Экономические трансформации в странах СНГ на фоне мировых цивилизационных процессов

Коллапс экономики СССР поразил многих, тем более на фоне происхо­дившего в те годы стремительного взлета недавно отсталых стран Восточной и Юго-Восточной Азии, в частности — Китая.

В противоположность этому, как отмечает Ю. Н. Пахомов, новейшие информационные технологии дали Западу, не говоря уже о Дальнем Восто­ке, новое дыхание. Оказалось, что компьютеризация, взятая на вооружение, открывает широчайшие горизонты для предпринимательского кругозора. Она сделала одинаково эффективными и мелкие, и большие предприятия, обеспечила очередной ренессанс саморегулирования. Более того, в условиях равного доступа к электронной информации небольшие и средние фирмы оказались более мобильными и способными к необходимым, соответствен­но требованиям времени трансформациям.

По мере усложнения социально-экономической жизни устойчивое раз­витие все в большей степени обеспечивается соединением механизмов рын­ка с регулирующей ролью государства, которое на Западе стало очевидной реальностью после Мирового экономического кризиса и Великой депрессии конца 1920-х — начала 1930-х гг. Затем в западной (и, тем более, дальневос­точной японского образца) экономике в качестве дополнительного, вошед­шего в органический симбиоз с рыночными механизмами, фактора стабиль­ности начинает выступать государство с его колоссальными возможностями воздействия на социально-экономическое развитие страны.

Подобным объединением рыночных и государственных регуляторов Советский Союз не владел. Принцип государственной организации был са­модовлеющим. Отсюда — неспособность к трансформации экономики стра­ны. СССР держался, пока экономика была простой, экстенсивной и, соот­ветственно, адекватной грубым командным механизмам.

Времена «перестройки» были ознаменованы страстным желанием боль­шинства граждан СССР, в особенности их образованной, сосредоточенной ^[675]в городах части, обновления. В экономической плоскости это означало пе­реход к рынку, а в социальной — демократизацию. Однако, вопреки ожида­ниям рубежа 1980-х — 1990-х гг., вместо подъема уровня жизни (как это было в Китае вследствие проведения рыночных реформ) с развалом СССР произошло его стремительное падение, невиданный для мирового времени обвал производства, натурализация обмена, тотальное (из-за мафии, кор­румпированного чиновничества, налогов, неплатежей и т. д.) блокиро­вание свободного движения капиталов и ресурсов, ослабление регули­рующей роли денег.

Предполагавшийся прорыв в сторону Запада информациональных стран мир-системного ядра не состоялось. Более того, вопреки ожиданиям, ценой социально-экономических трансформаций, которые осуществлялись в соответствии с указаниями МВФ и других международных финансовых учреждений, имели место не только катастрофические падение и распад производства, но и тотальное разрушение науки, культуры, систем гумани­тарного жизнеобеспечения, включая образование и здравоохранение, интеллектуальная и физическая деградация народов постсоветского про­странства.

Россия, Украина и прочие постсоветские государства в начале 1990 -х гг. оказались в состоянии системного кризиса. Он был обусловлен как пред­шествующим, советским периодом их истории, так и просчетами (не говоря уже про откровенно преступные действия многих представителей пост­номенклатурных властвующих сообществ) тех, кто взялся реформировать командно-административную экономическую систему соответственно ос- новопологающим принципам неолиберально-монетаристской идеологии.

В относительно лучшем состоянии оказались те, кто имел большие за­пасы пользующихся спросом на мировом рынке природных ресурсов, пре­жде всего энергоносителей — нефти и газа (Россия, Туркменистан, Азербай­джан, Казахстан), но и их ВВП в течение 1990-х гг. существенно сократился по сравнению с предыдущими временами. К тому же потребление за счет экспорта энергоносителей приближало их экономики к схеме функциони­рования народнохозяйственных комплексов нефтедобывающих стран (пре­имущественно таких коррумпированных и плохо обустроенных, как Венесуэ­ла и Нигерия, нежели традиционалистски-авторитарных с высоким уровнем жизни населения — типа Саудовской Аравии, Кувейта и Объединенных Арабских Эмиратов). В модернизацию и информационализацию экономики (при некотором исключении российского ВПК в последние годы) получен­ные от импорта энергоносителей средства практически не вкладывались. Значительная часть, если не большинство полученных от экспорта средств перетекала за границу на личные счета олигархов.

Глубокий и затяжной экономический кризис конца 1980-х — первой по­ловины 1990-х гг., как и валютно-финансовый кризис 1998 г., вместе с поли­тической нестабильностью (достаточно припомнить расстрел российского парламента в октябре 1993 г.), коррумпированностью всех ветвей власти и разворовыванием (преимущественно с дальнейшим вкладыванием в иност­ранные банки) огромных государственных средств, неприспособленностью законодательства к новым реалиям жизни и бюрократизмом делали Россию, Украину, Казахстан и прочие республики СНГ малопривлекательными для иностранных инвестиций.

Так, совокупный объем прямых иностранных инвестиций в Россию в 1990—1994 гг. составил лишь 3—5 млрд долл, (в зависимости от оценок), тог­да как иностранные инвестиции в китайскую экономику только в 1993 г. составили 26 млрд долл., а в мексиканскую в течение 1990—1992 гг.

Кризис российской экономики привел к стремительному падению ВВП, приблизительно на 40 %^[676]. Достаточно напомнить, что инвестиции в сельское хозяйство России с 1991 по 1993 г. упали в 7 раз, доля накопления основных фондов уменьшилась на 33,8 % в 1989 г., на 32 % в 1992 г. и на 25,8 % в 1993 г., а внешний долг страны в 1993 г. составлял 64 % ВВП страны и 26,2 % ее годового экспорта^[677] (при массированном теневом вывозе капита­лов за границу).

В середине 1990-х гг. экспорт начал возрастать, но почти исключительно за счет увеличения поставок на внешний рынок нефти и газа, которые в его структуре составляли уже тогда 50 %, и других природных ресурсов и сырья. Основными экспортобеспечивающими регионами России стали Сибирь и Дальний Восток: почти 2/3 ее экспорта поступали из этих регионов. Вместе с тем доля машиностроительной продукции, и без того низкая в 1993 г. (6,7 объема экспорта), в 1994 г. упала еще ниже — до 5,2 %. В 1994 г. доля ма­шин в импорте сократилась с 33 % до 30 %, а доля пищевых продуктов, в ча­стности за счет завозки из США больших партий «ножек Буша», выросла с 23 % до 33 %. Такие изменения в структуре экспорта и импорта выразительно

свидетельствовали об ухудшении ситуации в экономике, все более ориенто- вавшейся на выживание, а не на развитие¹.

При этом во время ускоренной приватизации 1992—1995 гг.

При условиях правовой неопределенности, бюрократического произво­ла и отсутствия безопасности, которые были, а в значительной мере и оста­ются присущими русскому «дикому капитализму», прямые иностранные ин­вестиции в производство, даже в прибыльный нефтегазовый сектор, были мизерными. В значительной мере это обусловлено и тем, что потенциаль­ным прямым инвесторам надо полагаться на российские рычаги управления добычей и транспортированием нефти и газа, в качестве и надежности кото­рых они не уверены.

Поэтому капиталовложения в российскую экономику были большей ча­стью не прямыми (непосредственно в производство определенного вида продукции), а портфельными (в ценные бумаги, от которых можно легко из­бавиться). При этом большинство портфельных инвестиций было нацелено скорее на финансовые спекуляции, чем на реструктуризацию российской экономики, а доля иностранного капитала составляла около 80 % контрак­тов на российской фондовой бирже. Иностранный капитал в России стре­мится к получению доступа к энергетическим и другим природным ресур­сам, а также к выгодным финансовым операциям, вместе с тем избегая непосредственного включения в экономику страны и устанавливая в ней собственную операционную инфраструктуру. Это и стало одной из главных причин финансового кризиса в России в августе 1998 г.

Ограниченные связи с международной экономикой, сосредоточенные почти исключительно в Москве, Санкт-Петербурге и нескольких центрах от Нижнего Новгорода через Екатеринбург и Новосибирск до Хабаровска и Владивостока, обеспечивали сверхприбыли для нескольких сотен долла­ровых миллионеров, тогда как уровень жизни подавляющего большинст­ва населения непрестанно падал, а средняя продолжительность жизни нача­ла заметно сокращаться (на 30 % в 1994 г.

руси) демонстрируют противоположные тенденции по отношению к потреб­ностям перехода к новейшей информациональной экономике постиндуст­риальной эпохи¹.

