МОНЕТАРИЗМ И ГЛОБАЛЬНЫЕ ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОТРЯСЕНИЯ СОВРЕМЕННОСТИ

Прерывание постепенности и преемственности в ходе реформирования наказуемо, как видим, даже в наиболее благополучных странах. Важно при всех модернизациях помнить восточную мудрость, согласно которой «колесо будущего может катиться только по оси традиций».

ет в Западном мире: он в этом случае никогда не стал бы альтернативой со­циализму. Наш капитализм выжил, благодаря укреплению государства...» ^[658]В. Гавел, в свою очередь, попросил: «Скажите это лично в Праге нашим тео­ретикам» ^[659].

В том же духе были сформулированы рекомендации бывшим странам со­циализма XI сессией Совета взаимодействия, объединяющего бывших прези­дентов и премьеров, куда вошли известные личности: П.Трюдо, Г.Шмидт, Т.Фукуда, В.Жискар д’Эстен, Каллаген и др. В них говорилось, что, «хотя сис­тема командной экономики не имела успеха... индикативное и централизо­ванное планирование может служить важным инструментом экономического роста». И далее: «В течение многих лет экономика бывших социалистических стран будет иметь мощный госсектор, работающий на основе рыночных принципов». И наконец: «Не следует отдавать предпочтение финансовой де­централизации перед общей эффективностью. Финансовые рынки должны обслуживать производственные секторы и подавать экономике правильные сигналы» ^[660].

Проявление сдержанности и предусмотрительности в отношении неоли­берализма тем более уместно сейчас, когда движение глобального маятника в эту сторону на исходе и когда начался мощный планетарный поворот в проти­воположном направлении — к обузданию неолиберального беспредела.

Начнем с того, что с неолиберальным экспансионизмом Запада на самом Западе все было сравнительно терпимо, пока дело ограничивалось истощени­ем ресурсов третьего мира и неэквивалентным обменом в пользу Запада. Не­гативные последствия этих реалий умело маскировались кредитами междуна­родных организаций, а также инвестициями в сырьевые (в основном) отрас­ли. К тому же монетаризм был выгоден и элите стран третьего мира, которая извлекала пользу и от кредитов, и от компрадорского посредничества.

Но со временем те же обстоятельства, которые делали неолиберальные (монетаристские) подходы особенно выгодными, привели к перенакоплению негативов и к подрыву самой возможности реализации этих чуть ли не свя­щенных для Запада постулатов.

Уже говорилось, что монетаризм, используемый дозированно и в сочета­нии с немонетаристскими (к примеру, неокейнсианскими) приемами, безус­ловно полезен. Но как и всякое лекарство, примененное в чрезмерной или же ничем не компенсируемой дозе, он оказался вреден. Еше К.Поппер писал:

«Неограниченная экономическая свобода может быть столь саморазруша- ющей, сколь и неограниченная физическая свобода; и экономическая сила может быть почти так же опасна, как и физическое насилие» ^[661].

Тем более нельзя было заведомо ждать ничего хорошего от учения, превра­щенного в абсолют и применяемого с оголтелым фанатизмом. Роковая ошибка носителей каждой новой концепции, основанной на фундаментальных законо­мерностях (что, в частности, испытал и СССР), состоит в убежденности в ее

(концепции) универсальности, в окончательном «схватывании за бороду» ко­нечной истины. Отсюда всегда, и при социализме, и при капитализме, — лишь шаг до экспансии. В конце же, притом недалеком, неизбежный конфуз.

Почему недалеком? Да потому, что изменения происходят все быстрее и быстрее. Если, к примеру, марксизм казался незыблемым почти столетие, кейнсианство — почти полстолетия, то монетаризм как вариант неолиберали­зма продержался на пьедестале чуть более десятка лет, а затем применялся в той или иной стране лишь под нажимом: под прессом финансовой зависимо­сти или коррумпированности.

