СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ИНВАРИАНТЫ И АКТУАЛИЗАЦИЯ ПРОШЛОГО

Рациональное понимание сквозных, символически вечных или непреходя­щих ценностей истории становится очевидным, если рассматривать историчес­кий процесс в его предметном выражении через цивилизацию или культуру.

Подобные инварианты цивилизационного процесса, все то, что именуется «золотым фондом» культуры, создают перспективу вечности. Эта перспектива и символизирует метаисторию, то есть тот ракурс истории, в котором она вы­ступает как сохранение (а не прохождение) своих формообразований. Ведь в истории цивилизации прогресс выступает и как утверждение нового, и как «подвиг пробуждения» (Гегель) непреходящей значимости истинно ценного, даже если оно относится к прошлому.

«Каждая эпоха, — констатировала по этому поводу Е.В. Завадская, — вы­бирает себе в прошлом, иногда осознанно, иногда стихийно, традиции, близ­кие ей по духу, служащие коррелятом ее опыта» ^[56]. Уже римляне на рубеже эр искали и находили соответствующие их опыту традиции в эллинистической культуре, а греческое культурное возрождение II в., наиболее яркой фигурой которого был Плутарх, сознательно обращалось к эталонным образцам высо­кой классики Афин века Перикла.

В этом отношении показательна эпоха Возрождения, когда будущее не от­делялось от современного данного, но принималось как упорядоченное, разу­мно спроецированное по образцам античного прошлого настоящее.

Едва ли не в большей степени это можно констатировать и по отношению к Реформации, разворачивавшейся (если ее истоки усматривать в немецкой мистике XIV в., в частности в прозрениях Мейстера Экхарта, и в качестве Предреформаиии рассматривать гусизм) практически параллельно итальян­скому Возрождению.

Живая творческая мысль севернее Альп в то время, когда итальянцы осва­ивали и перерабатывали античное наследие, обратилась с надеждой и ожида­нием к тексту Библии, до того времени скрытому от рядовых бюргеров. Люди все более осознавали ту пропасть, которая пролегла между евангельским уче­нием, образом жизни первых христиан и позднесредневековым католициз­мом с его пышностью, строгой иерархией и претензиями пап на светскую власть над миром. Более того, если лютеранство апеллировало к евангельской простоте, то появившийся непосредственно после него кальвинизм актуали­зировал суровый дух Ветхого Завета с его страхом и трепетом «твари дрожа­щей» перед всемогущим и непознаваемым в его волеизъявлении Богом.

И такое обращение романских народов преимущественно к античному наследию, а народов германских, с англосаксами включительно, к аутентич­ной (как она была осмыслена в те века) библейской традиции сыграло огром­ную роль в обновлении Западнохристианского мира с его трансформацией в конце XIV — начале XVII вв. в Новоевропейскую цивилизацию. Актуализа­ция прошлого наметила пути в будущее.

Иначе говоря, грандиозность возможностей будущего раскрывает потен­циал прошлых эпох столь же неограниченно, как и неограниченно восхожде­ние истории к новым горизонтам опыта. Эта двумерность ориентации исто­рического процесса и проливает свет на метаисторическую формулу «раннего характера будущего». Метавремя культуры не исчерпывается линейным про­теканием временного процесса, но раскрывает многообразие конфигураций настоящего, прошлого и будущего.

В ничто прошедшее не канет, Грядущее досрочно манит, И вечностью заполнен миг ^[58].

Характеристика таких временных конфигураций не является одной толь­ко метафорой, она имеет реальное фактическое обоснование. Неклассическая термодинамика допускает возможность своего рода «петель антиципации» времени. В открытых системах, способных к самоорганизации, подчеркивает авторитетный специалист в этой области С. Курдюмов, выделяются зоны, где «процессы идут так, как они шли во всем объеме системы в прошлом, а в определенных зонах — так, какими еще только предстоит быть им в будущем. Одновременно все эти зоны существуют в настоящем времени. Это не просто соображения, а вполне точный математический результат. И в древних учени­ях мы тоже находим указания на то, что будущее и прошлое переплетаются в настоящем» ^[59].

60

Благодаря подобной встрече времен, история, которая, по мнению И. При­гожина, также является открытой саморегулирующейся системой ^[60], способна создавать нелинейные ситуации, в которых потенциальное граничит с реаль­ным, определяя «сегодняшнее» через «завтрашнее». Это возможно именно потому, что, как писал И.В. Гете в ранее цитированном стихотворении, «по­всюду вечность шевелится», и сами законы бытия «хранят... залоги дивных перемен».

