Пакистан и Афганистан в контексте современных международных и цивилизационных процессов

Развитие политической ситуации в Центральной Азии в конце 1990-х гг. продемонстрировало роль Пакистана как одного из главных «субъектов ре­гиональной игры». В то время, когда власть талибов в Афганистане распрос­транялась почти на всю территорию страны, кроме незначительной облас­ти на севере, Пакистан стал наиболее влиятельным внешним партнером афганского правительства, причем пакистанское влияние реализовывалось не только на правительственном уровне, но и на уровне политических пар­тий и институтов.

Особая заинтересованность пакистанской власти в правительстве тали­бов была связана с осуществлением центральноазиатских экономических проектов, а также с намерениями возобновить преобладающее пуштунское влияние в Афганистане. Правительство талибов сотрудничало с пакистан­скими структурами не только в военной, но также и в финансовой сфере. В частности, Афганский национальный банк имел свои филиалы в Пакистане. Кроме того, талибы проводили консультации с пакистанскими экспертами в области исламской экономики, а именно — относительно создания сугубо исламского банка. Через Пакистан осуществлялись внешние связи.

Однако международная и в определенной мере региональная изоляция афганского правительства не могла не отразиться на Пакистане. Прежде всего, падение интереса США к Афганистану после вывода советских войск рикошетом ударило по его восточному соседу, который уже не рассматри­вался как важнейший союзник Америки в регионе. Кроме того, после про­ведения в 1998 г. ядерных испытаний Пакистан оказался жертвой экономи­ческих и торговых санкций мирового сообщества.

К этим внешним факторам прибавлялись внутренние, убеждавшие неко­торых политиков в том, что Пакистан является типичным примером «несос- тоявшегося государства». Этот вывод подтверждала полоса коррупционных скандалов, разворачивавшихся вокруг избранных демократическим путем правительств, на смену которым 12 октября 1999 г. в четвертый раз пришли военные. Кроме того, острой оставалась и остается проблема Кашмира, нак­ладывающаяся не только на двусторонние пакистанско-индийские отноше­ния, но и усугубляющая сложную этноконфессиональную ситуацию в стране.

Упомянутые факторы способствовали возрастающей изоляции Пакис­тана в регионе, обмельчанию его роли на Среднем Востоке и в Центральной Азии, создали ситуацию «дипломатической блокады» вокруг одной из наи­больших стран региона.

¹ Khalilzad Z. Afghanistan: The Next Phase // Perceptions. — Dec. 2000 — Feb. 2001. — P. 8, 9.

При создании в 1947 г. независимого федеративного мусульманского государства, включавшего разные этносы, именно исламу отводилась роль цементирующего фактора *. Однако пакистанские власти (как демокра­тически избранные, так и военные) стараются внедрить западные методы руководства в сугубо исламском обществе без всестороннего учета его осо­бенностей. При этом около 60 % ВВП страны идет на погашение внешнего долга, 30 % — на военные затраты и лишь 2,4 % — на развитие образования. Сегодня пакистанское общество — это общество, где «коррупция — эндеми­ческая», где существует тысяча учреждений, основанных коррумпированны­ми политиками. Как указал бывший президент страны Ф. Легари, «создается впечатление, что вся элита одержима идеей самообогащения» ^[264][265].

Осенью 1999 г. противоречия между демократически избранным прави­тельством Н. Шарифа и военными, в первую очередь, касательно политики в Кашмире и отношений с движением «Талибан», в очередной раз обостри­лись. Премьер склонялся к урегулированию отношений с Индией путем достижения компромисса и отказа от сотрудничества с талибами, уже тогда обвинявшимися в поддержке международного терроризма.

12 октября 1999 г. генерал Первез Мушарраф объявил о переходе власти в руки военных. Была отменена Конституция, распущен парламент, введено чрезвычайное положение, сформировано правительство из генералов с незна­чительным участием гражданских лиц, объявлено о создании Национального Совета Безопасности как высшего органа государственной власти. Генерал П. Мушарраф пообещал «покончить с “бутафорской демократией” и “построить реальную”, достичь экономического оздоровления страны и ликвидировать коррупцию, реформировать систему образования, сузив роль медресе».

