Новое территориальное устройство региона в межвоенный период.

Но­вое территориальное устройство в значительной мере удовлетворило устремле­ния народов, которые до 1914 г. были лишены государственного суверенитета. Державы-победительницы замышляли этот суверенитет как акт исторической справедливости, призванный вознаградить их за многие годы тяжёлого положе­ния, в котором находились, например, чехи или поляки.

лись Германия и Венгрия. Германия в описываемом регионе потеряла свои терри­тории почти исключительно в пользу Польши, в то же время Венгрия оказалась вынуждена, в соответствии с Трианонским договором, уступить земли в пользу всех своих соседей. Национальные и пограничные конфликты, продолжавшие­ся в течение всего межвоенного двадцатилетия, разделяли и государства, полу­чившие выгоды от версальского порядка, примером чего является польско-че­хословацкий спор, который, несмотря на эпизод вооружённого противостояния двух государств, был разрешён западными державами. Послевоенные границы не были, между тем, сформированы только в результате их инициатив. Свои восточные рубежи самостоятельно установила Румыния и собственно Польша, которая с 1918 г. использовала возможность относительно свободных действий, какие создавала российская революция.

Франция, как континентальный соучастник формирования послевоенно­го порядка, была естественным вдохновителем, покровителем и исполнителем дипломатических соглашений с участием Центрально-Европейских субъектов. В 20-х гг. эта её роль выразилась как в заключении двусторонних союзов с от­дельными Центрально-Европейскими государствами, так и покровительстве региональным договорам.

30-е гг. принесли постепенное ослабление французского влияния. В опре­делённой мере это вытекало из роста амбиций Центрально-Европейских госу­дарств, но особенно - из-за изменения соотношения сил (прежде всего, возвра­щение значимости Германии) и эволюции основ внешней политики Франции и её военной доктрины. В дипломатической сфере это принесло установление и до­кументальное оформление в середине десятилетия сотрудничества с СССР, что пробудило опасения таких прежних партнёров Франции, как Польша и Румыния. С военной точки зрения, возврат к оборонительным концепциям развития буду­щего конфликта с Германией ставил под вопрос эффективность союза Франции с восточными соседями Веймарской республики, а после 1933 г. - Третьего рейха. Существование региональных соглашений не следует также целиком идентифи­цировать с действиями французской дипломатии. В 30-е гг. они инициировались государствами региона самостоятельно, являясь для них предохранительной ме­рой перед лицом враждебно настроенного соседнего государства (так называе­мая Балтийская Антанта) или давая шансы на мирное разрешение, по крайней мере, части локальных конфликтов (так называемая Балканская Антанта).

Во втором десятилетии межвоенного периода способность решающим об­разом влиять на международную ситуацию в описываемой части европейского континента перешла к Третьему рейху. Гитлеровские власти начали демонтаж версальского порядка с отказа от военных положений мирного договора, заклю­чённого государствами Антанты с побеждённой Германией в 1919 г.

эти решения носили для видимости преимущественно внутренний характер, но с 1938 г. Берлин приступил к выдвижению очередных политических и территори­альных требований к соседним государствам, обосновывая их заботой о судьбах немецкого населения, проживавшего за границами Третьего рейха, что сопро­вождалось также угрозой применения силы. Первая фаза такого рода действий Германии в виде присоединения Австрии в 1938 г. ещё не вызвала серьёзных международных потрясений, но давление, оказанное почти сразу после этого на Чехословакию, обостряло ситуации в Центрально-Европейском регионе.

