиционным и иным) ценностям, которые соответствуют мента­льности населения в рамках данной цивилизационной общности на госу­дарственном, региональном или глобальном уровнях.

В этом смысле попытка создать в СССР, а затем в ряде других госу­дарств отличную от других цивилизационную систему марксистско-ленин­ского образца могла быть успешной только в том случае, если бы мировой социализм обеспечил неоспоримые преимущества перед всем остальным миром. Как оказалось, командно-административный принцип организации общественно-экономического устройства, положенный в основу этой сис­темы, смог обеспечить указанные преимущества только на стартовом этапе создания мощных производительных сил, но в силу присущей ему негибкос­ти не был способен воспринять и использовать те новейшие процессы в эко­номической сфере, которые явственно проявились в конце XX ст.

Существование противостоящей остальным и на определенном этапе конкурентной цивилизационной модели¹ не могло не вызвать многочислен­ных попыток критической оценки ее сущности зарубежными политологами и экономистами. Необходимо подчеркнуть, что концептуально основой практически всех подобных оценок было сравнение и подчеркивание пре­имуществ только западной модели общественного развития. Достаточно вы­сокий уровень разработок этой проблемы рядом «советологов»^[662][663] способство­вал тому, что подобный «западный» образец реформирования командно-ад­министративной экономики стал концептуальной основой трансформаци­онных моделей в большинстве постсоциалистических государств. В целом успешное его использование в странах Центральной Европы и Прибалтики в значительной степени было обусловлено тем, что за послевоенные годы их население ментально не утратило связей с европейским цивилизационным пространством. И наоборот, приоритет иных цивилизационных корней постсоветских реалий во многом определил концептуальные просчеты ини­циаторов экономических реформ в России, Украине и ряде других новых независимых государств.

Именно многоаспектность воздействия различных цивилизационных систем проявилась в ходе экономических преобразований на постсоветском пространстве наиболее четко и наиболее рельефно по сравнению со страна­ми Центральной Европы, Китаем, Монголией или Вьетнамом.

Для реальной оценки исходных мотивов и специфики экономических преобразований в постсоветских странах необходимо сделать ряд предвари­тельных замечаний. Прежде всего, совершенно неверным будет утверждать, что только на переломе 1980—90-х гг. на территории СССР произошла взрывная реакция одномоментной смены советской модели. Предпосылки для этого стали нарастать гораздо раньше, причем без их учета и анализа не­возможно разобраться в отличительных чертах трансформации обществен­ного уклада в постсоветских государствах сравнительно с подобными про­цессами в других постсоциалистических странах. Постепенное размывание базисных ценностей советского образа жизни происходило более трех деся­тилетий.

С идеологической точки зрения эрозия советской общественно-полити­ческой модели, существовавшей более тридцати лет в ее жесткой «сталин­ской «форме, началась после XX сьезда партии в 1956 г., который в СССР и в мире в целом подорвал веру в непогрешимость марксистско-ленинских идей строительства альтернативного капиталистическому (в том числе в сфере экономики — рыночному) укладу. Признаки политической эрозии, прояви­вшиеся во все большем нарастании массового критического восприятия дея­тельности партийно-советского руководства, постепенно усиливаются в пе­

риод «геронтократии» времен Л. И. Брежнева. Одновременно становилось все более ясным, что командно-административный механизм хозяйствова­ния, достаточно весомо конкурирующий с рыночной экономикой периода крупной машинной индустрии, не способен в силу своей инерционности адекватно реагировать на те новые условия постиндустриальной эпохи, к которым успешно приспособились наиболее развитые страны Запада.

Тем самым уже в период «эрозионного» развития СССР начали форми­роваться внутренние идеологические и политические предпосылки для по­иска иных, не только директивно-административных моделей организации хозяйственной жизни, к чему подталкивало и ослабление геополитических и геоэкономических (провал экономического соревнования социализма с ка­питализмом) позиций страны.

Второе предварительное замечание сводится к тому, что именно в пери­од брежневского руководства на территории СССР начала восстанавливать­ся та тройственная цивилизационная структура общества, которая сущест­вовала в царской России (западнохристианская, православная и мусульман­ская, естественно — со значительными модификациями под влиянием воз­действия советской цивилизационной модели). При всей враждебности к религиозным и национально-ментальным основам общественной жизни цивилизационная модель марксистско-ленинского типа, во-первых, имела многие базисные библейско- христианские черты, а во-вторых, взаимно ис­пользовала лояльность православной церкви, канонически тяготевшей к российской, а затем советской «государственности».