Такие последствия хаотично-необдуманно-своекорыстных экономиче­ских преобразований, осуществленных российской номенклатурой в тече­ние первой половины 1990-х гг., позволили сделать вывод про «явную и, очевидно, окончательную неудачу экономической политики правительст­ва с его односторонним ударением на финансовую стабилизацию, с прене­брежением интересами материального производства, с чрезвычайно упро­шенным и политизованным подходом к проблемам рыночного развития и с его примитивным пониманием роли и функций государства в рыночной экономике»^[680][681].

Подобное (разумеется, с собственной национальной спецификой) на­блюдалось и в других постсоветских государствах СНГ, в частности, во вто­рой по размерам территории и третьей по численности населения стране — Казахстане. В нем в течение 1-й пол. 1990-х гг. ВВП сократился на 39 %, а в соседних Таджикистане (охваченном длительное время гражданской вой­ной) — на 62 %, в Кыргызстане (послушно выполнявшем рекомендации МВФ) — на 49 %, в Туркменистане — на 30 %, а в Узбекистане (наименее прислушивавшемся к советам МВФ и открыто заявившем о своей ориента­ции на китайский образец реформирования) — на 18 %^[682]. Однако при сохра­нении многих отрицательных тенденций в последние годы, по сравнению с серединой 1990-х гг., в Казахстане и всех среднеазиатских государствах были отмечены признаки экономического роста. Уже в 2000 г. годовой прирост ВВП в Казахстане составил 10 %, в Туркменистане — 18, в Таджикистане — более 8, в Кыргызстане — 5 и в Узбекистане — 4 %.

В целом по постсоветскому Центральноазиатскому региону в последние годы динамика макроэкономических.показателей является положительной. Но примечательно, что наибольший рост происходит именно в богатых не­фтью и газом Туркменистане и Казахстане, тогда как в Таджикистане, после катастрофического падения, экономический рост объясняется главным об­разом относительной внутриполитической стабилизацией после прекраще­ния вооруженного конфликта, а менее богатые природными ресурсами, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, Кыргызстан и Узбекистан оказались по темпам экономического развития позади своих со­седей. С завершением строительства Каспийского трубопровода появилась возможность транспортирования нефти к порту Новороссийска, что позво­лило Казахстану увеличить объем экспортных поставок сырой нефти. Потен­циально такая перспектива открывается и перед Узбекистаном, где в 2001 г. в нефтегазовый комплекс было направлено 22,9 % общего объема инвести­ций и кредитов^[683].

Итак, как и в России, Нигерии и Венесуэле, в постсоветской Централь­ной Азии видим становление сырьевой модели экспорта, при которой пози­тив от прибылей при условиях изменения конъюнктуры на мировом рынке и объемов иностранного инвестирования (непосредственно зависимых от социально-политической стабильности в получающих их странах) в любой момент может обернуться негативом. При условиях сырьевой экспорториен- тованной экономики непродолжительные периоды быстрого экономическо­го роста могут резко смениться периодами не менее стремительного эконо­мического спада, тем более, что полученные от продажи нефти, газа и дру­гих полезных ископаемых средства здесь, как и в России, не столько вкла­дываются в национальную экономику, сколько оседают на счетах постноме­нклатурных приватизаторов национального богатства в заграничных банках. Ведь в Казахстане и, в еще большей степени, в постсоветских государствах Средней Азии и Закавказья злоупотребления во время форсированной при­ватизации наиболее прибыльных сфер экономики были еще более беспар­донными, грубыми и откровенными, чем в России и Украине.

Ни в одном из государств СНГ до конца не было осуществлено разделе­ние власти и собственности. Сгруппировавшиеся в конкурирующие кланы и «группы интересов» олигархи провели приватизацию и переориентацию экономики в свою пользу с целью скорейшего получения сверхприбылей. Но сравнительно с Россией или Украиной, не говоря уже о Беларуси, в Центральной Азии и Закавказье этот процесс приобрел более отвратитель­ные формы. Следствием стало утверждение в большинстве случаев автори­тарно-коррумпированных режимов, органически связанных с лидерами ле­гального и нелегального (теневого) бизнеса.

Накануне и, тем более, после распада СССР экономика Казахстана тре­бовала коренной структурной перестройки. Но, как и в России или Украине, в основу экономических реформ была положена неолиберальная монетари­стская модель перехода к рынку, в соответствии с которой роль государст­венных рычагов регулирования была сведена к минимуму. Здесь, как и в большинстве других постсоветских стран, рассчитывали, что рыночные ме­ханизмы автоматически начнут регулировать ситуацию и обеспечат эко­номический рост. Но это было невозможно в принципе, тем более в стра­не с полным преобладанием добывающей промышленности и сельского хо­зяйства, при низком уровне развития перерабатывающих областей¹.

В постсоветские годы отраслевая структура экономики Казахстана, сло­жившаяся во времена СССР, еще больше упрочилась. Об этом, кроме про­чего, свидетельствует направленность прямых иностранных инвестиций. Наиболее привлекательными для инвесторов являются области Западного Казахстана, где сосредоточены наибольшие месторождения нефти и газа. При этом при возрастании добычи нефти в 2001 г. до 800 000 барелей в день 70 % ее экспортируется. Инвесторы также проявляют интерес к месторожде­ниям меди, железа, марганца и угля в Центральном Казахстане, а также зо­лота и полиметаллов в Восточно-Казахстанской области. Соответственно, в 2002 г. инвестиции в добычу углеводородного сырья составляли более ^[684]

2,1 млрд долл., меди — 206,7 млн, полиметаллов — 185,5, железа и марган-

урана — 25,4 млн долл¹.

При наличии в республике большого количества полезных ископае­мых, пользующихся повышенным спросом на мировом рынке, соблазните­льной становится жизнь за счет их эксплуатации. Это имеет определенные положительные последствия для текущего потребления обычного гражда­нина. В долларовом эквиваленте в Казахстане в 1999 г. была наиболее вы­сокая среди стран СНГ среднемесячная зарплата (91,8 долл.), которая в 2001 г. выросла до 100 долл., а в следующем году достигла отметки Ибдолл. При этом уровень зарегистрированной безработицы составлял лишь 3,9 %^[685][686]. Но добывающая, с акцентом на нефтегазовый комплекс, экономическая специализация Казахстана, при невнимании к сфере наукоемкого инфор- мационального производства, обусловливает увеличение отставания стра­ны от уровня передовых государств мир-системного ядра, закрепляя за ней сырьевой статус.

Такая экономическая политика в Казахстане, как и во многих других го­сударствах СНГ, начиная с России, не в последнюю очередь определяется и поведением «нового класса» национальных компрадоров. Как констатирует Р. Джангужин, впервые за свою историю казахстанское общество столкну­лось с элитами, которые отдают предпочтение имитаторской и плагиатор­ской активности, ориентированной на скорейшее получение сверхприбылей и не берущей на себя никаких обязательств перед собственным народом. Во­зникший класс (и это относится не только к Казахстану, но в значительной степени и к России, Украине и другим постсоветским государствам) изнача­льно не отождествляет себя со своим народом: он хранит свои капиталы, имеет недвижимость и дает образование своим детям за границей. Соответ­ственно, долгосрочные перспективы своей страны и ее народа остаются за пределами его интересов^[687]. Это ведет к стремительному увеличению пропас­ти, и не только социально-экономической, а и социокультурной, между ква- зиглобализованной верхушкой, принадлежащей к планетарному сверхклас­су богатеев, и общества практически повсюду на пространствах СНГ.

Имеем дело с феноменом отчуждения основной массы работающих от результатов своего труда, которые «глобализируются», перераспределяются через множество спекуляций и используются мировым сверхклассом бога­тых. Основная же масса населения, в большей или меньшей мере, довольст­вуется обеспечением своих физиологических потребностей, будучи лишен­ной возможности удовлетворять потребности высшего, социокультурного плана (которые, впрочем, у большинства ее представителей недостаточно развиты).

Однако, как известно, стремления человека нельзя свести к удовлетво­рению одних лишь основных материальных нужд. Человеческие потребнос­ти весьма разнообразны и распределяются по степеням их приоритетности,

отраженных в «пирамиде потребностей» американского социолога А. Мас­лоу¹. Ее основание составляют базовые материальные (физические) потреб­ности человека — в пише, воде, одежде, жилье, воспроизведении своего ро­да. Второй ступенью приоритетности являются потребности в зашите своего рода в целом и любого ее члена в частности (при том, что под защитой или безопасностью понимают не только зашиту от внешних врагов или преступ­ников, но и от бедности, болезней, безработицы и т. п.). Более высокие по­зиции в этой пирамиде занимают многочисленные социальные потребнос­ти — в дружбе, любви, общении с людьми, имеющими близкие интересы и разделяющими сходные ценности. Следующая ступень пирамиды — потреб­ность в уважении со стороны других людей и самоуважении. И венчает «пи­рамиду» потребность в самореализации, в развитии и активном проявлении в ценимых обществом и творческой личностью формах возможностей и спо­собностей. Понятно, что материальные (физические) потребности являются базовыми и фундаментальными, но именно высшие, социокультурные и творческие потребности и определяют человека как Человека^[688][689].

