ОСОБЕННОСТИ ЕВРОПЕЙСКОГО АВТОРИТАРИЗМА В ПРОЦЕССЕ МЕЖСТАДИАЛЬНОГО ПЕРЕХОДА

Таким образом, можно констатировать существование неразрывной связи между фундаментальной, мировоззренчески адекватной современной циви­лизации системой ценностей и пониманием национального фактора для ре­шения задачи предотвращения скатывания человечества в пропасть духовной деградации и саморазрушения.

Сказанное касается и проблемы построения наиболее эффективной с то­чки зрения своего адаптивного потенциала модели власти, точнее, формы правления нетоталитарного типа. Знаменитая протестантская этика периода межформационных социальных катастроф ориентирована не столько на эко­номику, сколько на политику — обоснование нового типа «постфеодальной» государственности авторитарного типа, принципиально не сводимой к лю­бым проявлениям архаических добуржуазных деспотий. Это тем более акту­ально, что в последнее время традиционные либеральные взгляды на полити­ческую демократию как систему «сдержек и противовесов» максимально раз­деленных ветвей власти (что по данной мифологеме должно обеспечивать эф­фективность и нетоталитарность государственного управления) дополняются технократической «политологией», согласно которой современные электрон­ные средства связи и информации дают возможность осуществлять постоян­ную обратную связь с электоратом в режиме «непрерывно действующего ре­ферендума», что якобы обеспечивает политической системе режим самоорга­низации, «снимает» проблему подлинной политической элиты и политичес­кого лидерства. Классическим примером подобного подхода может служить позиция Э.Тоффлера, который, кроме всего прочего, полностью отождеств­ляет конструктивно-авторитарную и тоталитарную модели власти: «Подоб­ным образом сегодня, когда мы мчимся на новый этап цивилизации, Рузвельт, Черчилль, де Голль, Аденауэр (или хотя бы Сталин) — «сильные» лидеры ин­дустриальных обществ — выглядели бы так же неуместно и глупо, как Безум­ный король Людвиг в Белом доме.

ко последствие распада институтов, от которых зависит их власть» ^[442]. А между тем приблизительно в это же время Э.Фромм, оценивая технотронную «третью волну» вовсе не только как исключительное благо для человечества, говоря о неуклонной «мегамашинизации» западной цивилизации, нещадно критиковал представление об эффективности власти, при которой «даже че­ловеку с весьма средним интеллектом и посредственными способностями под силу управлять государством, окажись он у кормила власти» ^[443]. Он подчерки­вал, что в современную эпоху как никогда значима роль субъективного факто­ра в политике. Причем «активное и ответственное участие в делах общества требует замены бюрократического способа управления гуманистическим» ^[444].

Я глубоко убежден, что авторитарная форма правления имеет громадный антикризисный потенциал. Неверным является отождествление ее с тотали­таризмом, деструктивным по самой своей природе. Перед лицом тех глобаль­ных и региональных угроз, которые в полной мере скажутся в ближайшие го­ды, предпосылкой подлинного преодоления тяжелой кризисной ситуации в Украине может стать только полноценная президентская республика особенного национально-автократического типа.

Попытаемся дать краткую типологическую характеристику эволюции ев­ропейской модели авторитарной власти на фоне глобальных социально-эко­номических и духовных изменений капиталистического, а потом и посткапи­талистического типа.

В европейской традиции прослеживается некоторая преемственность меж­ду наиболее выдающимися государственными деятелями. Существует своеоб­разная «цепочка» взаимного наследования не только имиджа, но и реальных мотиваций политической деятельности, стремление быть похожим на своего выдающего предшественника.

Президент Веймарской республики Гинденбург, безусловно, продолжал дело, начатое Бисмарком (к сказанному можно добавить, что выдающиеся политики-полководцы, начиная с Александра Македонского, а также герман­ских императоров, начиная от Барбароссы и заканчивая Фридрихом Вели­ким, были примером для Бонапарта, Гитлера, Муссолини и Франко).

Наконец, генерал де Голль, без сомнения, не только восхищался Наполе­оном как выдающимся национальным лидером, но на практике во многом ус­пешно реализовал авторитарную модель власти и, шире, национально-корпо­ративной формы общественно-экономического строя, основанную Бонапар­том и впоследствии развитую Наполеоном III, Бисмарком, Гинденбургом (на­

пример, подобно последнему, де Голль по Конституции Пятой Французской республики добился для себя семилетнего президентского срока).