Вследствие этого православие идеологически и политически не могло сыграть ту роль активного участника и даже инициатора перестроечных про­цессов, которую прямо или косвенно выполняли на постсоветском про­странстве иные конфессиональные образования. Более того, приоритет сох­ранения своих позиций на территории распавшегося СССР привел к тому, что РПЦ занимала «миротворческие» позиции при всех коллизиях правле­ния администраций Б. Н. Ельцина и В. В. Путина, причем не только относи­тельно их политики, но и при проведении ущемлявших интересы населения экономических преобразований. Необходимость выживания в других новых независимых государствах привела к пассивности РПЦ при проведении в них политических и экономических реформ (особенно характерно это для Украины с ее пятью только основными христианскими церквями). Исклю­чение составляет лишь Беларусь, где в условиях резкого возрастания актив­ности католической и униатской церквей РПЦ с середины 1990-х гг. актив­но поддерживает А. Лукашенко, а тем самым, — курс его экономической по­литики.

Преобладание католицизма (Литва) и протестантства (Латвия, Эстония) в республиках Прибалтики, наоборот, сыграло весьма значительную (как и в странах Центральной Европы) роль в кардинальном переходе этих госу­дарств на «европейский» путь политического и экономического развития. Учитывая полный разрыв этих государств с постсоветским пространством, ограничимся только констатацией факта, приводя в дальнейшем изложении анализ хода реформ в странах—участницах СНГ и совместно в государствах Центральной Европы и Прибалтики.

В то же время в ряде среднеазиатских, кавказских и приволжских респу­блик начиная с семидесятых годов прошлого века массово возрождаются мусульманские цивилизационные элементы, которые почти за полтора ты­сячелетия своего идеологического господства на их территории стали соста­вной частью национального менталитета населения (например, приоритет семейственных и родово-клановых отношений, повышенный авторитет ру­ководителей-старейшин и т. д.). В экономической сфере это проявилось в восстановлении характерной для исламских государств вертикали хозяйст­венных связей на основе личной зависимости — фактически еще на базе партийно-советского аппарата (известное «узбекское дело» о массовой кор­рупции и приписках, раскрытое в начале 1980-х гг. после смерти первого се­кретаря ЦК КПУз Ш. Рашидова). В Азербайджане в 1980-х гг. исламский принцип приоритета родственных связей стал проявляться при подборе ди­ректорского корпуса, что способствовало превращению ряда юридически государственных предприятий фактически в частную собственность семей­ного клана руководителей различного уровня.

Таким образом эрозия советской социально-экономической модели ста­ла фактом уже в 1960—1980-е гг., однако она не смогла еще в тот период при­вести к какой-либо четко выраженной концепции ее замены более эффек­тивно функционирующей системой общественного устройства общества.

С точки зрения цивилизационных критериев трудно оценить политику советского руководства периода «перестройки» второй половины 1980-х гг. в связи с ее хаотичностью и притиворечивостью — от использования наиболее отрицательных элементов «советской» модели подавления массовых высту­плений инакомыслящих или даже причисленных к ним в отдельных респуб­ликах (события в Баку, Тбилиси, Вильнюсе в 1990—1991 гг.) до попыток встроить в эту модель «западные» цивилизационные элементы («У нас была задача — освободиться от оков КПСС... И освободить и государственную власть. И исполнительную и другие власти от той узды, в которой их держа­ла КПСС», — так сформулировал цели «перестройки» тогдашний Генераль­ный секретарь ЦК КПСС М. Горбачев в интервью газете «Известия»)¹.

Такая же неопределенность и непоследовательность была характерна и для политики «перестройки» в экономической сфере. Квазиреформы 1986—1991 гг., в том числе важнейший закон этого периода «О государст­венном предприятии (объединении)», начавший действовать с 1 января 1988 г., пытались встроить элементы конкурентной экономики в социалис­тический хозяйственный организм. Сохранение в неприкосновенности го­сударственной (т. наз. «общенародной») собственности, на которую прихо­дилось более 90 % производства, а также централизованного планирования (формально ограниченного рамками госзаказа) в условиях определенного расширения хозрасчетных прав предприятий привели лишь к окончательно­му разбалансированию советской экономики, возникновению таких немыс­лимых ранее для нее явлений, как массовая безработица, резкий рост цен, инфляция и др. ^[664]

Необходимо подчеркнуть, что эти мероприятия во многом были сход­ными с югославской экономической системой, которая кроме перечислен­ных проблем привела к экономической конфронтации между республиками бывшей СФРЮ, что после смерти И. Броз Тито, чрезвычайно жестко конт­ролировавшего внутриполитическую ситуацию, стало одной из основных причин распада этого государства.

Оценивая первые результаты экономических реформ, М. С. Горбачев в своем докладе на XIX партийной конференции (июнь 1988 г.) вынужден был констатировать наличие серьезных трудностей при их осуществлении, одна­ко видел их в «сопротивлении инерционных сил», «консервативности аппа­рата управления», а не в реально возникшем невосприятии старым механиз­мом хозяйствования чуждых ему элементов¹.