Уменьшение средней продолжительности жизни, по сравнению с совет­скими временами, практически во всех странах СНГ при сокращении чис­ленности населения в некоторых из них, прежде всего в России и Украине, за счет повышения смертности при уменьшении рождаемости и оттока ча­сти наиболее трудоспособного населения за границу, свидетельствует о том, что для многих граждан на постсоветском пространстве не гарантировано удовлетворение даже базовых, физических потребностей. Состоялся регресс к латиноамериканской, а кое-где и африканской модели экономической жизни, распределения и потребления, социальной и культурной стратифи­кации. При таких условиях перспективы становления новой, информацио- нальной экономики, базирующейся на развитии и беспрерывном продуци­ровании научно-технологических достижений, и соответствующего сетьево­му в противоположность прежнему, иерархическому типу общества, никак и ничем не гарантировано.

Такое положние дел, при всем ощутимом различии в уровне средней оплаты труда в различных странах СНГ, делает в целом их шансы прорыва к информациональному типу постиндустриального развития, характерному для стран мир-системного ядра, весьма проблематичными. И в этом отношении перспективы богатых энергоносителями, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, постсоветских государств — России, Туркмени­стана, Азербайджана, Казахстана и пр. — не выглядят более радужными, чем шансы держав, вынужденных их импортировать (Украины, Беларуси, Гру­зии, Армении и пр.). Стремительное обогащение накрепко связанных оли­гархов и высших чиновников за счет эксплуатации природных богатств сво­их стран (даже если крохи от прибылей достаются и рядовым гражданам) отвлекает их внимание от необходимости обеспечения развития передовых, связанных с новейшими информационными технологиями, областей эконо­мики, что программирует рост отставания от ведущих стран мир-системного

ядра. Вместе с тем невозможность столь легкого получения прибылей, тем более при переходе на мировые цены на энергоносители, может (что, впро­чем, вовсе не гарантировано) подтолкнуть предпринимателей и властные структуры сосредоточить внимание на «прорывных» сферах народнохозяй­ственного комплекса.

Последствия применения «шоковой терапии» в странах СНГ и государствах Центральной Европы

Сравнение рыночных трансформаций, произошедших в Украине, с ана­логичными процессами в странах Центральной Европы, — едва ли не наи­более показательно в части анализа причин и следствий наших реформатор­ских неудач. Украина, как это было показано в исследованиях авторитетных иностранных экспертов в конце 1980-х — начале 90-х гг., имела наилучший шанс для достижения быстрых и впечатляющих успехов. Затем произошел «обвал». Благоприятные перспективы затуманились и поблекли, а вскоре мы и вовсе оказались по сравнению с другими постсоциалистическими государ­ствами на «задворках» в отношении возможностей улучшения социально- экономического состояния.

Уже в 1993 г., по рейтинговым расчетам английского журнала «Euromo­ney», Украина перешла со 122 места (1992 г.) на 145 из 169 изучавшихся стран мира. К концу 1995 г. по традиционной шкале оценок журнала «Cen­tral European Economic Review» (январь 1996 г.) она по показателям эконо­мического движения оказалась на 24 месте среди 26 постсоциалистических стран с переходной экономикой. К концу 1990-х гг. ситуация не улучшилась и по данным того же журнала к началу 1998 г. среди постсоциалистических стран Европы ниже по тому же критерию находились только истерзанная многолетним конфликтом новая («усеченная») Югославия и пережившая народное восстание, вызванное ограблением народа трастовыми пирамида­ми, Албания. Ответ на вопрос: почему так получилось? — имеет первосте­пенное значение не только, и даже не столько для анализа прошлого, сколь­ко для избрания верного пути в будущее.

Может показаться, что сказанное является преувеличением. Ведь нет массовой смертности от голода; дома, по крайней мере, в больших городах, зимой еще (как правило) обогреваются; по улицам ходят в своем большин­стве нормально одетые люди. Все это так. Но в том-то и дело, что успех или деградация страны оцениваются в современном мире не по показателям фи­зического выживания, а по причастности к экономическому росту, основан­ном на научно-техническом прогрессе. Экономический рост у нас наблюда­ется (с пиком в 2004 г.), однако осуществляется он за счет традиционных, а не новейших, информационных технологий — благодаря оживлению экспо- рториентированных металлургической (при росте мировых цен на ее проду­кцию) и химической промышленности. Напомним в этой связи, что в рам­ках СССР Украина, имевшая менее 20 % в составе общесоюзного ВВП, обе­спечивала производство почти 40 % научно-технической продукции и новых технологий.

Сопоставление судеб реформ в Украине с одной стороны, и в странах Центральной Европы (Польше, Чешской республике, Венгрии) — с другой, позволяет многое в этом отношении понять, а, кроме того, избавиться от не­которых убаюкивающих «идеологем» и либерал-реформаторских мифов. Так, уже поверхностное сравнение этих стран позволяет отбросить расхожий и чрезвычайно популярный в Украине тезис о том, что наши трудности неиз­бежны, поскольку «через них прошли другие, и мы тоже должны пройти».

Простое сопоставление фактов говорит о легкости (сравнительно с на­шими бедами) того рыночного пути, который прошли центральноевропей­ские страны. В них не было ни столь глубокого и продолжительного спада производства (экономические трудности Польши начала 1980-х гг. объясня­ются прежде всего обострившейся с появлением «Солидарности» социаль­но-политической борьбой в стране и к данному вопросу прямого отношения не имеют); ни такого масштабного и разрушительного промышленного «об­вала», когда «лежачими» оказалась более половина предприятий; ни обще­национального, по сути — непрерывного (со взаимно накладывающимися этапами) ограбления народа; ни целенаправленного разрушения социально­го интеллекта нации, особенно обеспечивающего ее научно-технический потенциал; ни многого-многого другого, окрашивающего наше существова­ние в хмурые тона.

Мы, таким образом, двигались и продолжаем двигаться не по тому пути, по которому недавно прошли страны Центральной Европы бывшего Варшав­ского договора, не говоря уже о фактически постсоциалистической Азии в лице Китая.

Сопоставление Украины с центральноевропейскими государствами опровергает и другую, столь выгодную виновникам постигшей нас катастро­фы версию — версию о «постсоветском синдроме» в виде антирыночного менталитета, т. е. психологического невосприятия реформ бывшими граж­данами СССР, страны с антирыночной, тоталитарной системой.

Сторонники этой оправдательной версии забыли, что рыночные идеи пробивали в СССР себе дорогу уже с середины 1950-х гг., что пропаганда рыночной идеологии, осуществляемая подлинными властителями дум по­следних советских десятилетий — лучшими писателями, публицистами и журналистами, а равно и прогрессивными экономистами, — все эти годы существенно опережала реформаторскую (в т. ч. и «хрущевскую», и «косы- гинскую») практику. И именно удушливая атмосфера запретов, прижившая­ся при Л. И. Брежневе, пробуждала в людей жажду перемен, которые поэто- му-то и смогли приобрести почти взрывной характер.

По этим, а равно и другим известным причинам (массированная демон­страция «плодов» западной жизни с кино- и телеэкрана, «перестроечными» журналами и пр.), к моменту вступления Украины на путь реформирования в обществе преобладали именно рыночные, даже частнособственнические настроения и надежды¹. Люди молодые и среднего возраста в своем боль­шинстве тогда демонстрировали свою готовность к переменам, а левые (ком­мунисты) в начале независимого существования Украины имели лишь 2 % ^[690]

поддержки в обществе. Это служит дополнительной яркой иллюстрацией желания народа покончить с антидемократическим и антирыночным прош­лым. И лишь последующие события и процессы, дискредитировавшие ре­формы, вызвали к жизни у многих людей среднего, тем более старшего воз­раста психологию протеста и неприятия всего того, что у нас называется «рынком» и «предпринимательством».