К тому же сам Запад не скрывал все последние годы, в том числе и в нача­ле 90-х, что модель монетаризма оскандалилась. «Будущие поколения будут удивлены, — писал профессор А.Ноув из Глазго, — что именно в России в труднейший для страны переходный период была принята чикагская доктри­на, тогда как на Западе уже начался отход от этой идеологии, в том числе в са­мой Америке» ³⁵.

При этом источники отторжения экспансионистских концепций не толь­ко в убыстряющихся планетарных переменах и не только в бунтарстве постра­давших, но и в растущей многовекторности развития, когда что-то вырывает­ся, что-то отстает, что-то даже возвращается и к тому же реальность ускорен­но диверсифицируется. Понятно, что в такой ситуации растет потребность в новых и новых комбинациях самых разных (в том числе и ранее исчерпавших себя) подходов.

Если говорить о конкретике, то в огромном количестве «покорных» стран отрицательно давали себя знать и необоснованное свертывание экономичес­кой деятельности (особенно в таких «провальных» для рынка сферах, как тех­нологический прогресс), и растущий разрыв в развитии «первого» и «третье­го» миров (что естественно в условиях рыночно-беспрепятственного подавле­ния слабых сильными), и «пробоины» (системные «вакуумные дыры») в са­мом монетаризме в виде безразличия к промышленной политике вообще и к механизмам стратегического регулирования инвестиций, в частности, в виде недооценки институциональной среды и из-за гипертрофии денежно-финан­совых спекуляций и внешнеэкономической открытости.

Конечно, неолиберализм не мог быть отвергнут быстро, тому препятство­вали и интересы мирового транснационального (базирующегося на Западе) капитала, и недостаточность последствий для окончательного вывода. Однако уже лет двадцать тому назад из недр планетарной по масштабам экономики шли гулкие сигналы нарастающего отторжения навязываемых рецептов.

В Латинской Америке, для которой и изготовлена была модель, реформы шли с конвульсиями и настолько плохо, что 80-е годы получили название «потерянное десятилетие».

А на этапе взлета эффективности и роста в случае выхода на арену нацио­нально ориентированных государств Востока и Юго-Восточной Азии отход от монетаризма произошел «от обратного»: вследствие успехов реформаторских моделей, далеких от монетарного фанатизма.

Еще больший, теперь уже прямой удар по модели нанес неолиберальный эксперимент в странах СНГ, где на старте перемен (в отличие от Польши, Че­хии и Венгрии) рецепты требовалось реализовать в чистом виде. Оказалось, что в странах, где отсутствует начальная рыночная среда и, соответственно, условия для конкуренции, неолиберальные идеалы дали результат с точнос­тью «до наоборот» сравнительно с рекламируемыми.

Конечно, провалы в СНГ тщательно маскировались. Сам факт прекраще­ния реформ в последние годы, чему причиной был во многом сам по себе удар по возможности реформ со стороны стартовых монетарных мер, трактовался лишь с позиций сопротивления левых сил и нерешительности властей. То, что это был провал модели, отвергалось со ссылкой на якобы преуспевшие на той же ниве другие страны.

И все же окончательный удар по неолиберальному монетаризму нанес ми­ровой финансовый кризис, развившийся на почве глобализации.

Проницательные умы еще задолго до кризиса предупреждали, что «рынку не под силу глобальные проблемы». Речь идет о заявлении упоминавшихся уже бывших глав Государств, входящих в Совет взаимодействия ^[662]. Поэтому, учитывая, в том числе, опасности рыночного разгула в условиях глобализации, Восточной Европе еще в 1991 г. давалась рекомендация не спешить отказыва­ться от государственного регулирования и осуществлять приватизацию ^[663].

Масштабы и последствия мирового финансового кризиса, развернувшего­ся на планете с 1997 г., известны. Но теперь уже (в отличие от внутристрано- вых катастрофических событий) невозможным оказалось скрыть и то, что спровоцирован был этот кризис именно неолиберальной моделью МВФ.