На последнем, XXVIII съезде КПСС в июле 1990 г. был фактически изб­ран путь прямого копирования цивилизационных экономических методов западного образца в виде монетаристских принципов регулирования хозяй­ственных процессов под лозунгом «Рынок решает все». Правда, от наиболее полного воплощения этой идеи (проект «500 дней» С. Шаталина и Г. Яв­линского) М. Горбачеву под давлением других членов высшего руководства страны пришлось отказаться. Правительство попыталось осуществлять бо­лее умеренную программу «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике» академика Л. Абалкина и пре­мьера Н. Рыжкова. После отставки последнего в декабре 1990 г. отдельные элементы этой программы использовались правительством В. Павлова, ко­торый также был снят с поста в августе 1991 г. как член ГКЧП. Тем самым даже попытки половинчатых усилий по реформированию экономики пе­риода «перестройки» не были воплощены в жизнь.

Вместе с тем необходимо отметить ряд весьма важных моментов в эко­номической жизни этого периода, которые сыграли решающую роль при пе­реходе к рыночным реформам на постсоветском пространстве.

Прежде всего, стало ясно, что никакая гибридная полусоциалистичес- кая полурыночная модель экономического механизма не имеет перспектив для своего существования^[665][666]. Необходимо было найти более эффективную си­стему руководства экономическими процессами, причем наиболее простой выбор якобы заключался в прямом переносе в Россию и ряд других новых независимых государств «западных» образцов экономической жизни, что и было сделано без их коррекции в соответствии с реальными условиями и во­зможностями рыночных реформ в этих странах (цивилизационно противо­положный и, как оказалось в дальнейшем, более успешный китайский вари­

ант жесткого поэтапного преобразования экономической системы на пост­советском пространстве не мог приниматься во внимание вследствие ликви­дации монопольной роли коммунистической партии и даже ее запрета в России, Украине и других республиках). Упрощенные концептуальные ос­новы проводившихся реформ свидетельствуют, кстати, о том, что их идеоло­ги (Е. Гайдар и Г. Явлинский в России, В. Лановой в Украине и др.) за годы принадлежности к советской экономической науке получили весьма общие представления о зарубежной экономике (на уровне марксовой теории капи­тализма эпохи свободной конкуренции) и не смогли оценить те новейшие процессы, которые характерны для ее современного развития с целью исполь­зования их в практике экономических реформ.

Кроме того, именно в этот период происходило своеобразное «первона­чальное накопление капитала» — разрешение индивидуальной хозяйствен­ной деятельности, создания кооперативов, различных фондов и негосудар­ственных организаций позволило будущим частным владельцам получить первые весомые доходы для развертывания своего бизнеса (например, са­мый богатый до своего ареста российский предприниматель М. Ходорков­ский начинал свою деятельность в 1987—1989 гг. в качестве директора Центра научно-технического творчества молодежи и Фонда молодежной инициативы, что позволило ему в 1990 г. на их базе создать крупное межбан­ковское объединение МЕНАТЕП и далее возглавить ряд холдинговых ком­паний). Параллельно с этим изменения в хозяйственном механизме периода «перестройки» существенно усилили позиции директорского корпуса, что стало в дальнейшем основой для возникновения такой особой формы, как «менеджерская собственность» (в частности, назначенный в 1988 г. генера­льным директором «Автоваза» В. Каданников на его базе основал в 1993—1995 гг. такие крупные коммерческие объекты, как «Всероссийский автомобильный альянс», АО «Автомобильная финансовая корпорация», Волж­ско-Камская финансовая группа и т. д.).

Острая политическая борьба в руководстве СССР периода «перестрой­ки» привела к ослаблению жестко руководимой из Москвы политической вертикали власти, следствием чего стало усиление самостоятельности руко­водителей большинства республик, а также ослабление централизованного контроля за проводимой ими кадровой, хозяйственной и идеологической политикой. В дальнейшем это повлияло не только на распад СССР, но и на подчинение экономического реформирования интересам избранного этими руководителями узкого круга своих приближенных. Этому способствовало и то, что большинство новых независимых государств возглавили сразу же или через некоторое время (как в Грузии Э. Шеварднадзе или в Азербайджане Г. Алиев) бывшие партийные лидеры этих республик.

Само создание СНГ подвело итог цивилизационного раскола в основ­ном по линии предвоенной государственной границы СССР 1939 г. В ре­зультате окончательного ухода Прибалтики на Запад на постсоветском про­странстве не осталось наиболее цивилизационных «европейских» стран. Ру­ководство же 11 бывших республик (решение о присоединении к СНГ его 12-го члена было принято только в 1993 г. вторым президентом Грузии

Э. Шеварднадзе) не могло на этом этапе пойти на такой кардинальный шаг, опасаясь не только последствий разрыва взаимных экономических связей, но и негативной реакции населения с его более чем семидесятилетним «со­ветским» менталитетом. Анализ истории возникновения и в дальнейшем малоэффективного развития СНГ представляет собой отдельную проблему вне тематики данного исследования, однако из него можно сделать два важ­ных вывода. Первый из них сводится к свидетельству наличия во всех этих государствах общих цивилизационных (ментальных, политических, идеоло­гических и экономических) основ, заложенных в период существования СССР. С другой стороны, постепенное расхождение геополитических и гео- экономических позиций членов Содружества, нарастание внутренних раз­личий в их политическом и экономическом устройстве позволяет сделать вывод о том, что на эти общие основы с течением времени все больше на­кладывались специфически отличные цивилизационные ценности, которые не могли не сказаться и на разновариантности процессов хозяйственных преобразований.