В нелинейном ходе истории каждый значительный шаг в будущее предпо­лагает освоение все больших массивов прошлого. Исторический прогресс Во­зрождения означал освоение римской и в меньшей степени греческой анти­чности. Исторический вклад Реформации опирался на еще более глубокое зондирование прошлого — до ветхозаветных глубин библейской истории. Просвещение сочетает прорыв в новый культурный мир с вектором обратного движения к раскрытию ценностей Древней Греции. Успехи XIX в. сопровож­дались уже таким расширением исторического видения, когда открывались догомеровские дали древнеегипетской цивилизации (стилистически запечат­ленные в культурном синтезе ампира).

Нетрадиционные новации XX в. оказались симметричными ретроспекции самых отдаленных истоков прошлого. В фресковой живописи Минойского Крита были усмотрены явственные параллели с импрессионистической сти­листикой, и прекрасное изображение восторженной девушки из Кносского дворца получило условное название «Портрет парижанки».

С другой стороны, некоторые принципы социализма, задолго до того, как он получил государственный статус в XX в., обнаруживаются в дохристиан­ской иудейской секте ессеев, в которой вводится общественная собствен­ность, идея социального равенства и обязательного труда для всех, осуждение богатства, обращение «товарищ», годичный кандидатский стаж для поступаю­щих в общину, не говоря уже об утопии грядущего рая и установке на богоиз­бранность этих «сынов света», противостоящих «сынам тьмы», т. е. всем, кто в группу ессеев не входил.

Уже отмечавшиеся особенности государственной организации экономи­ческой жизни Древнего Шумера и Древнего Египта, Инкского Перу и камбо­джийской империи Ангкор стали понятными именно в свете советской прак­тики «реального социализма». В известном смысле именно практика совет­ского тоталитаризма помогла адекватно осмыслить раннецивилизационные структуры древневосточного типа. В этом российские востоковеды — А. И. Тю- менев, Н.И. Никольский, И.А. Стучевский, Л.С. Васильев, Э.О. Берзин, Л.А. Седов и ряд других — заметно опередили своих западных коллег, за иск­лючением разве что К. Виттфогеля, также шедшего к пониманию мирового исторического процесса через преодоление марксизма.

Поэтому трудно не согласиться с одним из патриархов советского восто­коведения И.М. Дьяконовым, проводящим параллели между психологичес­ким состоянием общества ранней древности и пережитых нами десятилетий. Он пишет, что люди его поколения, как древние люди, жили рядом со смер­тью, более ожидая умереть, чем выжить ^[61].

Эту параллель можно дополнить и сопоставлением трагического мирови- дения ранней древности и XX в., обусловленного (естественно — в качествен­но различных формах) ощущением распада прежних органических связей, чувством покинутости, заброшенности в мир, беззащитности человека. В.Н.

В только что завершившемся столетии это чувство неприкаянности и по­терянности для массового человека было порождено утратой веры в Бога как гаранта высших ценностей и конечной справедливости. Поэтому не удивите­льно, что имеющие опыт жизни в условиях тоталитаризма люди XX в., осо­бенно его второй половины (когда изоморфизм советского строя и древневос­точных деспотий стал осознаваться все более явственно), все большее внима­ние уделяли человеку и культуре древнего Ближнего Востока ^[63].

История действительно исполняется не только в физическом времени. Она, с одной стороны, осуществляется в последовательной смене своих эпох и стадий, но с другой — сохраняет их, хотя бы в виде своего неосуществленно­го потенциала. Это дополнительно очерчивает ракурсы метаисторического видения мирового процесса.

Вот почему А. Франс был прав, провозглашая устами одного из своих пер­сонажей, что «средневековье окончилось только в учебниках истории» ^[64]. Это с таким же успехом можно утверждать и по отношеию к древневосточной ста­дии исторического процесса, и даже первобытности, причем взятой вовсе не в ее анклавных формах в джунглях Амазонии или пустыне Калахари. Извест­ный археолог, скрывающийся под псевдонимом Л. Самойлов, попав в 80-е гг. в советскую тюрьму, обнаружил в криминальной среде заключенных множес­тво первобытных социокультурных феноменов: культ физической силы, табу- ирование ряда жизненных ситуаций, семиотику татуировки, многочисленные суеверия вместо религии и пр.

Складывается впечатление, что история, совершая в лице динамически развивающихся народов стадиальные переходы, оставляет в то же время вне изменений отпечатки прошлых эпох в виде спящих возможностей. И эти воз­можности далеко не всегда эвристичны в оценочном отношении. Оставляя в стороне социализм советско-китайского образца, не лишне вспомнить о на­цизме с его сознательной культивацией варварских форм германской архаи­

ки, преломленной в свете садистских установок индустриальной цивилизации первой половины XX в.