При этом как приток, так и уход касается только развивающихся стран, стран с неустоявшейся экономикой, а значит, и повышенным риском для ка­питала. К западным странам это не относится, т.к. стабильность в них посто­янна, а рост — весьма умеренный. Первое (стабильность) делает их в период бури тихой гаванью, куда бежит капитал, охваченный паникой. Это тем более естественно, что ТНК, носители спекулятивного капитала, имеют в качестве стран своего базирования именно США и другие страны Запада. Второе (уме­ренный рост) делает Запад не столь привлекательным для спекулятивных гло­бального масштаба наскоков, как, скажем, быстроразвивающиеся страны Юго-Восточной Азии.

Напоминаю, что симптоматичным явилось то обстоятельство, что кризис охватил страны Юго-Восточной Азии (Таиланд, Южную Корею, Малайзию, Индонезию и др.), а также Японию в период, когда они, поддавшись давле­нию и подчинившись международным прозападным правилам, встали на путь внешнеэкономической открытости, демонтажа государственного регулирова­ния и реализации других аналогичных мер неолиберального характера. А

страны (Китай и Индия), которые остались на прежних государственно-ры­ночных и избирательно протекционистских позициях, перед кризисом устоя­ли. И это несмотря на тесные интеграционные взаимосвязи со странами-жер­твами кризиса.

Возникает естественный вопрос: неужели странам Востока либерализация вообще противопоказана? Подобную проблему априори, по-видимому, ре­шить невозможно. Однако факт восприятия Востоком многого из западной рыночно-трансформационной практики в годы, предшествующие кризису, позволяет взглянуть на эту перспективу с оптимизмом.

Ясно, что переход к этапу либерализации, во-первых, потребует еще ка­ких-то сроков; во-вторых, будет отличаться преемственностью и постепенно­стью (тем более, что Япония и другие страны уже обожглись на состоявшемся радикализме, хотя он и не был шоковым); в-третьих, будет непростым, весьма драматичным, а может быть, и конфликтным.

Мировой финансовый кризис показал, что никогда еще за всю историю капитализма катастрофическая ситуация на планете не зависела подобным решающим образом от проводимой Западом экономической политики, от из­бранной им модели. Именно неолиберализм форсировал ускоренное форми­рование властвующих над миром ТНК; именно эта политика, определяющая правила рыночной игры на мировом экономическом пространстве, сделала государства жертвами кризиса, перед ним беззащитными; именно дерегуля­ция, навязанная монетаризмом, дала импульс поочередному обвалу множест­ва стран с эффектом домино.

И хотя сам Запад по отмеченным ранее, а также другим причинам не по­двергся кризисным атакам, однако и он всполошился, отрезвел по части мо­нетаризма и стал явственно склоняться к идее сдерживания неолиберализма, к пересмотру этой доктрины.

Причины, побуждающие Запад к этим шагам, многообразны.

Во-первых, пугающими оказались не только масштабы кризиса, грозив­шего стать подлинно мировым, но и бессилие перед грозной стихией МВФ и других мировых организаций, призванных «гасить» подобные кризисные вспышки. Показательно, что Дж.Сакс, недавний апологет МВФ, буквально набросился на этот фонд как на виновника бедствий.

«Пока МВФ не призвали к ответу за провалы, — писал он после кризи­са, — всем нам грозит в одно прекрасное утро проснуться от финансового зе­млетрясения, способного угрохать стабильности во всем мире Откровенно говоря, МВФ слишком заботится об интересах Уолл-стрит».

Сам глава МВФ М.Камдесю в интервью французским СМИ заявил о «возможности катастрофы всей мировой финансовой системы» и признал, что «у МВФ нет готовых путей решения этой проблемы» ^[664][665]. «Глобализация экономики видится не как понятие, отражающее объективную реальность, а как идеология хищнического капитализма», — сказал об этих же событиях Кофи Аннан, выступая в Гарвардском университете.