Следует подчеркнуть, что все военные правительства Пакистана всегда ставили задачи преодоления экономической отсталости и искоренения кор­рупции. Военно-политическая элита в этой стране является своеобразной кастой, как и в большинстве стран Азии. Для Пакистана характерными ее особенностями являются, во-первых, тесная связь с бывшей метрополией, так как значительное количество военных заканчивает английские военные академии, и, во-вторых, — регионоцентризм — представителями этой элиты являются, как правило, выходцы из Пенджаба, что для многонационального государства имеет существенное значение.

Учитывая то, что Пакистан является «этнической и социальной порохо­вой бочкой» ^[266], правительство П. Мушаррафа взяло курс на подавление оппо­зиции и ослабление экстремистских группировок, активно применяя «Закон о борьбе с террористической деятельностью». С другой стороны, оно начало

процесс ограниченного и подконтрольного ему восстановления демократи­ческих институтов в стране, в частности, путем проведения многоэтапных выборов в местные органы власти. Избирательная кампания длилась почти пол года, с декабря 2000 г. по август 2001 г., и продемонстрировала победу кандидатов все тех же традиционных политических кланов и партий, а именно Мусульманской Лиги и Народной партии. Еще одной характерной чертой этих выборов была относительно слабая поддержка электоратом ис­ламских партий и организаций.

Однако ситуация осложнялась тем, что со стороны соседнего дружест­венного Афганистана постоянно исходила угроза «талибанизации» Пакиста­на, учитывая не только разнообразные связи между этими странами при ус­ловности границы между ними на большей части ее протяженности, но и высокий уровень исламского сознания пакистанского общества. Сложный и противоречивый характер имеют отношения между военными структурами и исламскими формированиями. Очевидно, пакистанской армии тяжело было функционировать в качестве политической силы без поддержки со стороны религиозных организаций. С одной стороны, религиозные органи­зации нужны военным для установления добрых отношений с богатыми му­сульманскими странами (прежде всего в экономической сфере), с другой — как противовес влиятельным политическим партиям типа Мусульманской лиги и Народной партии.

Исламисты, в свою очередь, понимают, что не могут рассчитывать на политический успех, действуя самостоятельно. Улемы могут поднять волну общественного недовольства и гражданского неповиновения, но они вряд ли способны руководить общественным движением на протяжении длитель­ного времени. Только определенный союз с армией может обеспечить им более-менее высокие позиции в иерархии власти. При этом следует учиты­вать, что генералитет никогда не согласится на подчиненное положение в подобном тандеме, а оставит за собой руководящую роль.

Пребывание при власти в Пакистане в последние годы военного режима генерала П. Мушаррафа не решило двух главных задач: улучшения экономи­ческого положения страны и выхода из «дипломатической блокады» за счет установления мира в Афганистане и «центральноазиатского прорыва» как следствия этого. Террористические акты 11 сентября 2001 г. в США и объяв­ленная ими война с терроризмом глубоко изменили сценарий региональной политики и приобрели особое значение для Пакистана.

Во-первых, «это инструментализация исламизма государством», т. е. укрощение мусульманского экстремизма и поддержание стабильности в государстве для решения экономических проблем, в первую очередь, с це­лью «направить туркменский газ к пакистанским берегам». Второй воп­рос — Кашмир, имеющий для Пакистана приоритетное значение по срав­нению с Афганистаном, кроме прочего, потому, что он остается яблоком раздора в отношениях с Индией. В-третьих, это вопрос идентичности са­мой нации, разрывающейся между националистами и радикальными исла­мистами. И хотя электорат исламистов незначителен, нерешенные эконо­мические и социальные проблемы содействуют его росту. Четвертая проб­лема — это армия, тесно связанная с религиозной верхушкой. Эти две ве­сомые силы стремятся использовать потенциал друг друга для достижения собственных целей.

Проведение осенью 2001 США, при поддержке их союзников по НАТО, военной операции в Афганистане вызвало резко отрицательную реакцию со стороны населения Пакистана. Согласно опросам Института Геллапа, 63 % пакистанцев тогда приняли сторону талибов и только 7 % поддерживали аме­риканцев. При этом 75 % граждан считало, что правительство ни в коем слу­чае не должно предоставлять территорию страны для осуществления опера­ций в Афганистане. Более того, Пакистанский совет улемов объявил джихад Америке. Местные толкователи Корана огласили фетву, в которой призвали всех правоверных мусульман к войне против США в случае атаки на Афга­нистан. Исламские радикалы одновременно начали кампанию с призывами к всеобщей забастовке в стране ¹.