Весьма распространенной является версия, что мы идем по пути реформ той же дорогой, что и центральноевропейские страны. Только те продвигаю­тся решительнее, быстрее, а потому успешнее и результативнее. Действите­льно, эти государства как бы показывают нам пример, а значит «зовут» идти тем же путем быстрее и радикальнее. Даже Румыния и Болгария в последние годы переживают период экономического роста, что открывает им двери в Европейский Союз. Что же касается Польши, Венгрии, Чешской республи­ки и Словакии, уже ставшими членами ЕС, то здесь результаты экономичес­кого подъема были весьма ощутимы с середины 1990-х гг.

Однако, при всей очевидности положительного опыта постсоциалисти­ческих государств Центральной Европы, нам в пример его ставить не следу­ет. Там налицо была рыночная среда и рыночно доступная структура эконо­мики. Достаточно сослаться на тот факт, что, к примеру, в Польше в 1980-е гг. из 18 млн работающих 12 млн хотя бы несколько месяцев в году трудились в рыночных условиях. Кроме того, там имело место наличие част­нособственнического сектора и соответствующего менталитета, высокораз­витый потребительский сектор, относительно обновленное производство, отсутствие чрезмерного монополизма, кричащих диспропорций и всепогло­щающего ВПК — все это давало определенный шанс на рыночный успех в итоге шоковой либерализации. Имело значение и то немаловажное обстоя­тельство, что эти страны, в силу их цивилизационной идентичности, Запад считал как бы своими и шел по отношению к ним на многие поблажки, так что ряду стран (например, Польше) были списаны немалые долги.

Но дело не только в существенном отличии исходных условий. Опыт этих государств показал, что, во-первых, именно использование модели, аналогичной навязанной нам, сдерживало на старте развитие их экономики и социальной сферы; во-вторых, чтобы добиться успеха, данную модель (т. е. модель МВФ) этим странам пришлось существенно откорректировать (чего, напомним, у нас не было сделано); в-третьих, сам факт полезности корректировки модели МВФ в центральноевропейской, почти что рыноч­ной, среде лишь дополнительно оттеняет пагубность нашего догматического использования МВФовских реформаторских рецептов, поскольку наша сре­да для этой модели еще менее пригодна.

Напомним, что МВФовская, неолиберальная модель заведомо рассчи­тана на страны с традициями рыночной экономики. Задача трансформиро­вания экономики на ее основе состояла не в создании, а в совершенствова­нии рыночной среды, в ее расчистке на конкурентной и жестко монетарист­ской основе от слабых, неконкурентоспособных фирм, в создании условий для прихода в слаборазвитые страны крупного, прежде всего — иностранно­го, капитала и их интегрирования в мировое хозяйство.

Но эта модель, рассчитанная на старте на решение сиюминутных, сугу­бо коммерческих задач, была заведомо губительной для крупных, не интег­рированных в мировой рынок индустриальных производств не потребитель­ского профиля, а равно и для стратегических научно-технических сфер и культурно-образовательной среды. Последнее мало сказывалось на слабораз­витых странах Африки и Латинской Америки, которые попросту не имели собственных наукоемких производств и развитой системы народного обра­зования. Но для постсоветских государств их деградация имеет самые плаче­вные последствия.

И, следует подчеркнуть, что обычно от предлагаемой МВФ модели отка­зывались страны, желавшие выйти на мировые рынки со своим капиталом, а также те, кто так или иначе в своем движении вперед рассчитывал быть действительно независимым, а значит, хотел опираться на собственный нау­чно-технический и культурно-образовательный потенциал. Поэтому данная модель была отвергнута не только послевоенными Западной Европой и Япо­нией, но и Южной Кореей, Испанией, Турцией, Египтом, Китаем, всеми добившимися впечатляющих успехов странами Азиатско-Тихоокеанского региона.

Вопреки расхожему мнению, не была МВФовская модель в чистом виде применена и в постсоциалистических центральноевропейских государствах. Для реформирования в соответствии с ней тут имелись серьезные противо­показания. И потому, сперва приняв ее, правительства этих стран вскоре спохватились и кардинально ее откорректировали.

К моменту ликвидации Варшавского договора и реального обретения независимости (от СССР) центральноевропейские страны имели значитель­ный госсектор (который даже в Польше составлял 60 %), не готовый к вне­запной коммерционализации. Цены на продукцию не были рыночно равно­весными и не регулировались колебаниями спроса и предложения. Кроме того, экономика центральноевропейских государств в течение десятилетий была изолирована от мировых рынков.

Эти, а равно и некоторые другие обстоятельства, были несовместимы с внезапной шоковой либерализацией внутренней системы цен и, особенно, с неподготовленной открытостью внешнеэкономической деятельности. И все же, вопреки этим противопоказаниям, в Центральной Европе ожидалось, что позитивные стороны реформ быстро проявят себя в такой преобладаю­щей степени, что будут преодолены не только дефициты, расширены грани­цы свободы, но и будут немедленно высвобождены резервы повышения производительности труда, а значит — экономического роста. Но на деле все обернулось крупными первоначальными неудачами, прежде всего масштаб­ным спадом производства в этих странах в начале 1990-х гг.¹ И хотя этот спад, по сравнению с Украиной и Россией, был относительно непродолжи­тельным и незначительным, однако все же нанес экономикам центрально­европейских государств ощутимый урон. Больше пострадали те страны, ко­торые к шоку были менее готовы из-за неразвитости предпосылок для пере­хода к рынку (Болгария, Румыния). ^[691]

Расхождения между ожиданиями и результатами начала реформ оказа­лись особенно ощутимыми в связи с их непредвиденно высокой социальной ценой. От 1/4 до 1/3 населения стран Центральной и Юго-Восточной Евро­пы внезапно, без всякой психологической адаптации, оказались ниже черты бедности; от 9 % до 15 % трудоспособного населения (за исключением Чеш­ской республики) стали безработными. О резком падении качества жизни значительной части населения этих стран в первой половине 1990-х гг. мож­но судить по негативным сдвигам в структуре питания *. Трудности и эрозия надежд стали причиной подрыва реформаторских настроений. На этой вол­не поднялись и вновь заявили о себе левые силы, почва для популярности которых (как и у нас в 1990—1992 гг.) до этого отсутствовала. В большинстве стран на выборах стали побеждать именно они, что сыграло свою роль в раз­ворачивании вектора реформ в иную, социально направленную сторону.

Таким образом, в Украине, как и в России, путь «шоковой терапии» был избран в то время, когда негативные последствия этого реформаторского приема были уже хорошо видны на примере гораздо более подготовленных к этой операции центральноевропейских государств. Деструктивный характер соответствующего направления реформирования был уже осмыслен и тео­ретически.

Так, среди западных экспертов, согласно проведенному летом 1992 г. опросу, за «шоковую терапию» применительно к странам с переходной эко­номикой высказалось лишь 28 %, а 62 % считали единственно приемлемой стратегию постепенных и поэтапных реформ, таких, как в послевоенной За­падной Европе, в Китае и т. д.^[692][693]

Известно было и то, что ситуация в постсоветских странах, в отличие от центральноевропейских, превратит «шоковую терапию» в губительное для их экономик средство. Причин для того — множество, однако к ним не сле­дует причислять ту, которой наши горе-реформаторы прежде всего оправ­дывали собственный провал: дескать, народ не тот, психология «совковая» и пр. Будь у нас на старте не то, что успех — хотя бы просто сносная ситуация, народ обеспечил бы впечатляющий успех. Ведь мы (в СССР) больше других натерпелись от блокирования экономической свободы и всевозможных бес­смысленных административных запретов, сильнее других ощущали разрыв между тем, что имеем сами и что имеет Запад.

Причины же недопустимости «шока», преступно проигнорированные нашими реформаторами, по меньшей мере таковы.

Во-первых, у нас, в отличие от стран Центральной Европы, на старте напрочь отсутствовали даже зачатки конкуренции, частной собственности, равновесных (регулируемых спросом-предложением) цен и других элемен­тов рыночной среды. Реально здесь было нечто противоположное: сплош­ной монополизм и антирыночные, командно-административные методы. Поэтому было заведомо известно, что результатом «шоковой» либерализа­ции, т. е. внезапного введения неконтролируемых цен и других рычагов мо­нетарного регулирования, может быть лишь хаос, развал, инфляционное ограбление народа, а значит — переток богатства к новым богачам и в другие

страны, более того — замена власти государства властью мафии. Последнее вполне осознавали и западные эксперты. Так, авторитетный американский журнал «Us News and World Report» в сентябре 1993 г. писал: «Требовать вве­дения в России чистой рыночной системы — то же самое, что требовать от водолаза всплыть на поверхность без декомпрессии». А профессор Стэндфор- ского университета Дж. Литуэн еще осенью 1991 г. предупреждал, что если в условиях сверхмонополизма либерализовать цены, то гарантирован полный развал экономики.