Что касается начальных кризисных явлений в пределах Азиатского регио­на, то это в какой-то мере Западу (особенно США) было даже выгодно. Ведь речь шла о подрыве мощи соперника, давно уже теснившего Запад. И, может быть, не случайно в прессе, в том числе в российской, появлялись следующе­го свойства сообщения:

«К концу августа группа американских финансистов с капиталами в не­сколько миллиардов долларов готовила атаку в нескольких точках, чтобы уст­роить новый обвал всем азиатским валютам сразу, включая и китайский юань. Но правительства и местные спецслужбы не сидели сложа руки, никто не хо­тел обвала в 3-й раз... В Гонконге началась массированная валютная интервен­ция, поднявшая местный доллар. Официально было объявлено, что фондам Дж. Сороса и его сообщникам лучше держаться подальше от Азии. Было на­чато судебное расследование их деятельности» ^[666].

Во-вторых, оказалось, что неолиберализм в условиях глобализации со временем сопровождался и для Запада опасностями, которые грозили пере­крыть выгоды, получаемые от этой политики. И дело, конечно же, не только в падении цен акций на фондовых биржах и не в общем балансе выгод и потерь, поскольку баланс — в пользу Запада. Главное — в противоречиях различных группировок мирового капитала, прежде всего промышленного и финансо­во-спекулятивного. Если спекулятивный капитал однозначно и на кризисах наживался, то промышленный в условиях безбрежного либерализма и, зна­чит, нестабильности все больше оказывался в проигрыше.

Осознание промышленно ориентированными ТНК и их идеологами над­вигающихся опасностей и привело к наступлению на МВФ и монетаризм. Кстати и антимонетаристская идеология Всемирного банка во многом опре­деляется его повышенной (сравнительно с МВФ), ориентацией на операции по инвестициям в реальный сектор. Тем более, что неолиберальная идеология в последние годы стала меньше соответствовать функционированию индуст­риальной экономики, где главную роль играют инновации. Монетаризм с его примитивистской установкой на слаборазвитые экономики — вообще нон­сенс, здесь налицо сплошные провалы рынка.

К числу опасностей, которые могут обрушить выгоды от монетаризма, от­носится и ситуация преобладания на мировой арене спекулятивной, во мно­гом виртуальной экономики. На этой искусственно раздутой нише объем ка­питалов стал на порядок превышать мировой ВВП, что само по себе таит угрозу всемирной финансовой катастрофы. По данным зарубежной статисти­ки, масса фиктивного капитала примерно в 100 раз превышает стоимость ме­ждународного товарооборота ^[667].

Подобное явление свидетельствует о нависании над человечеством фи­нансовой бомбы, причем вероятным детонатором для ее взрыва может стать именно политика неолиберализма. Открытость и беспредельный либерализм не могут быть приемлемы и безопасны, когда в руках только одной финансо­вой группы обычно находятся 5—6 млрд долларов, а ежегодный оборот на глобальном пространстве составляет 1—1,5 трлн долларов. Обвал может мгно­венно накрыть всю планету.

В свете этих обстоятельств понятно, почему нападкам подвергается не только концепция МВФ как таковая, но и конкретные меры, реализуемые монетаризмом. Причем те самые меры, которые лежат в основе украинского «безальтернативного» курса.

В этой связи мы можем только удивляться, к примеру, тому, что требует сегодня Дж.Сакс: «Пришло время положить конец нисходящей спирали, про­изводной от экспансионистских политик развитых экономик США и Европы... даваемых развивающемуся миру... Мы также должны отвергнуть монетари­стские «смирительные рубашки»... ^[668]. А далее еще более знакомое, только те­перь — так поздно, уже с обратным знаком:

«...курс бразильской валюты был завышен в течение многих лет, и это бо­льно било по бразильским экспортерам и было одним из факторов, сдержива­ющих экономический рост... Из-за высоких процентов неимоверно раздулся бюджетный дефицит, появились большие долги и расходы до небес... Страте­гии МВФ-США, требующей от стран защищать курс национальной валюты, вводящей высокие процентные ставки, подкрепляемые займами МВФ, следу­ет положить конец, а Камдесю указать на дверь» ^[669].

«МВФ просто не понимает разрушительной мощи своих советов», — гово­рит ныне Дж.Сакс ^[670]. Но дело уже не сводится ко все большему отторжению рецептов монетаризма, применяемых сплошным потоком, вне сочетания с другими мерами. Мировое сообщество, как бы спохватившись, срочно выра­батывает меры, способные обуздать или ослабить глобальные финансовые штормы, взращенные при содействии неолиберализма.