Американское руководство, понимая чрезвычайно важное значение Па­кистана в новой региональной игре, всеми возможными средствами ста­ралось добиться поддержки со стороны пакистанского правительства.

Пакистанское правительство, подписав со США Меморандум о взаимо­понимании, одержало двойную победу. Во-первых, Пакистан снова был признан союзником США, что предоставило стране новые возможности в борьбе с собственными экстремистами. Во-вторых, государству был спи­сан почти 40-миллиардный долг США, при том, что Исламабад получал 600 млн долларов финансовой помощи вдобавок к уже ранее перечислен­

ным ему 100 млн Международные банки и иностранные правительства так­же реструктуризировали пакистанские долги.

Таким образом, военное руководство во главе с П. Мушаррафом «не­двусмысленно стало на сторону Америки против правительства Талибана», противодействуя, тем самым, и талибанизации собственной страны в усло­виях, когда «выживание Пакистана было поставлено на карту». Именно так объяснял целесообразность принятого решения президент этой страны в своем Заявлении от 12 января 2002 г., номинально обращенном к пакистан­скому народу, но фактически имевшем целью продемонстрировать всему миру, а в первую очередь ближайшим соседям, «поворотный пункт в корот­кой и неудачной истории Пакистана».

Подчеркнув намерение Пакистана быть полноправным членом мирово­го сообщества, военный руководитель отмежевался от терроризма и теокра­тии, резко осудил тех, кто искажает ислам в своих собственных целях. В этом обращении было заявлено о запрете деятельности пяти наиболее известных ра­дикальных исламистских групп и об аресте сотен их сторонников. Генерал объявил также о включении религиозных школ (медресе) в общенациона­льную систему образования. По мнению обозревателей газеты «Экономист», генерал П. Мушарраф «понимает лучше, чем кто-либо, насколько опасны­ми являются исламские экстремисты, и как близко они подвели Пакистан к беде своей неудачной попыткой взрыва в индийском парламенте» в де­кабре 2001 г. «Все мы уже сыты этим по горло», — откровенно заявил П. Мушарраф в своем обращении к пакистанскому народу 12 января 2002 г. ^[271]Не отвергая значение ислама как современной и толерантной религии, гене­рал старался блокировать в ней экстремистскую составляющую, которая не может быть принята умеренными и численно преобладающими слоями па­кистанского общества.

Но ситуация в Афганистане, оказавшемся в самом центре глобальных политических разломов, в последние три десятилетия выглядит гораздо сложнее и трагичнее, чем в окружающих его государствах. Самобытное эво­люционное развитие афганского государства было прервано в 1973 г., когда королевская власть бьша насильственно заменена на республиканскую, точ­нее — на авторитарно-республиканскую с восточной спецификой. У нового афганского руководства был могущественный покровитель в лице СССР, который не только морально, но и в военном и в материальном отношении поддерживал новую революционную власть.

Выбор так называемого некапиталистического пути развития стоил аф­ганскому обществу больших человеческих жертв и предопределил распад многонационального государства, единство которого традиционно удержи­валось королевской властью, опиравшейся, с одной стороны, на этническое большинство — пуштунов, а с другой — на вождей племен и народностей, с учетом местных традиций и уважением к ним. Статус-кво в афганском об­ществе имел еще одну крепкую цементирующую силу — ислам, объединяв­ший все этносы и народы многонациональной страны.

Следующим этапом, который продолжил разрушение афганского со­циума и государства, можно считать десятилетнюю оккупацию Афганиста­на советскими войсками. Этот период характеризовался не только жесто­кой гражданской войной, но и созданием этнонациональных военных формирований, которые имели собственное руководство и контролирова­ли свои национальные территории. Начался период распада и территориаль­но-этнической раздробленности Афганистана, продолжающийся и сегод­ня. Центральная власть в стране фактически прекратила свое существова­ние, так как не имела не только моральной, но и материальной поддержки общества. Крах же биполярной системы на рубеже тысячелетий лишь углу­бил этноцентристские тенденции и межнациональные проблемы в преде­лах страны.