Во-вторых, в стране решающим образом доминировали ВПК, тяжелая промышленность, фундаментальная и прикладная наука, т. е. те отрасли, которые не поддаются рыночному регулированию, для которых оно, не бу­дучи дополненным другими (нерыночными) регуляторами, губительно. Это усугублялось чрезмерными структурными диспропорциями и дисбалансами, совершенно «неподъемными» для рыночных саморегуляторов. Ясно, что в таком утяжеленном и уродливом технологическом пространстве язык свобо­дных цен лжет, рыночные сигналы искажаются, а это еще более умножает перекосы в экономике.

В-третьих, Украина, по подсчетам экспертов ЕС и по нашим подсчетам, сделанным еще в составе СССР, имела на старте в мировых ценах отрицатель­ный торговый баланс с другими республиками и, особенно, с РСФСР (4,8 млрд дол., или — 4,08 ВНП)¹. Это обстоятельство само по себе превра­щало либерализацию внешнеэкономической деятельности, инициативно «вырванную» Украиной у России в апреле 1992 г., в дополнительную «рыно­чную удавку».

Происходивший в силу названных причин экономический обвал 1990-х гг. был преумножен и хищнической безнравственностью тех, в чьих руках практически бесконтрольно оказались сконцентрированные в госу­дарственном масштабе общественные средства. Ведь, как известно (об этом писал ведущий теоретик рыночного хозяйства Ф. Хайек и другие столпы неолиберализма), без моральной традиции нормальное функционирование рыночного механизма невозможно^[694][695].

Не зря ведь сам «дух капитализма» М. Вебер связывал со строгой, аске­тической протестантской этикой честности, трудолюбия и неукоснительно­го соблюдения долга перед Богом^[696]. А А. Смит известен на Западе своей кни­гой «Теория моральных чувств» не менее, чем обосновывавшим действие «невидимой руки» рыночной саморегуляции трудом «Исследование о при­роде и причине богатства». По его убеждению, общество, где действует эта «невидимая рука», должно иметь не только свободный рынок, но и обладать определенным морально-этическим духом, социальностью, имеющей зна­чение этичности, в контексте которой индивиды выражают свою моральную сущность, приобретающую характер обычаев и традиций^[697].

Далеко идущие последствия имело сознательно учиненное ограбление народа. И дело не только в том, что основная масса населения быстро разу­верилась в том, что задекларированные верхами изменения могут хоть в ка­кой-то мере способствовать улучшению жизни простого человека. Ограбле­ние населения подорвало его покупательную способность, что способство­вало параличу производства товаров. И это нельзя было не предвидеть. А из­вестный всему миру опыт проведения экономических реформ Л. Эрхардтом в послевоенной Западной Германии показывает, что там 60 %-ный рост про­изводства всего лишь за полтора года был, в основном, связан с ростом до­ходов широких народных масс.

Итогом применения шокового приема, растянувшегося в Украине в не­адекватной обстановке на много лет (и уже в силу одного этого утратившего какой-либо смысл), явилось беспрецедентное падение производства и пре­вращение его в тормоз социально-экономического развития страны. Доста­точно сказать, что падение ВВП к предыдущему году составляло: в 1992 г. — 16,8 %, 1993 г. - 14,2, 1994 г. - 23, 1995 г. - 11,8, 1996 г. - 10 %^l. Это про- должал ось до самого конца 1990-х гг., в результате чего Украина к 2000 г., когда начался рост производства, утратила около 60 % своего экономическо­го потенциала. Еще быстрее, сравнительно с развалом производства, у нас происходило падение заработной платы. Если в 1990 г. она составляла по от­ношению к национальному доходу 36 %, то уже в 1995 г. — менее 10 %. Нои этого удручающего факта было мало: на народ обрушилась систематическая невыплата заработной платы. В итоге индекс покупательной способности в Украине в 1990-е гг. стал одним из самых низких в Европе.

Но наиболее опасным для дальнейшей судьбы страны являлось разру­шение главного ресурса национального прогресса — интеллектуального по­тенциала, обеспечивающего в технологически развитых странах 80—90 % экономического роста. Эта опасность не так очевидна, но ее долгосрочные последствия ужасающи: мы лишаем себя шансов войти с развитыми страна­ми Европы, Северной Америки и Восточной Азии в постиндустриальное, информациональное, в терминологии М. Кастельса, общество XXI в., обре­кая себя на прозябание среди отсталых государств латиноамериканского, ес­ли вообще не африканского образца. О каком вступлении в ЕС может тогда идти речь?

Получается, что указанная нам Западом и столь некритически-востор­женно принятая нашими «западниками» (как либерал-монетаристскими экономистами, так и национально акцентуированными политиками) стезя не ведет Украину на Запад, а направляет ее на иной, в сущности, латиноаме­риканско-африканский путь. Она превращается в пространство реализации чужих, прежде всего западных, экономических и политических интересов, что и соответствует той роли, которую уготавливают ей США и МВФ.

Сомнения в оправданности «шоковой терапии» в качестве обязательно­го средства реформирования в течение вот уже многих лет настолько широ­ки, что руководство МВФ, равно как и другие проводники выгодной Западу (в первую очередь — США) неолиберальной политики, оказались крайне за- ^[698]

интересованными в разных подтасовках. Известен, например, скандал, выз­ванный попытками МВФ и Всемирного банка приписать себе (своим рецеп­там) эффект «экономического чуда» в Японии. В этом смысле весьма анек­дотически выглядит факт награждения Китая медалью МВФ — при том, что реформы в этой стране проводились во многом и главном вопреки либера­льно-монетаристской идеологии. Смущают руководство МВФ и множащие­ся протесты против проводимой этой организацией политики. Причем про­тесты исходят не только от скептиков, но даже от наиболее модных идеоло­гов монетаристской стратегии.

Буквально сокрушающим было следующее признание одного из глав­ных адептов МВФ — Дж. Сакса: «Почему МВФ оказался настолько беспо­мощным? В течение 50 лет он оставался монополистом не хуже ЦК КПСС, окружив свою деятельность густой завесой секретности. Он никогда не под­вергает огласке содержание своих политических рекомендаций... И каждый раз, когда очередная программа МВФ терпит неудачу, Министерство финан­сов США и правительства «Семерки» выстраивают заслон вокруг этой орга­низации¹. Вывод о том, что «на практике “шоковая терапия” потерпела про­вал», сделали и американские авторы книги о реформах в России^[699][700], среди ко­торых — несколько лауреатов Нобелевской премии.

Нет сомнения, что опускание нашей экономики в невиданный в мире доселе кризис — «кризис модернизации», есть порождение именно «шоко­вой терапии». Ибо именно «рыночный шок», если он продолжительный, на­прочь лишает страну способности руководствоваться стратегическими инте­ресами. В итоге воцаряется всепоглощающая сиюминутная выгода, не сов­местимая ни с наукой, ни с культурой, ни с высокими технологиями, ни с созданием передового по современным меркам общественного строя. Дж. Соросу принадлежит фраза: «Можно иметь рыночную экономику, но нельзя иметь рыночное общество». Но мы такое общество, похоже, почти сотворили и пожинаем его плоды. Как констатировал журнал «Economist»: «Украинской партии власти удалось сделать то, что считалось невозмож­ным: создать экономическую систему, еще более неэффективную, чем ко­мандная экономика бывшего СССР»^[701].

Парадоксально, но наш опыт оказался как бы квинтэссенцией худшего опыта отсталых стран, да еще перевернутым с ног на голову. Если в обычной мировой практике с рецептами МВФ вынуждены считаться государства, ввергнутые в глубокий кризис, инфляцию и экономический развал, то в на­шем случае, наоборот, при всей неэффективности экономической системы бывшего СССР, мы в решающей степени обеспечили себе все эти «прелес­ти» сами в итоге некритического принятия и бездумного применения якобы спасительных МВФовских рецептов. На этот путь, как отмечалось выше, сперва вступили и постсоциалистические государства Центральной Европы, однако вовремя спохватились и откорректировали свой социально-эконо­мический курс. У нас же такая коррекция проведена не была.

Дискредитации идеи рыночных реформ в Украине 1990-х гг.

При объяснении реформаторских неудач в Украине обычно ссылаются не только на медлительность, но и на крайнюю непоследовательность ре­форм. Но на деле все не так однозначно. Медлительность вплоть до начала 2005 г. (когда она сменилась непродуманной, бессистемной суетливостью) действительно налицо.