Характеризуя общий фон таких преобразований, можно, очевидно, прийти к выводу о погранично-цивилизационной природе исходных моти­вов, форм и механизмов перехода от командно-административной к рыноч­ной модели хозяйствования в данных странах. Так, при всех различиях «евро­пейского» и «советского» образов жизни именно через последний в респуб­лики СССР с преобладанием мусульманского населения были привнесены многие элементы «европеизма», что позже не могло не сказаться на их отка­зе от ориентации на создание национальной экономики классического ис­ламского типа. В большинстве этих стран оформился своеобразный цивили­зационный симбиоз советско-мусульманско-европейского типа с постепен­ным усилением исламских ценностей за счет уменьшения «советских» и, в меньшей степени, «европейских» черт.

Это, прежде всего, касается Азербайджана, во многом следующего примеру «светско-мусульманской» государственности Турции. Резко уси­ливаются элементы мусульманской ментальности в Узбекистане и Кыр­гызстане, где бывший президент А. Акаев в начале 1990-х гг. пытался ори­ентировать страну на чисто «европейский» путь развития. В меньшей сте­пени подобные процессы характерны для Казахстана, где титульная нация только в 1990-х гг. стала составлять половину населения страны (элемен­ты исламской политической и экономической культуры, как будет пока­зано ниже, использовались президентом Н. Назарбаевым прежде всего в традиционно-родовом преломлении). Наиболее полное использование родово-кланового типа характерно для режима Туркмен-баши, однако особенности этого политического режима не позволяют соотнести его с каким-либо четко выраженным цивилизационным типом (весьма показа­тельно, что при обосновании в книге «Рухнама» основополагающих прин­ципов государственного устройства на базе официальной доктрины «турк­меноцентризма» С. Ниязов практически не упоминает не только о «ев­ропейских», но и о «советских» и мусульманских цивилизационных цен­ностях).

Цивилизационно-пограничными были и исходные рубежи экономичес­ких реформ в России, Украине и Беларуси¹. В этих странах на традицион­ную ментальность населения наложилось особенно сильное воздействие «советской» цивилизационной модели с определенным усилением в послед­ние годы влияния православных (в Украине также греко-католических и иных христианских) и «европейских» элементов. При этом на экономичес­кую сферу в процессе ее реформирования наименьшее влияние оказывали конфессиональные мотивы.

Во всех странах СНГ воздействие традиционных советских методов про­явилось, прежде всего, в самой организации работ по проведению экономи­ческих реформ. Необходимо подчеркнуть, что важной особеностью их осу­ществления в Центральной Европе был систематический и жесткий монито­ринг со стороны Европейского Союза в соответствии со ст. 6-й Европейских соглашений про их ассоциацию с ЕС, что способствовало, с одной стороны, соблюдению принципов демократичности и прозрачности реформационно­го процесса, а с другой — достаточно быстрому сближению основных пара­метров национальных хозяйственных механизмов с аналогичными западны­ми образцами. В соглашениях о партнерстве и сотрудничестве, заключенных Европейским Союзом в середине 1990-х гг. с большинством стран СНГ, та­кое внешнее давление вначале носило скорее рекомендательный характер. Только в последнее время оно стало более целенаправленным — например, в разделе 2.2 «Экономические и социальные реформы и развитие» Плана действий ЕС — Украина 2005 г. жестко перечислены претензии западного партнера относительно незавершенности формирования рыночной эконо­мики^[667][668]. Только такие сдвиги в политике ЕС, равно как и подготовка ко всту­плению в Всемирную торговую организацию (ВТО) заставляет постсовет­ские страны вносить те изменения в национальную экономико-правовую базу, которые ныне приближают их к «цивилизованным» методам хозяйст­венной деятельности.

В странах Центральной Европы рыночные реформы провели новые по­литические силы, полностью устранившие от власти прежний партийно-ад­министративный аппарат. В большинстве стран СНГ политические и эконо­мические преобразования, наоборот, осуществлены представителями имен­но такого аппарата. Вследствие этого весь реформационный процесс носил «номенклатурный» характер, во многом с доминантным воздействием ста­рых «советских» методов. Это проявилось, в частности, в различном привле­чении населения непосредственно к осуществлению реформ. Концепции В. Клауса (Чешская Республика), Л. Бальцеровича (Польша), Э. Сависаара (Эстония) и других реформаторов данного региона отнюдь не отстраняли

государство от процесса преобразований (о чем подробнее пойдет речь в следующих параграфах данной главы), но ориентировались на высокий уровень активности граждан. В странах же СНГ был использован типич­ный метод «реформ сверху» при отстранении населения от какого-либо влияния на ход и результаты их проведения по чисто «советской» цивили­зационной модели.