Афганское общество не восприняло идеи и ценности, на протяжении десятилетий навязывавшиеся Советским Союзом, в первую очередь потому, что они не опирались на исламские традиции и обычаи, не были связаны с цивилизационным фундаментом мусульманского общества и собственно афганскими кланово-племенными традициями. Вывод советских войск при последовавшем вскоре распаде СССР только усугубил политический хаос в почти двадцатимиллионной стране, сопровождавшийся ее экономическим коллапсом. При этом жестокая антиисламская политика прокоммунисти­ческих правителей страны в 1970—80-е гг. способствовала тому, что наи­более активно противостоявшие им мусульманские фундаменталисты пе­решли в решительное наступление, заявив свои претензии на власть в госу­дарстве с целью создания «исламской республики».

Сопротивление центральной власти в Афганистане, державшейся на со­ветских штыках, носило общенациональный характер с яркой этнонацио- нальной окраской и поддерживалось не только Западом, но и мусульман­скими странами, в частности нефтедобывающими аравийскими монархия­ми и соседними Пакистаном и Ираном.

В апреле 1992 г., как упоминалось выше, в стране фактически произо­шла исламская революция, вследствие которой тогдашний президент Наджибулла, лишенный поддержки с Севера, добровольно передал власть моджахедам. Это была не только победа афганской вооруженной оппози­ции, но и торжество ислама как объединяющей силы общества. Тем не менее мусульманская оппозиция, так долго стремившаяся к власти, оказалась неспо­собной ею эффективно распорядиться, в первую очередь, из-за создания от­дельных региональных национально-этнических силовых центров, которые имели собственные вооруженные формирования и не признавали центральное правительство в Кабуле.

Новая система государственного управления, созданная моджахедами, сама по себе была отнюдь не теократической. Но регуляторные функции в общественно-политической жизни страны стали осуществляться в соответ­ствии с принципами ислама, а страна, по примеру соседних Пакистана и Ирана, была провозглашена «Исламским Государством Афганистан». Во­зобновить унитарное афганское государство попытались фундаменталис­ты-талибы, контролировавшие к 2001 г. 95 % территории страны. Такой конфессионально-цивилизационный выбор в целом соответствовал мно­

говековым местным традициям и обычаям, но по сравнению с ними отли­чался невиданной ранее суровостью и жестокостью при насаждении край­не ортодоксального ислама. Поэтому режим талибов не воспринимался не только Западом и Россией, но и абсолютным большинством мусульман­ских государств, за исключением, разве что, Пакистана, Саудовской Аравии и Судана.

Впрочем, курс нового режима в целом соответствовал представлениям преобладающей части афганцев о путях и средствах решения насущных проблем обескровленного государства. Главные цели, провозглашенные талибами, состояли в освобождении страны от власти враждующих группи­ровок моджахедов, восстановлении гражданского мира и обеспечении неу­коснительного соблюдения всеми членами общества законов ислама. А принципиальность представителей этой группировки, последовательное воплощение в жизнь поставленных задач, аскетизм и коллективная ответ­ственность, пресечение грабежей и рэкета, быстрая и решительная расправа с мародерами, стремление избегать кровопролития между единоверцами да­же в условиях войны обеспечили им симпатии простых афганцев и почти полное отсутствие сопротивления им на пути продвижения к Кабулу. Во главе нового режима стали муллы, которые провозгласили создание в стране «Исламского Эмирата Афганистан», где религия соединилась с властью, об­разовав жесткий теократический, клерикально-авторитарный режим.