Но в первые годы независимости все было не совсем так. Тогда быстро делали как раз то, что отвечает пословице: «быстро котята слепыми родятся». Ведь известно было, что во всех даже по настоящему преуспевших странах, имевших, к тому же, глубокие рыночные традиции, внешнеэкономическая открытость венчала, а не начинала реформы; что рационально и избиратель­но применяемый протекционизм ослаблялся и отменялся даже в странах по­слевоенной Западной Европы (не говоря уже о Восточной и Юго-Восточной Азии) лишь по мере того, как отечественная продукция становилась конку­рентной. Причем подобные меры вполне укладывались в правила (ГАТТ/ВТО) в части, разработанной именно для переходных и слаборазви­тых экономик. Мы же, спеша доказать свою правоверность, поспешно руби­ли пальцы даже тогда, когда достаточно было стричь ногти.

Неоправданно поспешной была и наша провальная приватизация, хотя уже в последние годы существования СССР и в прессе, и на конференциях неоднократно говорилось о том, что предприватизационная подготовка, имеющая ряд этапов, даже в таких странах, как Англия, длилась 10—15 лет. Можно назвать и другие меры, когда поспешность была неуместной и разру­шительной (хаотическая ликвидация многих регулирующих и контролирую­щих функций государства, колхозов и т. д.).

Но в то же время, как раз там, где меры должны были быть первоочеред­ными и по возможности быстродействующими — ничего не делалось вовсе или же делалось неоправданно мало и медлительно. Это касается и уже упо­мянутой специфической для Украины потребности предрыночной селекти­вной расчистки индустриального пространства от всего ненужного и архаи­чного; и адаптации функций государства к задачам создания рыночной сре­ды и социально-рыночного трансформирования; и борьбы с несовместимой с экономическим ростом криминогенности; и формирования сильных ин­ститутов, и многого другого.

Анализ показывает, что и неуместная псевдореформаторская поспеш­ность, вновь проявившаяся в 2005 г., и неоправданная медлительность не были случайными. Неотлагательно и быстро делалось то, что было выгодно образовавшим новое, по своей сути неономенклатурное, властвующее сооб­щество кланам и (наиболее скандальную известность в этом отношении приобрела приватизация «Криворожстали») содействовало приобретению реформаторского имиджа. В то же время игнорировалось все тяжелое, лично невыгодное, неприятное, рискованное и не очень-то рапортоемкое. Если в западных и даже латиноамериканских странах приватизации подлежат убы­точные сферы, то у нас, как и во всех других странах СНГ, в частные руки

переходили как раз наиболее прибыльные, тогда как неэффективные, дота­ционные оставались в государственной собственности.

Но, пожалуй, наиболее отрицательно на результатах реформирования сказывалось предельно-догматическое следование инструкциям западных финансовых учреждений даже в случаях, когда от них по всем канонам того же монетаризма (но не МВФовского, а научного и общепризнанного) надо было отступать. Так поступали (а не как мы) центральноевропейские стра­ны, в том числе реформировавшие экономику по программам МВФ, кото­рые проявляли гибкость, самостоятельность, находчивость и благодаря это­му с честью выходили из кризиса, наращивали потенциал, получая в итоге похвалу и от МВФ. Известно ведь, что победителей не судят. А побежденных «судят» даже тогда, когда они стараются неукоснительно следовать всем предписаниям.

В основе порочного подхода к стилю (а не только к содержанию) ре­форм лежит, кроме выслуживания, непонимание самой природы функцио­нирования экономической системы. Властям и их компрадорской обслуге было неведомо, что экономическое развитие не есть некая однонаправлен­ность; что нельзя гнуть систему или отдельные экономические блоки все (или продолжительное) время в одну и ту же сторону. Экономический орга­низм как целостность, а равно и его структурные составляющие, пребывают в состоянии пульсирования. В нем (организме) заложены не механические начала, а скорей аналог начал квантовых. У пульсации имеется своя ритми­ка, свой маятниковый размах, которые, в свою очередь, дифференцированы по иерархическим уровням. Очевидно, что в такой ситуации важно заранее (это и есть вовремя) намечать вехи поворота в экономической политике, со­вершать адекватный маневр то ли в целом, то ли в рамках отдельных слагае­мых экономической системы. Тут нельзя запаздывать или закрывать глаза на потребность разворота вообще в иную сторону.

Известно, что именно длительное игнорирование в СССР фактора по­давленной инфляции, равно как и снижения предельной эффективности ка­питальных вложений, дало наиболее мощный импульс дискредитации и раз­валу советской экономики. Напомним, что всего лишь опоздание с включе­нием механизмов торможения инвестиционного бума привело к разверты­ванию финансового кризиса в Юго-Восточной Азии в 1997—1998 гг. И еще один пример. Дефолта в России, по мнению одного из его «авторов» А. Чубайса, вполне можно было избежать, если бы за два-три месяца до 17 августа 1998 г. была осуществлена планомерно развертываемая, управляе­мая и компенсируемая противовесами девальвация. МВФ не позволил про­вести эту акцию, и в итоге вместо спасательной девальвации сработал разру­шительный механизм девальвации-обвала.

Разворот экономической политики в ту или иную сторону определяется как исчерпанием эффекта действия определенных механизмов, так и потре­бностью ускорить переход от одного состояния к другому. Задача перенесе­ния акцентов с одних инструментов на другие, в том числе с дефляции на инфляцию, и на стабилизирующую девальвацию; а равно с заведомо жест­ких монетарных рестрикций на пониженные процентные ставки и рост монетизации — неизбежно возникает в связи с необходимостью подтал­

кивания экономики к оживлению и росту. И тут важно заранее, еще до начала оживления, менять парадигму использования экономического ин­струментария.

Конечно, в происходившем у нас в 1990-е гг. имелся и особый клановый интерес. Акцент на дефляцию, извлекая деньги из реального сектора, содей­ствовал сосредоточению средств в финансово-спекулятивном, прежде все­го — в банковском секторе, откуда мафиозным кланам их легче изымать и перегонять на заграничные счета. Но даже в этом случае рубился сук, на ко­тором сидят обозначенные интерсанты. Ведь каждый крен в использовании монетарного инструментария кому-то реально выгоден лишь на коротком расстоянии. Когда же дефляция, а с ней и т. наз. монетарная стабилизация становятся для властных реформаторов «делом всей их жизни», то бумеранг неизбежно срабатывает в сторону благополучную, разрушая то, что, каза­лось бы, тщательно выхаживалось. Так, разрушения, наносимые реальному сектору, в конце концов обесточивают и финансово-спекулятивную сферу, подрывая ранее преуспевающие банки.

Феномен новоукраинского поведения состоит вовсе не в том, что власт­но-реформаторские структуры сами по себе не знали, где остановиться и как перевести стрелку на другое направление. Парадокс заключался не столько в невежестве (хотя и это было), сколько в догматически услужливом поведе­нии, в «верности курсу реформ», заданных монетаризмом. Именно по этой причине, — именно там, где нужно было бы попеременно грести то левым веслом, то правым, — гребли одним лишь правым, и загоняли страну в зако­лдованную спираль неуклонно понижающегося падения. А тут уж, при паде­нии глубоко в яму, властям, что называется, не до реформ. На этом этапе идеологи-реформаторы изжили самих себя до состояния невостребованнос- ти. Власти, отказавшись от каких-либо реформ, пустили в ход брутальное администрирование. Нечно подобное наблюдаем и в 2005 г., когда квазире- форматорская псевдорыночная суета обернулась прямым переходом к руч­ному управлению экономикой страны.

Последнее обстоятельство, однако, не ссорит правительство с МВФ и другими западными хозяевами, поскольку верность по части интересов ос­тается, а блеф и псевдореформаторская риторика продолжаются. К тому же, катастрофический сценарий в Украине не так уж и противоречит интересам ТНК и солидарного с ними Запада.

Заметим, однако, что фиксация подобных фактов еще не дает ответа на вопрос: почему и вследствие каких догматов затягивается однобокое исполь­зование того или иного монетаристского инструментария? Что мешает най­ти в процессе принятия, к примеру, стабилизационных мер, ту временную границу, за которой вводились бы в строй механизмы иного воздействия, нацеленные на оживление, рост и структурные преобразования?