Своеобразным отображением такой модели стал также клановый харак­тер организации политической и экономической жизни на постсоветском пространстве, предпосылки становления которого были заложены еще при Л. Брежневе и особенно в годы «перестройки». При всеобщем приходе к власти таких кланов практически во всех странах СНГ (исключение состав­ляют Молдова и Армения с их частыми сменами политических лидеров) мо­жно выделить два типа формирования клановых структур.

Влияние мусульманских традиций привело к приоритету родственно­кланового принципа в оформлении системы властных структур в Средней Азии, Азербайджане и в ряде республик Российской Федерации. В этих структурах в Азербайджане решительно преобладают представители Нахиче­вани, перешедшие по «наследству «от Г. Алиева к его сыну — нынешнему президенту И. Алиеву. «Нахичеванцы» занимают ведущие позиции в круп­нейшем объекте — международном консорциуме, связанном с «проектом века» по добыче, транспортировке и экспорте нефти, в торговле, строитель­стве, растущей банковской системе и др. По оценкам «Транспаренси Интер­нешнл», по уровню коррумпированности государственного аппарата Азер­байджан занимает в СНГ первое место, а в мире — третье¹. В Узбекистане постоянно ведется борьба между возглавляемым президентом И. Каримо­вым «ташкентским» и «ферганским» кланами за руководство «хакиматами» (местные административные органы) и контроль над экономической деяте­льностью на их территории. В Казахстане представители «старшего», «сред­него» и «младшего» жусов распределили свое влияние на основные хозяйст­венные объекты страны. Так, в группе владельцев таких крупных компаний, как «Сахарный центр», «Нур-банк», телецентра «Хабар» и др., преобладают выходцы из «старшего» жуса (в том числе — дочь президента Д. Назарбаева), холдинг «Акцепт» возглавляет Н. Каппаров («средний» жус), а компанию «Казахойл» — выходец из «младшего» жуса Н. Балгимбаев и т. д.^[669][670] В Башкор­тостане сын президента республики У. Рахимов до последнего времени осу­ществлял контроль над банковской системой, объединениями «Башкирэне­рго» и «Башкирнефть» и т. д.

Клановая система, сложившаяся в России при Б. Ельцине, в Украине — при Л. Кучме, в Беларуси — при А. Лукашенко, в Грузии — при Э. Ше­варднадзе, имела иную природу. Здесь при формировании кланов преобла­дали чисто экономические мотивы, хотя при этом соблюдались и узкие интересы родственников руководителей этих государств (разветвленный биз­нес семьи первого президента России, зятя Л. Кучмы — В. Пинчука, родст­

венников бывшего грузинского президента и т. д.). Приближенность к пре­зидентским структурам позволила в 1990-е гг. создать мощную систему эко­номических связей Б. Березовского, Р. Абрамовича, М. Фридмана и многих других российских олигархов. На чисто экономических основах в Украине были сформированы «днепропетровский» и «донецкий» кланы, которые на определенном этапе смогли посадить в кресло премьера своих представите­лей П. Лазаренко и В. Януковича. В Беларуси вся полнота политической и экономической власти принадлежит ставленникам нынешнего президента страны.

Клановый характер руководства всей общественно-экономической жиз­нью страны, несмотря на его «мусульманский» в восточных и «более евро­пейский» оттенки в западных регионах СНГ, христианских республиках За­кавказья и территории Российской Федерации, является своеобразным и в то же время логическим преломлением «советской цивилизационной моде­ли». Просто «государство-партия»¹ после краха этой модели было заменено «государством—кланами».

Важнейшим звеном в рыночных преобразованиях во всех постсоциали­стических странах является изменение отношений собственности. Коренное различие ее базовых основ при социализме и капитализме заключается в «ассоциированном» или частном характере. «Главная отличительная осо­бенность общенародной собственности состоит в присвоении средств и ре­зультатов производства трудящимися, ассоциированными (объединенными) в масштабе всего общества», — подчеркивалось в одном из последних в СССР, изданном уже в заключительный период «перестройки» стандартном учебнике политэкономии^[671][672].

«Ассоциированность» позволяла отдельному лицу лишь теоретически ощутить себя собственником всего национального богатства, а реально же он четко различал грань между полноправным владением, распоряжением и использованием своей личной собственности и отсутствием всего этого по отношению к общенародной собственности, распоряжение и использование которой принадлежало партийно-государственной бюрократии. Противопо­ставление этих двух разновидностей собственности было тем нагляднее, что в отличие от личной и частной, «ассоциированная» собственность была не- персонифицирована, обезличена, воспринималась, с одной стороны, как нечто общедоступное (как солнечный свет, воздух), а с другой — как проти­востоящее индивидуальной собственности граждан или, по крайней мере, ограничивающее возможности ее приумножения строго регламентирован­ными рамками уравнительного распределения. Формальная «ассоциирован­ность» была базисным принципом цивилизационной модели общесоциа­листического типа как в СССР, так и в других странах «социалистического лагеря».