Типологическое исследование конструктивно-авторитарной формы прав­ления свидетельствует о существовании определенных закономерностей ее становления и развития в рамках европейской политологической традиции. Все известные реформаторы радикального типа приходили к власти в ситуа­ции системного кризиса, когда страна находилась на грани, если не за гранью, национальной катастрофы, которая и была вызвана полной неэффективнос­тью предыдущей реакционной, парламентско-монархической либо псевдоде­мократической парламентско-республиканской модели власти. При этом уровень люмпенизации населения достигал предельного значения, что обус­ловливало максимально широкую амплитуду колебаний «политического маят­ника» в диапазоне от ультрареволюционизма до крайней реакции (и обе эти силы были готовы применить массовый террор).

При таких обстоятельствах авторитарной власти удавалось, казалось бы, немыслимое. Задолго до Ф.Рузвельта и Л.Эрхарда равные по масштабам ре­формы, которые вполне можно назвать «экономическим чудом», осуществи­ли Первый и Третий Наполеоны, Бисмарк, а потом Гинденбург при Веймарс­кой республике. Более того, впечатляющих успехов в области экономики и создания механизма реальной социальной защиты до момента «срыва» в тота­литаризм добились АТитлер, Б.Муссолини, а после Второй мировой войны в ситуации все еще продолжающейся международной экономической блока­ды — Ф.Франко, а также Пиночет.

Экономический рост сопровождался качественным обновлением техно­логического уровня промышленности, а главное — значительным увеличени­ем степени социальной защиты. В стране повышался уровень образования и науки, нередко начинался взлет искусства. Более того, консолидация нации вокруг лидера сопровождалась преодолением в обществе состояния апатии и неверия, причем резкое возрастание энтузиазма происходило одновременно с увеличением антипрагматических антипотребительских ориентаций на осно­ве новых мировоззренческих принципов.

Наконец, правление диктаторов харизматического типа нередко сопрово­ждалось (по крайней мере, на первом этапе) впечатляющими победами над агрессорами или целыми коалициями государств.

В целом можно констатировать, что именно правление харизматически- авторитарного типа продемонстрировало чрезвычайную эффективность — адаптивность, маневренность, способность противостоять воздействию ката­строфических разрушительных факторов.

Вспомним геополитическую и общецивилизационную ситуацию в Европе в момент прихода к власти Наполеона Бонапарта. С одной стороны, коалиция европейских монархий, лидером которых с точки зрения реакционности об-

шественного строя являлась Россия, пытающихся задушить зарождающуюся Французскую республику. А с другой, — «видя себя достаточно богатой, что­бы оплатить армии Пруссии, Австрии и России, Англия вела против Франции в течение четверти века целый ряд ужасных, разорительных войн. Франция должна была истекать кровью, чтобы выдержать эти войны. И только этой це­ною она смогла выдержать эти войны. И только этой ценою она смогла удер­жать свое право остаться «великой державой». Иначе говоря, она удержала за собой право не подчиняться всем условиям, которые английские монополис­ты хотели ей навязать в интересах своей торговли» ^[445].

Поэтому хочу особенно подчеркнуть, что вопреки тому, что авторитарные формы правления в самой Европе в конце концов потерпели поражение, их достижения носили широкомасштабный характер, а «откат» от поступатель­ного развития никогда не приводил к возвращению на «исходные» позиции. Благодаря трансформациям, вызванным правлением Наполеона, в полуфео­дальной Европе был установлен классический буржуазный строй. Франция смогла избежать удела компрадорски ориентированного колониального сы­рьевого придатка и дешевого рынка сбыта «нового света», к которому ее объек­тивно подталкивал уже загнивающий государственно-капиталистический по­луколониальный режим позднего периода правления Людовика XIV.

Более того, благодаря цивилизующей миссии, которую, подобно Алексан­дру Македонскому, но по отношению не к античной, а к капиталистической формации, осуществил Наполеон Бонапарт (вспомним хотя бы знаменитый «Кодекс Наполеона», так или иначе позаимствованный другими странами), постепенно объединятся Германия и Италия, и даже частично балканские страны. Этим центральноевропейским странам удалось стать политическими нациями и войти в число «избранных» представителей мировой экономичес- ко-финансовой и технологической метрополии.

К сожалению, этого не удалось сделать Украине из-за имперских посяга­тельств Польши и России. А теперь Украина и большинство стран постсоветс­кого пространства фактически вошли в новейшую систему неоколониализма.