Как оказалось, своевременному маневру препятствует и в этом случае прикладывание к нам все тех же реформаторских рецептов, рассчитанных на экономику слаборазвитых стран. В странах типа Боливии и даже Бразилии и Мексике результаты жесткой стабилизации, а с нею и селекции, проявляют­ся довольно быстро. Жесткие монетарные рестрикции ускоренно выдавли­вают из экономики все лишнее, и она оказывается пригодной для зарубежной

инвестиционной экспансии. Тут-то и происходит, отчасти само собой, пере­ключение монетарных механизмов со стабилизации на обслуживание эко­номического роста. Соответственно, с уменьшением инфляции снижаются процентные ставки, в экономику идут кредиты, повышается рыночный спрос, хозяйственные артерии орошаются деньгами. Происходит оживление на фондовом рынке, поток инвестиций вводит экономику в фазу структур­ных перемен и в рост.

Конечно, все это, как отмечалось ранее, в конце концов оказывается не­стойким, лишенным высокотехнологического потенциала, оставляющим население нищим из-за утечки барышей за рубежи страны. Но все же разви­тие происходит. Причем во многих странах, адаптивных для модели МВФ, подъему содействует приглушенная было (на стадии стабилизации) инфля­ция, подчас даже высокая. И конечно же, рекордов, подобных нашему, по части продолжительности и масштаба «стабилизационных» разрушений, страны Латинской Америки не устанавливают.

В отличие от этих стран в Украине, по ранее названным причинам, ин­фляция не понижается, а переходит в опасные для экономики скрытые фор­мы; процентные ставки, в том числе и из-за этого, остаются чрезмерно вы­сокими; кредиты в реальный сектор, соответственно, невыгодными; инвес­тиции — невостребованными, а сами инвесторы, из-за растущего хаоса и произвола — распуганными.

Ситуация, сложившаяся в Украине, не поддается объяснению с позиций догматов монетаризма. Необъяснимо хотя бы то, что происходившее до 2005 г. понижение (формально исчисляемой, а для монетаристов — подлин­ной) инфляции не оборачивалось «положенным» снижением процентной ставки и выгодами от кредитов и вложения инвестиций. Но для диктующих рекомендации чиновников от МВФ все выглядит предельно просто: если факты не укладываются в их схему, — тем хуже для фактов. Отсюда — упре­ки в недостаточной решительности и требования потуже затягивать монета­ристскую удавку. Задачи оживления, структурных сдвигов и роста отодвига­ются снова, причем с еще меньшими шансами на благоприятные перемены в будущем.

Иное видится с позиций недогматических, учитывающих нетрадицион­ную (по меркам МВФ) мировую практику. Спасение здесь — в широком ма­кроэкономическом маневре, внезапно прерывающем стабилизацию, «дос­рочно» переводящем стрелку в направлении экономического роста.

Конечно, такой подход является рискованным, поскольку здесь нужно искусство, само собой при этом варианте ничто не получается. Искусство требуется и для выбора рубежа свершения маневра (когда инфляция уже не опасна); и для формирования системы рычагов, противовесов и стимулов, «проталкивающих» еще не дозревшие кредиты в реальный сектор, препятст­вующих утечке денег через финансовые спекуляции, создающих мотивации для инвесторов.

Позиция, изложенная в данном случае, используется не только в катаст­рофических, но и в относительно благоприятных ситуациях, когда стабили­зация может трансформироваться в рост на почве саморегулирования Не случайно Я. Корнай, один из мировых лидеров монетаризма, писал в отно­

шении Венгрии: «Экономический рост нужно стимулировать не тогда, когда для него сложатся более благоприятные условия и экономика стабилизирует­ся, а прямо сейчас. Последовательность, выбранная (по рекомендации МВФ. — Ю. П.) правительством, — сначала стабилизация, затем рост, — не­верна. Эти две задачи необходимо решать одновременно»¹.

От себя скажем: в Украине подобный подход необходим еще в большей (чем в той же Венгрии) степени. В ее убыточной катастрофической эконо­мике реальная финансово-денежная стабилизация вне встроенных в нее ме­ханизмов оживления и роста сейчас просто невозможна. Само же задейство­вание таких механизмов предполагает не тупо-однообразное завинчивание гаек в одну и ту же сторону с последующим срывом резьбы, не бесконечное загребание одним веслом с возвратом «на круги своя», а соответствующее ситуации макроэкономическое маневрирование, сопровождаемое примене­нием различного (не только монетаристского) инструментария.

Именно в этом, а не в общепринятом у нас ключе Украине следует осво­ить и по-своему реализовать реформаторские достижения Польши, Венгрии и других стран, применяющих ту же модель, что и мы.

Начнем с того, что Польша и другие Центрально-Восточноевропейские страны, поначалу тоже (как мы до сих пор) следовали рекомендациям от МВФ как единственно правильным. Но когда, как и мы, обожглись, то (в отличие от нас) тут же стали делать многое по-своему, вносить коррекцию в модель МВФ с учетом стартовых постсоциалистических условий и быстро- меняющихся обстоятельств.

Вначале, хотя и весьма деликатно, руководство этих стран упрекали в отступничестве, объясняя неудачи (как и в нашем случае) недостаточной ли­берально-монетаристской ретивостью. Г. Колодко, к примеру, вспоминает, как Дж. Сакс «пытался все свести к тому, что к его советам не прислушива­лись. Но все дело в том, — пишет Г. Колодко, — что, к сожалению прислу­шивались и в Польше в начале 90-х годов, что привело в свое время к глубо­кому кризису». Далее тот же Г. Колодко — а именно он был успешным ре­форматором Польши — объясняет причину отступничества от модели МВФ тем, что «изначально Вашингтонский консенсус (напоминаю — речь о моде­ли МВФ) был... ориентирован на экономики, уже являющиеся рыночными. Поэтому страны, столкнувшиеся с проблемами переходного периода, нико­гда не находили в Вашингтонском консенсусе удовлетворительного ответа на свои самые злободневные вопросы... Подход оказался упрощенным, и все оказалось не так, как предполагалось»^[702][703].

Легко представить, что если даже в изначально рыночно продвинутой Польше модель давала сбои, то тем более она была негодной для «нерыноч­ной» Украины. Впрочем, охать и ахать по поводу той же Польши, как это у нас происходит, все же вряд ли стоит. Реформы дали импульс росту и повы­шению жизненного уровня, но все это — далеко от западных, и даже (по важ­ным для будущего параметрам) от дореформенных достижений. Наука везде

в загоне, технологический прогресс противопоказан, т. е. это все же задвор­ки Европы. Да и успехи роста далеки, к примеру, от восточноазиатских.

Отход от монетаристских догматов в стане бывших наших «однолагер- ников» (особенно в Чешской Республике, затем уже в Польше) имел много аспектов, в том числе и подковерно-дипломатический. Руководство этих стран (не гоняясь, в отличие от наших «отцов реформ», только лишь за ре­форматорским имиджем и личной выгодой) очень скоро научилось (как учил главный теоретик монетаризма М. Фридмен) «различать то, что люди говорят, оттого, что они делают». Изучив мировой опыт, они поняли, что во всех неолиберально ориентированных странах (как, впрочем, и в бывшем СССР) никто не живет в системе, описанной в рекомендациях и в учебни­ках. Поняли, что нарушение рецептов вполне простительно, надо лишь не жалеть усилий на объяснения и, что еще важнее, — идеологически выдержи­вать навязываемую МВФ либерально-монетаристскую риторику.

И в общем-то, примиренческое отношение к реформаторским вольнос­тям для организаций типа МВФ и Всемирный банк — дело обычное. К при­меру, Китай получает от МВФ обильные кредиты, но руководству этих струк­тур и в голову не приходит упрекнуть эту страну за игнорирование МВФовс- кой модели. Понукают только теми, кто сам этого захотел и, более того, — сознательно и добровольно избрал путь чрезмерной (особенно долговой) за­висимости.

Возвращаясь же к наиболее поучительным для нас (в силу нашей похо­жести) сравнительно успешным реформам в Центрально-восточном регионе Европы, следует отметить, что реализовалась там не столько неолиберальная модель монетаризма, сколько концепция конвергенции. Так, именно в клю­че этой концепции, и в прямом противоречии с моделью МВФ в большин­стве стран этого региона не снижалась, а сохранялась, а в чем-то усилива­лась роль государства¹.

В итоге в большинстве этих стран удалось избежать, в отличие от нас, системного вакуума, когда уже нет плановой экономики, и еше нет эконо­мики рыночной. Далее были успешно реализованы новаторские меры по поддержанию социальной сферы, социальной защите населения и общей социальной ориентации экономики. Это, в свою очередь (особенно в Поль­ше и на старте — в Чешской Республике), обеспечило реформаторским вла­стям безоговорочную поддержку населения и энергичное участие миллио­нов в создании новых форм экономической жизни.