Тут нужно отдать должное прежде всего Всемирному банку — он еще до кризиса радикально пересмотрел свою позицию в отношении роли государст­ва. Если раньше в его решениях постоянно отмечалось, что «доминирующее государство еще никому не принесло видимых успехов», то уже в начале 1997 г. в докладе Всемирного Банка говорилось обратное, а именно: «Большая эффек­тивность деятельности институтов обеспечивается благодаря переориентации на те задачи, которые не в состоянии решить рынок» ^[671].

Дальнейший поиск способов предотвращения глобальных кризисов шел по пути отработки еще более радикальных мер, призванных обуздать чрезмер­ную либерализацию.

Среди «рядовых» мер — предложения (в том числе исходящие от Всемир­ного банка и МВФ) существенно ограничить ввоз и вывоз спекулятивного ка­питала и поставить его движение под контроль.

Меры более существенные и знаменующие поворот в сторону неокейнси­анства и институционализма:

— призыв (того же Дж.Сакса) к осуществлению денежной экспансии и категорический отказ от «смирительной рубашки» МВФ;

— рекомендации к применению неокейнсианского инструментария вли­яния на цикличность, особенно в фазе депрессии и следующего за ней ожив­ления;

— декларации о том, что «... в развивающихся странах полная либерализа­ция финансовых рынков должна быть отложена, пока не будет создана мощ­ная производственная база, достигнут высокий уровень сбережений населе­ния, установлена стабильность и доверие к политикам» (предложение Г.Шмидта, экс-президента Швейцарии).

Все это — обновленное то, что уже было, т. е. свидетельство очередного движения маятника в сторону, теперь уже противоположную монетаризму, хотя с дозированным освоением того лучшего, что есть в неолиберализме, и с возвращением «по-новому» не к кейнсианству в классическом варианте, а к неокейнсианству, дополненному институционализмом.

Но, наряду с обновленным возвратом маятника, как это обычно и бывает на переломах, сейчас намечается и явный прорыв за ранее известные гори­зонты.

Речь идет о выработке подходов к упорядочению не только внутристрано- вых и межстрановых ситуаций, но и «бесхозной» пока что ситуации на гло­бальном (надстрановом) пространстве планеты, т. е. на том пространстве, где, в отличие от внутристрановых пространств, действуют пока что дикие законы капитализма, где бал правят могущественные ТНК, отдельные из которых мо­гут поставить на колени даже неслабые государства.

Подходы, намечаемые в области глобального пространства, тоже в конеч­ном счете сводятся к ограничению чрезмерностей неолиберализма и, в част­ности, монетаризма. Меры здесь нацелены прежде всего на упорядочение фи­нансовых потоков, с одной стороны, и воссоздание преград на пути штормо­вых ударов субъектов глобализации по национальным экономикам — с дру­гой. Последнее, что важно осознать в Украине, все больше обозначается в контексте достижения отдельными странами экономической самодостаточ­ности как лучшего способа самозащиты, в том числе защиты внутреннего рын­ка от неприятностей со стороны глобальных процессов.

Однако, как это видно на нашем примере, самодостаточность не всем до­ступна легко и сразу. Осознание этого обстоятельства побуждает конструкто­ров мировой архитектоники подталкивать отдельные страны к созданию с це­лью самозащиты крупных многострановых региональных блоков с валютой, защищенной от долларовых воздействий. В этой связи Дж.Сакс в последнее время утверждает:

«Развивающиеся страны не должны ждать появления новой финансовой архитектуры. Им необходимо: региональные группы стран должны рассмот­реть возможность создания валютного союза внутри своего региона. Регио­нальная валюта, оставаясь гибкой в отношении к доллару и евро, должна стать лучшей защитой против финансовой паники, чем отдельно взятые на­циональные валюты» ^[672].