Наполеон Бонапарт, как впоследствии и Гитлер, были искренне убеждены в том, что по крайней мере вначале начатые им войны имели не захватничес­кую, а освободительную, «упреждающую» цель. Он, как и позже Гитлер, при­чем вполне справедливо, считал, что в случае отсутствия военной защиты ев­ропейского «жизненного пространства» Европа будет неминуемо оккупирова­на или во всяком случае, окончательно превратится в протекторат России и Англии.

Уже в ссылке бывший французский император повторял: «Я дал Франции новые идеи, которые никогда не будут забыты!»

Реформаторская деятельность Бисмарка привела к окончательному объе­динению Германии в современную политическую нацию и к дальнейшему ра­звитию системы, стадиально высшей относительно классических капиталис­тических форм общественной самоорганизации — речь идет о воспетом сна­чала В.Гегелем, а потом О.Шпенглером социально-корпоративном государст­ве под названием «прусский социализм».

Та же социально-экономическая стратегия Шарля де Голля, Франциско Франко, лидеров Веймарской республики, Бенито Муссолини и даже до определенного исторического момента Гитлера, строивших корпоративно-со- лидаристскую модель общественной самоорганизации, в стадиальном плане были не «шагом вперед», а потом «двумя шагами назад», а «двумя, а то и тремя шагами вперед» и лишь «шагом назад», обусловленным не внутренним недо­статками системы, а неблагоприятностью общемировой геополитической и даже общецивилизационной конъюнктуры.

Во времена Веймарской республики Германии, именно благодаря автори­тарной власти автократически-бонапартистского типа, удалось отчаянным усилием преодолеть как минимум два мощных экономических кризиса, спро­воцированных сначала Западом (огромные репарации после поражения в вой­не, а также всемирный экономический кризис 1929 г.), а потом большевист­ским Востоком, разгромить и на некоторое время лишить социальной базы как левый (коммунистический), так и правый (нацистский) экстремизм. Именно в это время были заложены основы практически посткапиталистиче­ского по своим типологическим характеристикам «социального государства» (модель которого окончательно начал реализовывать на практике Людвиг Эр­хард уже после Второй мировой войны). И лишь угроза очередного ультраэкс­тремистского реванша управляемой из Москвы огромной коммунистической «пятой колонны», которая по указанию Третьего Интернационала оттолкнула от себя центристски и одновременно антифашистски настроенную мощную социал-демократическую партию Германии, заставила общественное созна­ние пошатнуться резко вправо, что и привело к системному «срыву» страны в пропасть тоталитаризма.

В этом плане очень интересным является наблюдение, сделанное россий­ским политологом Сергеем Даниловым в определенной мере уникальной книге «Правовые демократические государства: наброски истории» (Москва, 1999). В ней он фактически впервые дает системно-типологическую полито­логическую характеристику авторитаристских моделей власти в переходные революционно-катастрофические эпохи в Великобритании, Франции, Ита­лии, Германии. В частности, автор отмечает, что нацистская идеология в гла­зах обыкновенных граждан, в сравнении с коммунистической, долгое время выглядела практически как умеренная конструктивно-консервативная поли­тическая ориентация. Ведь Гитлер обещал сохранить частную собственность, а не уничтожать ее, как это сделали большевики. Нацисты не проводили от­кровенно атеистической пропаганды, выступали за сохранение и усиление воспитательной роли семьи, отвергали «равноправную» уравниловку мужчин и женщин и т.п. Вместо проповеди утопической всемирной революции и брат­ского единения всех пролетариев, нацисты вполне резонно утверждали, что, благодаря грабительскому Версальскому мирному договору, «рабочий класс Антанты живет ограблением немецкого народа» ^[446].

Не будем забывать также, что в XX столетии господство в политических элитах именно западных стран психологии победителей и побежденных в зна­

чительной степени стало причиной двух мировых войн в борьбе за «жизнен­ное пространство».

Гитлер, который пришел к власти в момент политической и экономичес­кой катастрофы Германии, объективно вынужден был начать ее вооружение для гарантирования национальной безопасности, прекрасно понимая угрозу колонизации страны экономически неизмеримо более мощным в экономиче­ском и военном отношении Западом и агрессивным экспансионистским ком­мунистическим Востоком. Достаточно сказать, что в этот момент на вооруже­нии Германии было лишь несколько экспериментальных танков, а из 400 во­енных самолетов ни один не был готов к боевым действиям, в то время, когда даже Чехословакия и Польша имели по несколько сот танков и до тысячи бое­вых самолетов ^[447]. И лишь убедившись на практике в полном отсутствии мо­билизационной готовности к вооруженной защите у Англии, Франции, США, отсутствии, обусловленном, в первую очередь, неуклонной потерей подлин­ного национального самосознания классическими буржуазными демократия­ми и парламентскими режимами, которые уже пережили стадию упадка, он стал увеличивать свои агрессивные аппетиты вплоть до уровня мирового геге­монизма.