Актуализация потенциала прошлого по отношению к ожидающемуся буду­щему амбивалентна по своей природе, и вполне невинные на первый взгляд увлечения национальной архаикой могут обернуться Освенцимом и Бабьим Яром. Все зависит оттого, кем и во имя чего эта актуализация осуществляется.

Актуализация инвариантного означает, что предметным полем историчес­кого познания во все возрастающих масштабах становится сопоставление всех времен, через сравнение которых и извлекаются цивилизационные конс­танты. История обогащается, как бы оборачиваясь назад, что и требует метаи- сторического взгляда.

Возрастание роли традиционных ценностей проходит сейчас не только под знаком фундаментализма и не только в мусульманских странах. Достаточ­но вспомнить огромное значение реставрируемых библейских ценностей в социокультурной жизни Израиля или возрождение казачества, не в его этног- рафически-бутафорских, «опереточных» формах, а как реальной боевой орга­низации на Северном Кавказе в экстремальных условиях порубежного перма­нентного военного конфликта.

Пример актуализации опыта прошлого — «конфуцианский капитализм», демонстрирующий в настоящее время преимущества перед западным вариан­том развития за счет использования традиционных структур дальневосточных культур (патернализма, конфуцианства, уважения к власти, приоритета лич­ностных отношений перед формальными, партнерства, государственной под­держки бизнеса).

Обращение к традиционным ценностям проявляется и в общественной жизни развитых стран Запада, в которых усиливается социальная значимость семьи, религии и даже общины. Известно, к примеру, что в США около 7 миллионов людей живет в общинах ^[65].

В этой связи особый интерес представляет американский проект «элект­ронного коттеджа», предполагающий возрождение вековечного культа домаш­него очага. В соответствии с ним предполагается превращение семьи в универ­сальную социальную ячейку, какой она была в традиционных обществах. Ее универсальность возрождается в силу намечающегося объединения в ней места работы и общения, обучения и досуга, лечения и воспитания членов семьи. В связи с этим А. Гинес отмечает: «Оказалось, что компьютеры ведут историю назад... Мир будущего — это не большой город, а большое село. Уже сейчас идеальный американский дом напоминает старинное имение. Его хозяину да­же не надо ездить на работу — вместо людей перемещается информация, пучки электронов. Не удивит, если в XXI веке воскреснет заодно вместе и лошадь» ^[66].

Не менее серьезно влияет на процесс актуализации прошлого необходи­мость использования аскетического опыта предшествующих эпох. Неизбеж­ность перехода современного человечества к более умеренным нормам потре­бления (относительно норм потребления в доминирующих ныне экономичес­ки наиболее развитых странах) делает такую потребность учета опыта проше­дших столетий достаточно злободневной.

Рядом с этим осовремениванием (в моральной атмосфере рубежа тысяче­летий) исторического массива времен стоит возрастание сегодня религиозно­го сознания как в рамках традиционных конфессий, так и развития различ­ных неорелигиозных течений. При этом моральное просветление извращен­ной духовности прошедшего столетия требует обращения к историческим ос­нованиям человечности, являющимся первоисточниками и самой религии. По этому поводу Г.С. Померанц пишет: «Глобальное экологическое регулиро­вание требует от нас нового шага. Не создания новой религии, но движения вглубь каждой — до того уровня, где дух сбрасывает с себя власть буквы и ста­новится очевидным Единое» ^[67].

Все сказанное можно рассматривать как свидетельство того, что совре­менная история становится все более объемной. Она все теснее связывает движение вперед с преобразованием настоящего путем оживления неисполь­зованных возможностей прошлого, т.е. реализует будущее не только в запро­сах сегодняшнего, но и в составе опыта прошлого, входящего в современ­ность. Востребованное практикой прошлое приобретает (в сравнении со ско­ротечностью многих новаций) достоинства «вечно настоящего» и не отделяет­ся ощутимым интервалом от сегодняшнего дня.

Это позволяет оценивать историю под сигнатурой метаистории. А такая оценка предполагает вычленение инвариантов цивилизации, ее стержневых ценностей, утверждающих человека в его жажде бесконечного. Метаистори- ческий подход предполагает изучение не того, что проходит, а того, что сохра­няется. Поскольку она (это остающееся) реализуется через синхронические измерения эпох, их совпадения, через инварианты культуры, актуализацию прошлого, через «времявороты», образующиеся вокруг сквозных, стержневых ценностей человечества (Бога, Правды, Добра, Красоты, Судьбы, Закона, Ин­дивидуальности) и утверждает человека в его жажде бесконечного.