Дипломатический кризис, инициированный Третьим рейхом на фоне терри­ториальных претензий, вовлёк в него в разной степени все государства регио­на. Одни, как Польша и Венгрия, пытались реализовать собственные террито­риальные интересы, другие, как Югославия и Румыния, стали объектом усилий по привлечению их на свою сторону отдельными участниками возникших кон­фликтов. Чехословакия в результате заключённого западными державами и Гер­манией Мюнхенского соглашения потеряла 30 % территории, 30 % населения и 40 % экономического потенциала, а также, что важнее, - обороноспособность по отношению к Третьему рейху. Это предопределило аншлюс марта 1939 г., и имеющего далеко идущие последствия. Третий рейх, кроме увеличения сво­его геостратегического, экономического и военного потенциала, оказался эф­фективным арбитром в Центральной Европе, исключив из этой роли западные державы, а при случае и связанные с ними и проявляющие свои устремления к локальному лидерству Чехословакию и Польшу. Последняя, став с осени 1938 г. очередным объектом давления со стороны Третьего рейха, до конца пыталась сохранить себя в качестве самостоятельного субъекта на международной арене. Оказалось, что как её судьба, так и будущее всей Центрально-Восточной Европы была разрешена вместе с заключением 23 августа 1939 г. германо-советского со­глашения о разграничении сфер влияния в этой части континента.

Большинство государств региона приняло после Первой мировой войны демократические решения в сфере государственного устройства.

Характерной чертой внутреннего положения государств Центрально-Вос­точной Европы в последующие годы межвоенного двадцатилетия был процесс отхода от парламентской демократии. Кроме Венгрии, где она, существуя в при­ближенной к классической форме, была уничтожена уже весной 1919 г., демокра­

тия сохранялась в других странах региона, по крайней мере, ещё несколько лет после окончания Первой мировой войны. Эта форма государственного устрой­ства вела к очевидным положительным следствиям, таким как ускорение иденти­фикации обществ с новыми государствами или дававшее чувство гражданской свободы оживление политической жизни. Одновременно она принесла ярко вы­раженные конфликты между участниками парламентской игры. С течением вре­мени в сознании части общества это создавало впечатление, что демократия не даёт возможности эффективно и стабильно управлять государством. Результа­том стали правительственные кризисы, часто ассоциировавшиеся с более значи­мой ролью представительных органов по отношению к исполнительной власти и, прежде всего, связанные с характеристиками партийной системы и способом избрания народного представительства, в результате которого в Парламент по­падало большое количество партий.

Политический переворот, который в таких случаях чаще всего происходил, мог быть иногда инициирован актом вооружённого насилия (например, в Бол­гарии в 1923 г. и в Польше в 1926 г.). Кровавый переход власти не был при этом правилом. В случае монархий, таких как КСХС (1929 г.) и Румыния (1938 г.), ав­торитарные перевороты, имевшие своим следствием быстро принятые новые конституции, были инициированы и навязаны правящими кругами. Независимо от республиканского или монархического характера строя, в любом случае это было равнозначно формальному (в упоминаемых монархиях) или фактическому (например, в Польше) выделению значимости конкретного политика, являвше­гося самой высшей заслуживающей доверия инстанцией. Лишь Чехословакия сохранила либерально-демократические основы почти до конца своего суще­ствования. Тем не менее, даже здесь уместно использование определения «управ­ляемая демократия», означающее на практике минимизацию роли Парламента. История Чехословакии в межвоенное двадцатилетие не была лишена эпизодов, свидетельствовавших о том, что авторитарные тенденции не были чуждыми для части тамошних элит.

Обращает на себя внимание, что в авторитарных государствах обычно стре­мились легитимизировать осуществляемые изменения, опираясь, на сохра­няемые хотя бы на краткий срок правовые основы, существовавшие до этого. В идеологии на передний план выдвигались государственнические лозунги. Ха­рактерной чертой практической деятельности властей был приоритет действиям, благодаря которым предполагалось достигнуть сплочённости государственного организма, возвышавшегося над политическим и социальным делением обще­ства. Центрально-Европейские авторитарные режимы имели настолько правый облик, что в меньшей или большей степени можно определить их как консерва­тивные с точки зрения понимания ими экономических и социальных проблем. Другой характерной их чертой было сосредоточение инструментов управления в руках исполнительной власти, отражением чего выступало законодательство, принимавшееся в 30-х гг.