Англия, надеясь на создание геополитического «буфера» против Совет­ского Союза, а также сохраняя традиционную со времен войны с Наполеоном предубежденность против Франции, не поддержала ее, когда Германия вышла из Лиги Наций (1933), и прекратила участие в работе конференции по разору­жению, а в 1936 году разорвала Версальский договор (призванный предостав­лять военные гарантии именно Франции) и ремилитаризировала Рейнскую область.

Позже, несмотря на оппозиционность итальянской модели авторитарно­корпоративного государства к национал-социализму расового антисемитско­го типа и откровенное презрение Муссолини по отношению к Гитлеру, Анг­лия и Франция (которые к тому времени сами были наиболее мощными коло­ниальными империями) из-за абиссинской войны практически сорвали анти­германский договор с Италией и буквально толкнули ее к пакту с Гитлером. Немного позже политические лидеры этих, уже духовно полностью деморали­зованных стран, фактически предали Чехословакию и Польшу.

Вплоть до 1939 года Гитлер был убежден, что из-за упадка пассионарнос­ти, неразрывно связанной с готовностью исполнять патриотический долг, ли­деры западных демократий, в том числе Англии и США, не решатся на серьез­ную войну с Рейхом и ему удастся не только избежать, в отличие от Наполео­на I — военного столкновения с Англией, но и заключить с ней военный дого­вор. К тому же фюрер полагал, что если и не в 1941 (как утверждает в своих остро дискуссионных книгах «Ледокол» и «День М» Александр Суворов), то в 1942, а еще вероятнее — в 1943 Сталин, опираясь на свою интернациональную коммунистическую пятую колонну, все-таки начнет оккупацию Европы (че­го, собственно, советская пропаганда и не скрывала).

В очень интересной роботе «Наполеон и Гитлер» Десмонд Сьюард подроб­но описывает исторические параллели, когда и Наполеон, и Гитлер, пытаясь избежать войны на два фронта — с тоталитарным финансово-имперским ли­

берализмом и этатистским военно-имперским «коммунизмом» — после дли­тельных колебаний приняли одинаково фатальное решение нанести упрежда­ющий удар России, этому традиционному агрессору и активному разжигате­лю вооруженных конфликтов — «жандарму Европы» ^[448].

Сказанное, естественно, не означает, что я хочу оправдать нацизм. Но ва­жно осознать, что и его появление как особой формы тоталитаризма, и развя­зывание им Второй мировой войны было бы невозможным без появления в XX столетии двух других, лишь на первый взгляд противоположных нацизму форм тоталитаризма или империализма экстремистско-либерального и совет­ско-коммунистического типов, которые стремились к мировому господству.

Что касается Испании, то ее выдающемуся авторитарному лидеру Фран­циско Франко на протяжении нескольких десятилетий пришлось противосто­ять фактически трем типам тоталитаризма: коммунистическому, нацистскому и либеральному. Сначала политический конфликт внутри страны усилиями фашистской Италии и коммунистического СССР был раздут до масштабов гражданской войны, потом возникла реальная угроза оккупации Испании Германией и Франко пришлось приложить неимоверные усилия для того, чтобы этого не произошло. Наконец, в условиях международной экономичес­кой блокады, объявленной Западом под давлением СССР (первым, кто про­игнорировал эти экономические санкции, был Шарль де Голль), Франко за­претил продажу земли под американские военные базы, на чем так настаива­ли США, как условии снятия международной блокады и в очередной раз отстоял национальный суверенитет страны ^[449].

Таким образом, главной причиной кризиса авторитарных режимов, а то и их трансформации в тоталитарные системы, было не то, что они не «доросли» до уровня традиций западной демократии, а то, что западная демократия в своих традиционных либеральных формах переживала (и переживает сегодня) острый кризис «самоидентичности», неуклонно трансформируясь в неоимпе- риалистическое «транснациональное» общество финансово-паразитического типа, в атомизированную совокупность массовых потребителей, «людей- масс», «одномерных людей».