Талибы, действительно представляя собой реальную военную и рели­гиозно-политическую силу, старались создать в центре Азии плацдарм мусуль­манского фундаментализма. Они начали осуществлять политику исламиза­ции всех сторон общественной и частной жизни. На протяжении пятилет­него пребывания при власти талибам удалось создать на контролируемых территориях могущественный репрессивный аппарат и довольно эффектив­ную вертикаль исполнительной и судебной власти, упрочив тем самым свою религиозно-политическую диктатуру. Однако вторжение осенью 2001 г. в Афганистан возглавляемых США сил НАТО под предлогом борьбы с между­народным терроризмом, в частности с базировавшимся в этой стране орто­доксально-экстремистским движением Аль-Каида, привело к свержению талибов. По сути, это было не просто вмешательством во внутренние дела независимого государства, но его фактической оккупацией. Американцы с их союзниками привели к власти прозападного умеренного лидера X. Кар­зая и обеспечили ему антураж легитимного всенародного избрания в прези­денты страны. Однако, вследствие этого Афганистан оказался еще более разделенным на отдельные, контролируемые местными кланово-племенны­ми лидерами, этнотерриториальные образования.

Сегодня мы можем констатировать, что Афганистан представляет собой скорее географическое понятие, чем государство, которое существовало при режиме талибов. В начале XXI в. главным признаком Исламской Республи­ки Афганистан является полуфеодальная раздробленность, базирующаяся на этнонациональном принципе, когда фактический вождь той или иной национальной группы одновременно выступает и военным руководителем национально-военного формирования, а также политическим единоличным лидером того или иного региона. Власть местных полевых командиров-фео­

далов опирается на мощные военизированные контингенты общей числен­ностью до 100 тыс. хорошо вооруженных воинов, имеющих многолетний опыт ведения боевых действий.

Вторым признаком современного афганского государства является слабая центральная власть во главе с фактическим ставленником США пре­зидентом X. Карзаем. Президентская власть по сути лишь номинальна и распространяется исключительно на территорию столицы. Слабость прези­дентской власти заключается, в первую очередь, в том, что она не имеет реальной опоры в афганском обществе, где за тридцать лет изнурительной войны фактически уничтожена прежняя политическая элита, национальная армия только начинает формироваться, реальной властью на местах высту­пают местные административно-клановые структуры во главе с собственны­ми этнотерриториальными предводителями, а население не подчиняется центральным государственным органам на протяжении десятилетий.

К признакам современного Афганистана следует отнести и то, что уже третье поколение жителей страны вырастает в условиях непрекращающейся войны, формирующей определенный психологический климат в этом об­ществе, не представляющем без нее своего существования.

Все эти социально-политические факторы накладываются на практи­чески парализованную экономику. По оценкам экспертов МВФ, существует реальная угроза сползания Афганистана к положению «наркогосударства, где все законные институты будут пронизаны властью и богатством наркодель­цов». На собрании стран-доноров Афганистана в Дубае в сентябре 2003 г. афганский министр финансов А. Ганы указал, что некоторые члены дей­ствующего правительства «уже достигли нарко-мафиозного статуса» ¹. Сог­ласно оценкам Мирового банка, больше 50 % экономики Афганистана завя­зано на наркоторговле. Совокупная прибыль хозяев маковых плантаций и наркодельцов в 2003 г. увеличилась почти вдвое и составила 2,23 млрд дол. по сравнению с 1,3 млрд в 2002 г. ^[272][273]Контрабанда героина уже давно является основным источником финансирования армий местных князьков, всеми силами препятствующих попыткам X. Карзая расширить сферу своего влия­ния за пределы Кабула и, по сути, игнорирующих социальные проблемы — 70 % населения страны живет в условиях крайней бедности.

Необходимо подчеркнуть, что американская кампания осени 2001 г. бы­ла сугубо военной операцией, не имевшей, вопреки официальным деклара­циям, целью действительно глубокую перестройку государства и общества. Афганистан очередной раз напомнил, что (как метко указал американский журнал «Ньюсвик»), «задачи национального строительства легче очертить, чем выполнить» ^[274]. Разработанная ООН программа развития Афганистана, его «разоружения, демобилизации и реинтеграции» предусматривает, конеч­но, не только сокращение численности военных формирований, их переобу­чение, но и создание новых профессий и рабочих мест. Однако существую­

щие социально-экономические проблемы не дают возможности следовать упомянутой программе: среди всех пост-конфликтных государств и террито­рий Афганистан получает наименьшую финансовую помошь на душу насе­ления. Если, например, годовой объем такой помощи в пересчете на жителя Косово составляет в среднем 250 долларов, то аналогичный показатель в пе­ресчете на каждого афганца едва дотягивает до 42 долларов *.