Центрально-Европейские авторитарные режимы не имели при всём том при­знаков тоталитарных, о чём свидетельствуют некоторые характерные для них черты. Следует особо отметить опору таких режимов на бюрократию и армию, отказ от введения однопартийной системы, а также сохранение плюрализма средств массовой информации. Это идеологически обосновывалось скорее куль­том государства, чем обращением к национализму. Националистические круги чаще всего имели статус легальной оппозиции. Фашистские группировки играли определённую роль на политической сцене 30-х гг. в Венгрии или Румынии, но за­частую они представляли собой маргиналов. Иногда с ними боролись достаточно жёстко. Единственный нацистский путч, который имел место в регионе, произо­шел в Австрии в 1934 г., но он был решительно подавлен. Некоммунистические левые силы обычно вели свою деятельность легальными методами. Вышесказан­ное не отменяет того, что как правая, так и левая оппозиция теряли в своих го­сударствах влияние на внутреннюю и внешнюю политику. Можно добавить, что за исключением Чехословакии (в период Первой республики, до октября 1938 г.) коммунистические партии трактовались как чуждые организации подрывного характера, тем самым в течение всего военного 20-летия (например, в Польше) или части этого периода (например, в Австрии) они были нелегальными.

Одной из важнейших внутренних проблем в государствах региона оставалась национальная. Несмотря на то, то по сравнению с периодом до Первой мировой войны «глобальное» количество национальных меньшинств сократилось более чем в 2 раза, ни одно из государств не было их лишено. В случае стран, в которых проживал наибольший процент меньшинств (более 30 %), это трансформирова­лось либо в перманентно тлеющий национальный конфликт, как в Польше, либо, как в случае с Чехословакией, в зарождение кризиса, предрешившего оконча­тельный распад первоначальной государственной структуры. Национальная по­литика государственных властей чаще всего вписывалась в модель решительной борьбы против всех центробежных тенденций, что соотносилось с авторитарной эволюцией политической системы. Отдельной проблемой являлось еврейское меньшинство, не имевшее определённого региона проживания и рассеянное по всему Центрально-Европейскому пространству. Оно имело в каждом государ­стве своё обличье: от почти полностью ассимилированных венгерских евреев, через неоднородных румынских евреев, до исключительно обособленных по обычаям, культуре и языку в своём решительном большинстве польских евреев. В каждом, между тем, случае в 30-е гг. дело дошло до обострения конфликта меж­ду нееврейскими общностями и евреями и даже введением в конце этого десяти­летия элементов антиеврейского законодательства (Венгрия). Иного рода нацио­нальной проблемой, не связанной с национальными меньшинствами, выступали централистские устремления правящих наций. Хотя и с разной степенью напря­жённости подобные тенденции можно приписать чехам в Чехословакии, а также сербам в КСХС (Югославии). В любом случае это негативно отразилось на судьбе названных государств на рубеже 30-40-х гг.

Рассматриваемый регион в разной степени пострадал в результате военных действий. Разрушения концентрировались по линии Восточного фронта, т. е. - на территории Польши и Румынии. На производственное ослабление оказало влия­ние проведение новых государственных границ, разделивших единое до сих пор

экономическое пространство. В результате в начале 20-х гг. падение промыш­ленного производства составило здесь от10 % (Чехословакия) до более чем 60 % (Польша) по сравнению с довоенным периодом. Пример Литвы, которая увели­чила свой потенциал в этой сфере, относится к исключениям, обусловленным, в частности, небольшим размером страны, что давало возможность иностран­ному капиталу иметь здесь относительно большое влияние. Но не только воен­ный ущерб предопределил плохое экономическое положение. Можно добавить уменьшение численности населения, на что повлияло решение царских властей об эвакуации населения с территорий, находящихся под угрозой вторжения ар­мий центральных держав. Репатриация продолжалась до середины 20-х гг., сдер­живая возрождение наиболее пострадавших от войны территорий.