Собственно говоря, реформаторские прорывы выдающихся харизматиче­ских лидеров Европы Нового и Новейшего времени происходили на фоне геополитических катастроф, в одновременном противостоянии глобалистиче- скому космополитическому бездуховному либерализму и советскому комму­низму. (Советский коммунизм был таким же индустриализованным, утилитар­но ориентированным в своих фундаментальных идеологических предпосыл­ках, как и ультралиберализм. Ему также органически присуща ориентация на мировое господство).

В этой связи особенно хотелось бы подчеркнуть принципиальную нетож- дественность консервативно-авторитарной мобилизационной модели циви­лизации, основанной на стадиально-высших принципах «корпоративного го­сударства» и тоталитарно-реакционного национал-социалистического типа диктатуры.

Извесный историк Эрик Гобсбаум в содержательном труде «Век экстре­мизма. Краткая история XX века» относит к первому типу общественного уст­ройства авторитаризм Хорти, Пилсудского, Манергейма, Франко, с опреде­ленными оговорками Муссолини и Салазара.

Конструктивный правый консерватизм национально-корпоративного тол­ка исповедовали не только Де Голль, но и Черчиль, и, в определенной степе­ни, даже Рузвельт ^[450].

Гобсбаум справедливо связывает с идеями национального неокорпора­тивизма — «органического государства» и «органического статизма» — соци­ально-экономические идеи «третьего пути», преодолевающего недостатки классически буржуазных либерализма и социализма, утвердившихся на ин­дустриальной стадии развития западной цивилизации. Анализируя причины мощного пассионарного потенциала неокорпоративного традиционализма, его ориентированности на социальную справедливость и экономическую эффективность, Э.Гобсбаум отмечает ряд принципиальных отличий испанс­кого, португальского, австрийского, итальянского национал-традиционали- зма, основанного на социально-гуманистических традициях контрреформа­ции, а затем и социального католицизма, от позднего шционал-социализма. Более того, несмотря на внешнюю атрибутику традиционалистской ориета- ции, гитлеровский нацизм всегда тяготел к социалистическому ультрареволю­ционизму. Даже расизм нацистского типа с его идеями выведения новой поро­ды «идеального» человека, как справедливо отмечает Гобсбаум, ближе к идее коммунистического «воспитания нового человека» и попыткам под девизом «нам нет преград на море и на суше» «покорить» и природу внешнюю, чем к концепции «нового средневековья», духовно-национального солидаризма «крови и почвы» «органических» корпоративных неоавторитарных режимов.

Однако как в таком случае объяснить цивилизационного масштаба «сры­вы» созидательного адаптивно-традиционалистского корпоративизма в на­цистский социальный катастрофизм? Непонятно также, почему стадиально­высший относительно либерального атомизма и социалистической машино­подобной заорганизованности национальный «органицизм» вдруг оборачива­ется расово-биологической архаикой общинно-родового типа.

Отвечая на этот вопрос, Э.Гобсбаум дает интересную типологию причин неэффективности парламентских систем с точки зрения минимальности их ан­тикризисного потенциала относительно систем национально-авторитарных.

Демократия неэффективна, в первую очередь, на этапе стадиально-циви­лизационных изменений, когда ломается привычный уклад жизни и утрачи­вается единство мнений о стратегии будущего развития: «Демократические системы не срабатывают, когда нет основополагающего консенсуса среди бо­льшинства граждан относительно приемлемости их государственной и соци­альной системы, или хотя бы готовности договариваться о компромиссных урегулированиях. Это, в свою очередь, очень облегчается процветанием» ^[451].

Парламентские механизмы эффективны в периоды экономического бла­гополучия, когда основной задачей является не приумножение, а распределе­ние национального дохода. Народ же осмысливается лишь как совокупность потребителей ^[452].

В периоды экономического кризиса даже финансирование громоздкого и многочисленного аппарата коллегиальных представительских структур кажет­ся не позволительной роскошью ^[453].

Наконец, парламентская республика неразрывно связана с идеей рынка как самоорганизующейся системы, низведения исполнительной власти до функции «ночного сторожа». «Парламенты существовали не столько для уп­равления, сколько для контроля за властью тех, кто управляет... они были средствами, предназначенными быть тормозами, а им пришлось выступать в качестве двигателей» ^[454][455].

Вот почему «в своей основе либеральная политика была уязвима потому, что характерная для нее форма правительства, представительская демократия, редко бывала убедительным способом управления государствами, а обстояте­льства Века Катастрофы редко гарантировали условия, которые обеспечили бы ей жизнеспособность, не говоря уже о дееспособности».