Все это важно, но этого недостаточно, ибо меры сводятся пока что к обо­роне и закрытости, что не может быть идеалом современного мира с его ин­форматизацией и неодолимой глобализацией. Самое важное и пока что незат­ронутое — это все-таки упорядочение собственно глобального пространства как пространства надстранового. Но это, видимо, и самое трудное. Трудное в смысле неявного переноса на мировое пространство принципов, близких к тем, что действуют на межстрановой, а то и внутристрановой арене. Тут не

обойтись без консенсуса не только великих держав, но и других держав плане­ты, без новых, по-иному (чем нынешние) действующих международных орга­низаций.

Одно из условий достижения новой, причем благодатной для всех (а не только для избранных) народов глобальной архитектоники является более широкий, чем ныне намечается, синтез различных мировых реформаторских подходов. Дело в том, что ни один из способов синтезирования, применяемо­го или же намечаемого сейчас, не обеспечивает решения актуальнейшей про­блемы преодоления или просто смягчения (разумеется, без потери стимулов прогресса) царствующего в мире неэквивалентного обмена. Этого не обеспе­чивает никакое комбинирование неолиберализма с кейнсианством и с други­ми господствующими подходами. В СССР, как помним, был опыт обеспече­ния ускоренного развития неразвитых окраин, но он лишен был мотивацион­ных механизмов.

Не исключено, что именно соединение этой практики со стимуляторами, идущими от моделей современного рынка, может дать толчок выработке соот­ветствующих рекомендаций. В 1947 г. развитые страны согласились на Гене­ральной Ассамблее ООН выплачивать 0,7 % своего ВВП наиболее бедным странам. Но эти рекомендации не были проведены в жизнь.

Осуществление подобных перемен требует, как минимум, преодоления нынешней воинствующей идеологизации, являющейся современным аналогом большевизма.

Разве нормально, к примеру, что для Украины и России прочерчена стро­гая граница в выборе моделей, тогда как тому же Западу и в голову не придет упрекать, скажем, Саудовскую Аравию и другие страны Персидского залива в том, что там господствует махровое, феодальное устройство общества. Выхо­дит, что китайцы, японцы, шведы, испанцы, турки, арабы, чей строй весьма разнится от западного, вполне могут жить «не как все», а мы — нет!

Важно, чтоб прагматизм (как и в послевоенной Западной Европе) взял верх над отвергающей иное идеологией. Реалии многомерного мира требуют различной (в разных случаях) сочетаемости разнородных начал: рыночных и нерыночных, частных и общественных, индивидуалистических и коллективи­стских, эффективности и справедливости, свободы и равенства. Тем более, что мировой опыт свидетельствует: «страны достигают преимуществ благода­ря различиям, а не сходству» ^[673]. Ведь к тому же государству даже в одной стра­не можно относиться по-разному: государство усиливается, выводя из кризи­са, а потом «уходит».

Среди прочего важно преодолеть и дихотомию «социализм — капита­лизм». Противопоставление этих идеологий, имеющее смысл до крушения СССР, стало не только ненужным, но и вредным, тем более, что шансы на ре­ставрацию чего-то похожего на наш бывший социализм отсутствуют (как по­казал опыт, даже при приходе к власти левых). То же самое касается классиче­ского рыночного капитализма.

Нобелевский лауреат по экономике Дж.Бьюкенен писал:

«Человек 70-х попал в ловушку дилеммы, он понимает, что две великие альтернативы — свободный рынок и социализм — умирают, и вряд ли можно

ожидать их возрождения... Современный человек нуждается в новой социаль­но-политической концепции общества» ^[674].

К сказанному можно добавить, что и социализм (Австрия, Швеция и др.), и рыночный капитализм дали и, несомненно, будут давать свое потомст­во. Но ясно и другое: вызревает и совершенно новый критерий — формирова­ние сообществ на планете с позиций глобальной человеческой эволюции. Па­па Иоанн Павел II сказал о том же по-своему:

«Нельзя согласиться с утверждением, что потерпевший поражение реаль­ный социализм должен уступить место только капиталистической модели» ^[675].