Естественно, что необходимость ликвидации такой базисной опоры со­циализма выдвинулась в этих государствах в число первоочередных задач преобразования общественного устройства. Совокупность особенностей об­щенародной собственности и, прежде всего, ее деперсонификация создали условия для поддержки или хотя бы пассивного непротивления разгосударст­влению со стороны массы населения стран Центральной Европы и СССР (в КНР частный сектор создавался параллельно общественному).

Наиболее четко постсоветские особенности приватизации проявились в период ее проведения в Российской Федерации. Украина еще менее после­довательно и со значительным отставанием по срокам использовала анало­гичную модель. С определенными отличиями проходили процессы разгосу­дарствления в других странах СНГ.

Если оценивать в целом российскую модель приватизации в качестве базовой, то необходимо, прежде всего, указать на ее ярко выраженный ими­тационный характер. Это касается, в частности, «ваучерного» метода ее про­ведения, который в целом успешно был использован в Чешской Республи­ке, или метода «шоковой терапии» Л. Бальцеровича в Польше, как своеобра­зного сколка с политики канцлера ФРГ Л. Эрхарда по послевоенной уско­ренной стабилизации германской экономики. Кратковременное «шоковое» потрясение всего хозяйственного организма в Польше, Эстонии, других странах этого региона в дальнейшем заложило необходимую основу для раз­вития их экономики (характерно, что ее кризисное падение в странах СНГ длилось до 1996—1997 гг., а в Украине — даже до 1999 г., тогда как в централь­ноевропейских странах оно закончилось уже в 1992—1993 гг.).

«Шоковый большой удар», как его определяют западные эксперты, сра­зу же установил в странах Центральной Европы истинные ценовые парамет­ры национальных экономик, что привело к объективности стоимостных оценок приватизируемых объектов. Долгосрочная же «шоковая терапия» в России, Украине и других странах СНГ имела лишь внешнее подобие такого «европейского» подхода к реформам, а связанная с ней субъективность в оценке приватизируемых объектов стала основой для различного рода махи­наций.

Как известно, приватизация в России осуществлялась в два этапа — вау­черный (1992—1994 гг.) и денежный (в основном завершенный в 1995—1997 гг.). После финансового кризиса 1998 г. РФ постепенно втягива­ется в следующий этап — реструктуризацию собственности, причем «совет­ский» характер этого процесса, связанный с повышенным вмешательством государства, особенно четко проявляется уже при президенте В. Путине.

Ваучерная приватизация по методу А. Чубайса существенно отличалась от ее использования в Центральной Европе. Невысокая цена имуществен­ного сертификата (10 тыс. рублей) не позволила массе населения использо­вать ваучеры в качестве даже минимального источника первичного сосредо­точения средств для основания или выкупа мелких и средних предприятий (как это было, например, в Чешской Республике) или для получения весо­мой доли в акционерном капитале более крупных хозяйственных объектов. Сама схема трансформации собственности в России (безымянность вауче­ров) способствовала переходу в руки других владельцев тех ваучеров и ак­

ций, массовая продажа которых стимулировалась отсутствием прибыли (а следовательно — доходности) у большинства предприятий.

Во всех трех вариантах приватизации был предусмотрен высокий уро­вень участия менеджеров (фактически — бывших советских директоров) в распределении акций (особенно по третьему варианту — до 20 % акций с правом голоса). В то же время руководители предприятий — инсайдеры по­лучили возможность постепенного овладения контрольным пакетом акций путем их выкупа у своих работников или за счет привлечения средств аут­сайдеров — физических и юридических лиц¹. Указанные особенности были прямо заложены правительственным постановлением «О порядке введения в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации» (февраль 1992 г.), которое фактически отменило действие «безваучерного» закона 1991 г. «О приватизации государственных и муниципальных пред­приятий в РСФСР». 31 июня 1994 г. ваучерная приватизация в РФ закончи­лась. Для денежного этапа трансформации собственности были оставлены наиболее прибыльные объекты цветной металлургии (алюминиевая промы­шленность, «Североникель»), добычи и переработки нефти и газа, ряд пред­приятий других отраслей, особенно ориентированных на экспорт. К этому времени новые российские рыночные структуры уже имели необходимые средства для участия в данном процессе (характерно, что в отличие, напри­мер, от Венгрии или других стран Центральной Европы, иностранный капи­тал до этого времени практически не допускался к процессам приватизации российских объектов). Банки на этот момент уже обладали значительными активами, накопленными за счет спекуляций с валютой и кредитными ре­сурсами в период высокой инфляции. Будущие олигархи также сосредото­чили в своих руках необходимые средства, используя различные доверитель­ные общества и трастовые фонды. Б. Березовский, в частности, заложил ос­новы своего финансового могущества на основе привлечения средств насе­ления во Всероссийский альянс «АВВА» по созданию «народного автомоби­ля» — возврат многократно прокручених в нем денег был, наконец, офици­ально завершен только после его вынужденного отъезда за границу, т. е. лишь в декабре 2001 г.