Среди важнейших достижений правительства X. Карзая его бесспорной победой можно считать проведение заседания Всеафганского собрания на­родных представителей (Лоя Джирги), на котором в январе 2004 г. была при­нята новая Конституция страны. Она унаследовала много демократических позиций предыдущих конституций (например, 1964 г.) и содержит положе­ния, теоретически позволяющие сохранить единство страны, гарантирует всем гражданам равные права и свободы. Но эти демократические принци­пы и положения, обычные для западных конституций, не играют существен­ной роли в повседневной жизни расколотого и милитаризованного афган­ского общества.

При этом основной закон лишь формально закрепил компромисс меж­ду светской и духовной властью, что отразило реалии внутриполитической ситуации в стране, которую, как и раньше, во многом определяют бывшие религиозно-политические лидеры моджахедов, имеющие на местах преоб­ладающее влияние. По оценкам экспертов ООН, половина из 32 афганских провинций, расположенных преимущественно на юге страны, являются чрезвычайно опасными для деятельности международных сил и их предста­вительств ^[275][276]. Север Афганистана фактически контролируется двумя полевы­ми командирами — узбеком Р. Дустумом и таджиком А. Мохаммедом, а в пуштунских горах пребывают многие уцелевшие талибы, усиливающие пар­тизанскую борьбу на востоке страны. По мнению некоторых аналитиков, в последнее время вырисовывается альянс талибов с бывшим лидером пуш­тунских моджахедов Г. Хекматьяром ^[277].

В отличие от борющегося юга, на севере страны положение более или менее спокойное, хотя и здесь соперники, несмотря на присутствие британ­ских войск, иногда выясняют отношения между собой силой оружия ^[278]. Необ­ходимо подчеркнуть, что экономический подъем страны может также нача­ться именно с севера. По подсчетам американских геологов, здесь находится 142 млрд м³ нефти и газа и приблизительно 765 млрд недоказанных запа­сов, что составляет четверть туркменских запасов ^[279]. Поэтому важнейшей задачей центральной власти является поиск путей к сотрудничеству и сог­ласию с местными полевыми командирами, которые контролируют эту

территорию, а они, с одной стороны, тесно сотрудничают с Узбекистаном, Таджикистаном, Россией, Китаем и Ираном, а, с другой, имеют дружеские и полезные для обеих сторон связи с таджиками в других провинциях самого Афганистана.

Анализ событий в современном Афганистане позволяет сделать некото­рые обобщения и выводы.

Во-первых, сегодня идея создания унитарного национально-государ­ственного образования в Афганистане неосуществима. Сама полиэтничес­кая природа афганского социума требует конфедеративных основ полити­ческого устройства с учетом прав и интересов всех этнических групп.

Во-вторых, попытки насаждения атрибутов западной демократии насиль­ственными методами не воспринимались и не воспринимаются афганским обществом, привыкшим отвечать на силовое давление вооруженным сопро­тивлением.

В-третьих, Афганистан нуждается в продолжительном периоде общего оздоровления, при том, что ему необходимо определиться с политическими и экономическими приоритетами.

В-четвертых, Афганистан испытывает острую потребность в привлече­нии широкой международной финансовой помощи не только для разработ­ки планов развития хозяйственного комплекса, но и с целью поиска новых путей получения прибылей, среди которых могут быть как разработка неф­тяных месторождений на севере, прокладывание нефте- и газопроводов, так и восстановление торговых путей, которые издревле связывали Афганистан с Центральной и Южной Азией, Ближним Востоком и Европой.

Более конкретную перспективу развития афганского общества опре­делить и очертить крайне проблематично ввиду существования многих от­меченных выше нерешенных проблем. Однако его цивилизационно-куль­турная, этнотерриториальная и социально-политичесая основа, с учетом ее сломов и искривлений в течение уже более чем трех десятилетий, никак не свидетельствует в пользу укоренения в Афганистане навязываемых внешни­ми силами демократических институтов западного типа. Более вероятным представляется, при стабилизации ситуации в стране, исламский вариант раз­вития при опоре на традиционные цивилизационные и этнические ценности.