Рассматриваемый регион был аграрным. За исключением Чехословакии, доля населения, занятого в этой отрасли экономики, везде превышала 50 %. По­скольку это сопровождалось перенаселённостью деревни, то были предприняты действия в направлении преобразования аграрного строя, который на практи­ке вёл к ослаблению посредством парцелляции крупной собственности в пользу крестьянства. Размах таких действий был разным в зависимости от государства, охватывая от нескольких (Венгрия) до нескольких десятков (Литва) процентов земель, находящихся в собственности помещиков.

Центрально-Восточная Европа очень тяжело пережила экономический крах первой половины 30-х гг. В целом Великий кризис приобрёл большой размах и длился тут дольше, чем в западных странах. Если последние начали отмечать рост около 1933 г., то, например, Польша - самое значительное государство в рассма­триваемой части континента - начала чувствовать изменение к лучшему на 2 года позже. Этот регион из-за своей экономической специализации наиболее сильно почувствовал следствия кризиса именно в аграрной сфере. Для него это означало резкое падение цен на продукцию сельского хозяйства, а тем самым - снижение, чаще всего, и так изначально низкого уровня жизни деревни. Помимо подобной специализации большинству хозяйств региона не удалось установить принци­пов общего противодействия экономическому коллапсу. Ярким доказательством этого стало фактическое фиаско так называемого «аграрного блока», созданного в 1930 г. с намерением совершенствовать экспорт товаров этой категории.

Великий кризис отразился не только на сельском хозяйстве. Упало также промышленное производство, хотя здесь надлом был неравномерным. Относи­тельно успешно справлялась с кризисом Румыния, где этот показатель колебался в пределах 10 %, в то время как, например, в Польше в худшем для неё 1932 г. он составил почти 50 %, разместив её в группе наиболее пострадавших стран. Обо­роты международной торговли упали на несколько десятков процентов, причём особенно оказались затронуты экономические системы наиболее промышленно развитых государств, т. е. Чехословакии и Венгрии. Страны региона старались самостоятельно выйти из затруднительного положения, используя демпинг при экспорте, особенно сельскохозяйственной продукции.

Во второй половине 30-х гг. в Европе обозначилось улучшение экономиче­ской конъюнктуры, которая охватывала и её центрально-европейскую часть. Это произошло одновременно с пересмотром философии участия государства в эко­номике и усилением интервенционизма. До конца межвоенного периода самыми

богатыми странами региона оставались Чехословакия и Венгрия, достигнув са­мого высокого национального дохода на одного жителя (в пределах $ 150-200). Этот показатель, на самом деле, по-прежнему был на 70-100 % ниже по срав­нению с развитыми экономиками стран Западной Европы, таких как Германия, Бельгия или Нидерланды.

Социальные перемены имели в рассматриваемом регионе эволюционный характер. Даже если этническая группа, доминировавшая с экономической и культурной с точки зрения, как это было в случае поляков в Литве, была силь­но ослаблена радикальной аграрной реформой, это не достигалось кровавыми методами. В других случаях традиционно привилегированные социальные слои, особенно помещики, теряли значение или в результате демократизации избира­тельного права, осуществлённого в начале рассматриваемого периода, или вслед­ствие распространения просвещения. Тем не менее, они сохраняли свой эли­тарный характер с культурной и отчасти экономической точки зрения. В случае с рабочими и крестьянством в условиях существования национальных госу­дарств и развития просвещения, дополняемых обязательной службой в армии, происходило ускорение национальной идентификации. Интересно, что это име­ло место также в случае с национальными меньшинствами, не лишёнными пол­ностью собственной системы образования и формирующими свою идентифика­цию в противовес правящим нациям.