После дефолта 1998 г. в России начался этап реструктуризации собст­венности, вначале преимущественно на основе стихийной конкурентной борьбы в пользу более мощных хозяйственных структур. Правда, этот про­цесс проходил в рамках «советской», а не «европейской» модели с широким привлечением связей с административными органами, поддержка со сторо­ны которых помогла вытеснить таких олигархов, как Б. Березовский, В. Гу-

Р. Фридман и А. Рапачинский в одном из наиболее обстоятельных исследований этих процессов («Приватизація у Східній Європі: чи всі можливості держави вичерпано?». — К., 1995. — С. 227) пишут: «Среди всех приватизационных программ Восточной Европы российская программа массовой приватизации выявилась наиболее рассудливой в том смысле, что она учла политические аспекты приватизации», связывая свой вывод с якобы большими правами инсайдеров — работников предприятий в РФ сравнительно с моделя­ми приватизации в Центральной Европе. С этой оценкой нельзя согласиться — как оказа­лось, эти «равные права» (по А. Чубайсу) были лишь имитацией для утверждения собственности менеджеров.

синский, А. Смоленский. Еще более «советскими» стали методы перерасп­ределения собственности при президенте В. Путине, свидетельством чего является прямое административное инициирование судебного преследова­ния М. Ходорковского и других руководителей «Юкоса».

«Советская» цивилизационная модель повлияла и на ряд других сущест­венных отличий процесса осуществления рыночных реформ в РФ. Так, кро­ме указанного выше неблагоприятного влияния методов «ваучеризации», на недостаточном развитии малого и среднего предпринимательства сказался тот факт, что России (как и другим странам СНГ) досталось в наследство от времен СССР преобладание крупных хозяйственных объектов¹. Именно на их овладение новыми владельцами — олигархами и было сконцентрировано внимание авторов российской приватизационной модели, в результате чего политика формирования малого бизнеса ограничилась имитационными ме­роприятиями.

Для современной России характерны слабое воздействие на хозяйствен­ную деятельность конкурентных рычагов и высокий уровень монополиза­ции, который поддерживается с помощью административного ресурса как по отношению к крупнейшему бизнесу («Газпром», приближенные к прави­тельству нефтяные монополии, компании цветной металлургии и т. д.), так и к менее крупным объектам в областях и республиках РФ. В отличие от ев­ропейских постсоциалистических стран в РФ распространена квазикоопе- ративная собственность, сохранившая черты советских колхозов в связи с отсутствием частной собственности на землю и не обеспечивающая потреб­ности страны в продукции сельского хозяйства.

Ситуация с рыночными реформами в Украине сравнительно с другими странами СНГ наиболее близка к российской модели. Здесь также были два этапа приватизации, основное внимание в период проведения которых власт­ные структуры уделяли разгосударствлению объектов крупной промышлен­ности при отсутствии целенаправленной политики в отношении малого биз­неса. Отсутствие частной собственности на землю не способствовало фор­мированию фермерского сектора, а те же квазикооперативы и парцелляр­ные хозяйства не позволяют использовать в полной мере благоприятные условия развития АПК. На протяжении осуществления рыночных реформ широко использовался административный ресурс, прежде всего при «наде­лении» и перераспределении собственности.

«Советская» цивилизационная модель оказала наибольшее влияние на современный хозяйственный механизм Беларуси. Режим президента А. Лукашенко практически свернул приватизацию, а имеющиеся коммерче­ские структуры (особенно банковский сектор) поставил под жесткий госу­дарственный контроль. Подавляющее количество видов хозяйственной дея­тельности подчинено лицензированию, что фактически привело к их огосу­дарствлению. Такие чисто «советские» феномены, как уравниловки и дефи-

На эту дополнительную сложность рыночных реформ в РФ и других странах СНГ указывают многие зарубежные эксперты. См., в частности, оценку Федерального института восточных и интернациональных исследований ФРГ «Russland in Europa». — Boelau — Verlag. - Koeln. - 2000. - S. 143.

цит, дополняются высокой инфляцией, причем наращивание денежной мас­сы используется для выплаты зарплаты и стимулирования роста производст­ва. Эксперты характеризуют белорусскую модель в качестве «мобилизацион­ной экономики», которая наряду с обеспечением стабильности консервиру­ет неэффективность национального хозяйственного потенциала.

Своеобразное сочетание «советских» (высокий уровень использования админресурса), «европейских» (массовое функционирование рыночных структур) и не столько исламских, сколько традиционно-патриархальных составляющих, характерно для современной казахстанской экономики. В рамках выдвинутой президентом Н. Назарбаевым программы «Казахстан — 2030» была проведена трансформация собственности, стала работать банко­вская система, функционируют многочисленные акционерные общества. Вместе с тем все эти структуры находятся под прямым контролем кланов, широко распространена система лоббирования, коррупция государственно­го аппарата¹. Все это не позволяет оценить реформы в этой стране как нахо­дящиеся в русле общемировых тенденций экономического развития.