После шоковой терапии власти успешно развивающихся стран региона избегали радикально-либеральных скачков, предпочитали (в полном соот­ветствии с природой рыночного реформирования) эволюционные измене­ния с основательной правовой проработкой каждого нововведения. В ре­зультате в Польше, Чешской Республике, Венгрии было создано совершен­но не предусматриваемое моделью МВФ (и не вписывающееся в реформатор­ский радикализм) институциональное пространство. А без него рассчиты­вать на экономический рост не приходится. ^[704]

Общие подходы, концептуальные основы, а равно и институциональ­но-социальные достижения основывались в этих странах на гибком макро­экономическом маневре, причем не только в сугубо монетаристскую, но и в противоположную сторону. И на стремлении брать и использовать в качест­ве инструментария лишь то, что больше всего подходило для каждого случая.

По этой причине, убедившись в пагубности шока, реформаторы данно­го региона в постшоковый период уже сами решали, что им на этом этапе делать. В соответствии с классическим учением о циклах, несмотря на нали­чие послешоковой инфляции, в Польше и других государствах региона не пошли по пути применения одних только удушающе-стабилизационных мер, т. е. только жестких монетаристских рестрикций.

Эти страны избегали, к примеру, и совмещали во времени методы сни­жения инфляции, и способы укрепления валюты, и остановки кредитования. Польша, к примеру, существенно выиграла оттого, что после шока в 1991 г. глушение инфляции сочеталось со значительным разовым девальвировани­ем злотого и с последующей буквально ежедневной девальвацией по заранее намеченному графику. В итоге инфляцию удалось снизить, а значит, создать условия для кредитования и инвестирования без подрыва конкурентоспосо­бности своего производства¹.

Сомнения нет, и в Украине, по крайней мере в 1994 г., после наступив­шей, еще более хрупкой, чем в Польше, стабилизации, возможно было со­вершить аналогичный «антимонетаристский» маневр и дать импульс ожив­лению.

Наступившая в Польше в те годы стабилизация, пока еще очень хрупкая, позволила совершить следующий маневр, тоже не вполне укладывающийся в монетаристские схемы. Речь идет о том, что вместо рекомендованного МВФ сдерживания покупательного спроса до наступления оживления социал-де­мократ Г. Колодко, сменивший неолиберала Л. Бальцеровича, стал осторожно форсировать рост спроса и кредитную экспансию, что дало довольно мощ­ный толчок прежде всего малому бизнесу. Выход за рамки монетаризма сос­тоял здесь и в том, что движение происходило не по знакомой нам узкой схе­ме: «сжатие денежной массы — рост бюджетного дефицита — уменьшение спроса — снижение инфляции» с превращением инфляции в скрытую и отла­женную, а в широких рамках «накопление капитала — повышение спроса — рост производства и занятости — рост бюджетных расходов — уменьшение бюджетного дефицита — снижение инфляции».

Произошедшая в итоге оптимизация денежного оборота позволила, вслед за исчерпанием потенциала малого бизнеса (и снова вопреки монетаризму), осуществить оживляющую промышленную политику, поддержав жизнеспо­собные предприятия госсектора. В числе же сугубо монетаристских достиже­ний отметим осуществление (хотя и неполное) реального банкротства некон­курентоспособных предприятий. Однако вопреки МВФовским рецептам, с приватизацией здесь не спешили, решили опираться не на приватизационные, а на подлинно (без фальши) частные фирмы и компании^[705][706].

Следует отметить, что и в упоминаемых странах, особенно в Чешской Республике, обожглись на приватизации «по Чубайсу». Но Польша быстрее других учла ошибки. «Процесс быстрого и стихийного раздела был вовремя осознан и остановлен; приватизация введена в спокойное русло и подчинена эффективности». Но и при этом негативном результате в ходе ваучерной при­ватизации в Польше граждане получали по $1000 (в расчете на человека)*.

Итоги перемен, особенно в Польше, сравнительно с нами выглядят от­кровенным укором. Если в начале 1990-х гг. соотношение ВВП Польши и Украины составляло 3:5 (и, вспомним, товары везли от нас в Польшу), то в конце 1990-х гг. — соответственно 5:3. Но есть и сугубо реформаторский урок, который наши банкроты-реформаторы выставляют извращенно. В Польше реализованы (по словам Г. Колодко) идеи пост-Вашингтонского консенсуса, что само по себе напрочь отрицает расхожие вымыслы о триум­фе в этой стране модели МВФ^[707][708].

Конечно, в Польше, Чешской Республике, Венгрии и других странах Центрально-Восточной Европы все было проще. Там не было такого проти­воречия между дисбалансированной, нерыночной и многоукладной матери­ально-вещественной структурой, с одной стороны, и простейшими рассчи­танными на неразвитость, денежно-финансовыми инструментами, — с другой. Поэтому в пределах экономического пространства там шли более верные рыночные сигналы. Но это лишь свидетельствовало о большей важности именно для нас поиска подходов, не совпадающих (полностью) с монетарист­скими.

Значение, конечно же, имело и другое, более благожелательное отноше­ние к упомянутым странам как стартово продвинутым и генетически (срав­нительно с Украиной) западным. Не случайно же накануне реформ Польше был списан внешний долг, составляющий 44 % ВВП^[709]. Не меньшее значение для баланса «сбережения — инвестиции» имела и масштабная скупка ликви­дных предприятий Западом, в первую очередь, германскими ТНК. Впрочем это, особенно для жизненного уровня на перспективу, имеет и негативные последствия.

Наряду с успехами (на нашем фоне) ряд стран Центрально-Восточной Европы терпел и неудачи, притом значительные. Но тут тоже была поучите­льная для нас реформаторская символика. Как оказалось, беды в нередких случаях обрушивались на ту или иную страну именно из-за «приверженнос­ти курсу безальтернативных реформ» (если использовать нам знакомую тер­минологию).

Так, пока в Чешской Республике курс кроны, вопреки рецептам МВФ, был стабильно занижен, имел место нарастающий успех. Затем, на почве ре­форматорского самоуспокоения и зазнайства, курс был завышен. И, как оценил это М. Берштам (профессор Стэнфордского университета), «рано или поздно спектакль должен был окончиться (ибо несильная страна не мо­жет без неприятностей иметь сильную валюту. — Ю. П.у. золотые одежды на

сцене остались, а люди переоделись в простые платья и отправились в пере- полненных троллейбусах»¹.

Немалый конфуз, по причинам той же безотчетной приверженности мо­нетаризму, ждал и Румынию. Вначале, пока была по части МВФ осмотрите­льность, имели место немалые успехи. Так, за 1993—1996 гг. рост составил 12 %, безработица снизилась до 6 %, уровень жизни поднялся с 50 % в 1993 г. (по отношению к 1992 г.) до 70 % в 1996 г.

Но победившие правые под диктат МВФ открылись (не имея конкурент­ной, по западным меркам, продукции) всем мировым ветрам: по полной программе провели либерализацию цен и валютного рынка, а также пошли на внешнеэкономическую открытость. В итоге уже к 1997 г. промышленный спад составил (сравнительно с 1996 г.) 9 %, спрос упал на 8,5 %, строительст­во — на 22 %. В этих условиях спада и обесценивания недвижимость в боль­шой степени иностранцы скупили за бесценок. Правый кабинет Чорбеа вы­нужден был отойти от рекомендаций МВФ, изменить курс, но многое было упущено и коридор успеха сужен.

Можно утверждать, что до последнего времени, т. е. до мирового финан­сового кризиса, страны Латинской Америки, использующие монетарист­ские приемы, демонстрировали успехи. Ответ — да, с этим надо согласиться. Однако подобные успехи достигнуты после тридцатилетней реформатор­ской болтанки, в ходе которой короткие взлеты чаще всего следовали за от­ходом от модели МВФ в сторону других, чаше авторитарных режимов, кото­рые, дав экономике первоначальный импульс, со временем себя исчерпыва­ли и снова сменялись монетаризмом.

Успехи же предкризисных лет (до 1998—1999 гг.) были достигнуты в ре­шающей степени на почве захвата местных рынков зарубежным (чаще — США) капиталом, что не только отбрасывало на обочину национальный ка­питал, но и, главное, — преграждало пути росту жизненного уровня народа как из-за утечки доходов за рубеж, так и из-за заинтересованности ТНК в дешевой рабочей силе. Нищенство и безработица — по-прежнему удел этих стран. А то, что кризис перекинулся именно в Латинскую Америку, — сви­детельство хрупкости реформ и неустойчивости успехов. И не случайно апо­столы монетаризма М. Фридмен и Дж. Сакс обвиняют в данном случае во всем именно МВФ.