Однако, признавая справедливость подобного анализа, необходимо отве­тить на основной вопрос: откуда возникла та особая цивилизационно-текто­ническая нестабильность, сделавшая очевидной неэффективность либераль­ного парламентаризма, которую Гобсбаум анализирует в главе с еще более зловещим названием, чем название его книги «Век екстремизма», — «Век ка­тастроф»?

Мне уже приходилось писать о том, что специфика коммунистического и фашистского вариантов тоталитаризма обусловлена прежде всего их военно-ка­зарменной составляющей. Советские лидеры, пытаясь избежать участи колони­ального придатка западного общества, с помощью форсированной индустриа­лизации вырваться из «мировой деревни», в ситуации продолжающейся борьбы за неоколониальный передел мира пошли по пути создания милитаристского государства (при этом была дана огромная питательная почва многовековым традициям российского империализма и глобального экспансионизма в стиле «экспорта мировой революции»). Европа, оказавшись между «молотом» агрес­сивного советского строя и наковальней западного новейшего «финансового империализма», также была вынуждена ускоренно вооружаться. Образовалась своеобразная «геополитическая ловушка», обусловленная тем, что в ситуации «поделенности» социального пространства планеты, и прежде всего европейского ареала, реликтами предшествующей цивилизации — архаической индустриально­этатистской моделью советского капитализма и либерально-финансовой моделью капитализма западного — на самом деле не осталось «жизненного пространства» для становления в Европе посткапиталистического стадиально высшего общест­венного строя. Уникальность возникшей в Европе в XIX и, особенно в XX веке, исторической ситуации подметил А.Арон. В своем фундаментальном труде

«Мир и война между нациями» он писал относительно экспансии классическо­го капитализма и коммунизма: «Никогда до этого ни одна цивилизация не бы­ла в контакте со столькими иными цивилизациями; никогда еще ни одна циви­лизация не покоряла себе столько земель, не ломала столько традиций... Никто не знает, что является эквивалентом Римской империи — pax Americanaили pax sovetica...да и как это можно знать, когда планетарная система, которая ныне вырисовывается, беспрецедентна» ^[456].

Подчеркиваю, в силу максимальной сжатости социального пространства и отвлечения огромных ресурсов на обеспечение геополитического самосох­ранения мощный духовный потенциал, накопленный в процессе мировоззрен­ческой подготовки этих качественных изменений в ходе своеобразной духов­ной революции неоренессансного типа в Западной и Восточной Европе, на­чиная со второй половины XIX века (Украина и Россия принимали в этом процессе активнейшее участие), был частично использован для целей чисто количественного развития исторически исчерпавшей себя индустриальной формы автоматизированного способа производства, а частично просто унич­тожен «за ненадобностью». Ведь носители этого духовного потенциала меша­ли своей творческой нацеленностью на подлинно радикальное преобразова­ние общества, инициативностью, «не вписанностью» в примитивные идеоло­гические стереотипы «казарменности», ориентированностью на высшие гума­нистические ценности, что препятствовало превращению практически всех стран Европы в «единый военный лагерь» ^[457].

Тайна невиданной репрессивности современного тоталитаризма и состоит в беспрецедентном во всемирной истории столкновении отжившей буржуаз­ной и нарождающейся постбуржуазной формы цивилизации (все предшеству­ющие культурно-цивилизацинные комплексы развивались «в стороне», «на обочине» от зоны воздействия вступивших в имперский цикл упадка пред­шествующих территориально ограниченных формационных способов произ­водства») ^[458].

Таким образом, «срыв» в тоталитаризм различных политических и эконо­мических режимов в XX столетии обусловлен, с одной стороны, стремлением «задержать» поступательное развитие истории, любой ценой сохранить благо­приятную для поддержания высоких стандартов потребления «цивилизацион­ную конъюнктуру» (либерализм), а с другой — в ситуации искусственного сдерживания «внедрения» новых социально-экономических моделей общест­ва изменить эту конъюнктуру в свою пользу силовыми милитаристскими ме­тодами (нацизм, коммунизм).

Поскольку Украина традиционно решает для себя задачу поиска третьего пути между Сциллой военного экспансионизма Востока и Харибдой эконо­мического экспансионизма Запада, причем поиск такой модели развития уже со времен «Книги бытия украинского народа» осознается как важнейший ас-

пект украинской национальной идеи. Обратимся к анализу деятельности, по­жалуй, наиболее выдающегося политического деятеля XX столетия, которому во многом удалось найти адекватные нестандартные, а главное, не тоталитар­ные, конструктивные «ответы» на жесточайшие катастрофические «вызовы» истории.