Мусульманские цивилизационные ценности наиболее широко были ис­пользованы при проведении экономических реформ в Узбекистане, хотя противники режима И. Каримова выступают за еще большее приближение к исламским традициям, прежде всего в политической и религиозной сферах. Для страны с преимущественно сельским населением особое значение име­ли преобразования в аграрном секторе. Законы «О сельскохозяйственных кооперативах (ширкатах)» и «О дехканском хозяйстве» 1997 г. в определен­ной мере решили эту проблему. В соответствии с первым из них прежние колхозы на основе имущественных паев были преобразованы в акционер­ные предприятия — ширкаты. Наряду с этим все же основную часть продук­ции дает именно дехканский сектор, который базируется на традиционном семейном ведении хозяйства и характеризуется местными исследователями как частное владение^[673][674]. В то же время земля осталась в соответствии с кон­ституцией в общегосударственной собственности, причем это прямо обос­новывается именно исламскими традиционными постулатами ее использо­вания. На практике же это ставит дехкан в прямую зависимость от местных администраторов — хакимов.

То же касается сохранения государственой монополии на внешнеэконо­мическую деятельность — ссылка на практику некоторых мусульманских стран (скорее этот феномен является прямым наследием советского пери­ода) должна оправдывать лишь подчинение всей этой сферы прямому конт­ролю высшего руководства страны. С национальными традициями тесно связано также широкое развитие мелкого и среднего бизнеса, чего нет в сла­вянских странах СНГ.

Специфическими путями проводились рыночные реформы в другой му­сульманской республике — Азербайджане. Попытки начала 1990-х гг. быст­

рого перехода к рынку («шоковая терапия», либерализация цен и внешней торговли) привели только к полному разбалансированию национальной экономики. Лишь после прихода к власти Г. Алиева в стране начала осущест­вляться последовательная политика реформирования, причем при значите­льном влиянии «европейских» моделей. Государственная программа прива­тизации, принятая Милли меджлисом (парламентом) в сентябре 1995 г., способствовала созданию весомого частного сектора в торговле, строитель­стве, службе быта и ряде других отраслей в основном на базе малого и сред­него бизнеса. Многие крупные предприятия постепенно преобразуются в акционерные общества, однако на практике большинство акций перешли в руки директорского корпуса, что привело к формированию «менеджерской собственности». В то же время структуроопределяющие и наиболее доход­ные крупные объекты (прежде всего, в ведущей — нефтяной промышленно­сти) остались в госсобственности, а фактически — под контролем правяще­го клана страны.

Необходимо отметить достаточно успешное осуществление в Азербай­джане аграрной реформы, начатой в стране также в середине 1990-х гг. Пе­редача земли в частную собственность способствовала резкому возрастанию числа индивидуальных крестьянских хозяйств, наряду с которыми функцио­нируют коллективные и арендные предприятия. Создание международного консорциума по разработке каспийского нефтяного шельфа способствовало оживлению хозяйственной конъюнктуры Азербайджана за счет притока иностранных инвестиций. Все эти внешне «европейские» методы реформи­рования национальной экономики при более тщательном анализе предста­ют, однако, в традиционном «мусульманском» преломлении, связанном с обеспечением интересов всей вертикальной системы правящей политико­хозяйственной элиты страны.

Таким образом, в ходе проведения экономических реформ в странах СНГ наблюдается своеобразный дрейф от чисто «советской» модели хозяйствования к использованию «европейских» (зачастую имитированных) и традиционных (в Средней Азии и Азербайджане — мусульманских) методов экономических преобразований. О невозможности сравнительно, например, со странами Центральной Европы прямого копирования западных моделей в условиях иной цивилизационной основы общества свидетельствует, в частности, провал попыток реформирования по рецептам МВФ, которые были предприняты в Кыргызстане и Грузии при (соответственно) А. Акаеве и Э. Шеварднадзе.

Конгломератная (с наличием «советских», «европейских», традиционных и в ряде стран собственно мусульманских элементов) цивилизационная су­щность общественного устройства постсоветских государств является пер­воосновой менее эффективного осуществления экономических реформ в регионе СНГ, чем в моноцивилизационном Китае или же в четко сориенти­ровавшихся на европейские ценности Центральной Европе и Прибалтике.

В настоящее время достаточно трудно оценить доминанты будущих ци­вилизационных основ экономических систем в разных странах СНГ. По крайней мере в ряде из них явственно прослеживается сохранение, как в Бе­ларуси, или возрождение, как в России, многих элементов прежней «совет­ской» модели хозяйствования, а в других (новых независимых государствах

преобладанием мусульманского населения) — усиление роли традиционных факторов воздействия на общественно-экономические процессы. Опреде­ленное значение в перспективе может сыграть усиление внешнего давления на эти страны, связанное с их вступлением во Всемирную торговую органи­зацию и с повышением уровня взаимодействия с Европейским Союзом.