КЕЙНСИАНСТВО И НЕОЛИБЕРАЛИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ СТРАН ЗАПАДА И ВОСТОКА

Мы знаем, что нынешние реформы в решающей мере произошли не вследствие «озарения» масс или вождей внутри страны, а под влиянием миро­вой практики. Причем не всякой, а передовой, т.

Отсюда следует, что и порыв наш к чужому для нас рыночному успеху мы должны сверять с тем, что можно назвать маяками, но ни в коем случае не с завлекающими на погибель сиренами. Важно поэтому, наряду с внутренними резонами, иметь и компас внешней ориентации.

Но компас в реформах не столь однозначен, как в морских путешествиях. Тот опыт, который для одних стран — маяк, для других может оказаться кова­рной сиреной. Притом последнее не обязательно из-за чьего-то коварства, а просто из-за несхожести условий, обстоятельств и даже (что тоже серьезно) настроений.

Поэтому не следует считать, что реформаторские акции, имеющие место в других, пусть даже самых образцовых, экономиках есть обязательные сигналы и для нас. Да и то, что делают слаборазвитые страны (к числу которых мы все больше себя причисляем), зачастую для нас не годится хотя бы потому, что они, идя к нынешнему рынку, давно прошли то, что мы еще не проходили. Хо­тя в последующем возможно обратное: мы можем формировать, а то и просто сохранять и улучшать то, что странам слаборазвитым лишь предстоит достичь в будущем. Причем это может касаться не техники и технологии, а реформаторс­ких задач в области государственного регулирования, организационного строя производства, институциональной системы и даже собственности.

Так что с позиций реформирования мы вполне можем проводить меры, которые у многих других стран уже в прошлом. И в этом случае не зазорно обернуться назад, посмотреть, что делал в свое время почти в нашем положе­нии Ф.Рузвельт или какой путь прошли на ранних этапах Япония и Китай.

Что же касается наших реформаторов, желающих быть только передовы­ми, то тут у них не все ладится. Их склонность к модерну, презрение к Ф.Руз­вельту и Дэн Сяопину вполне уживаются (когда это дает и деньги, и имидж) с приверженностью к псевдорыночной архаике.

Трансформационные изменения в наше время вследствие высокого дина­мизма нынешнего развития свойственны практически всем странам. Они ста­ли чем-то непрерывным, все больше учащающимся явлением. При этом трансформационные процессы, заполняющие мировую экономику и подле­жащие нашей оценке для выбора в качестве ориентиров, разнокачественны и разномасштабны.

При этом неверно «списывать» однажды ушедшее и, как многим кажется, по этой причине канувшее в Лету. Парадокс реформаторских подходов в том и состоит, что настоящее уходит, а прошлое возвращается. Возвращается «по Гегелю», как отрицание отрицания, вбирая прошлое «в снятом виде», т. е. удерживая из прошлого лишь нужное «нечто», обогащая его «иным», новатор­ским, знаменующим будущее. Так что в экономике действует то в узком, то в широком спектре перемен своеобразный маятник. Причем — в масштабе и глобальном, и локальном.

Поговорим сначала о глобальных переменах. На планетарном рыночном пространстве действуют длительные циклические волны, в соответствии с ко­торыми государственно-рыночный баланс изменяется то в сторону усиления государства, то механизмов саморегулирования.

Так, после Второй мировой войны почти 25 лет преобладала глобальная тенденция к огосударствлению экономики и плановому (к рынку адаптиро­ванному) хозяйству. Затем в силу многих причин с 70-х годов начался обрат­ный процесс — усиление начал саморегулирования и разгосударствления, т.

В таком повороте существенное место занимали те причины, что связаны с технологическим прогрессом, а также с глобализацией.

Технические новшества, связанные с информатизацией и коммуникаци­ей, дали мощный толчок до тех пор стагнирующему малому бизнесу: ведь сам фактор расширения кругозора мелкого предпринимателя делал его конкурен­тоспособным в соперничестве с крупными предприятиями. А его функциони­рование — это поле внегосударственного рыночного саморегулирования. От­части в том же направлении действовал технологический прогресс, к приме­ру, ускоренная сменяемость технических средств и технологий.

С одной стороны, тут вроде бы усиливалась роль государства, поскольку на ранней фазе (фундаментальная наука, прикладные и проектно-конструк­торские разработки и т. д.) именно оно берет на себя большую часть затрат и,

соответственно, новых функций. С другой стороны, повышенная гибкость и сменяемость технологических режимов предполагают децентрализацию, де­регулирование, а значит, расширение диапазона саморегулирования. К тому же ускорившееся старение техники предполагает ее (устаревшей техники) обесценивание и выбраковку через конкуренцию, что тоже ведет к активиза­ции сугубо рыночных начал сравнительно с государственными.

Очевидно, что последние обстоятельства характерны прежде всего для вы­сокоразвитых, а не развивающихся стран. Что же касается мировой экономи­ческой арены, то здесь усиление саморегулирующих начал, а значит, и им­пульс неолиберализации, определялись двумя обстоятельствами, сулящими высокоразвитому Западу невиданные ранее преимущества и выгоды. Во-пер­вых, возможностью быстрой и ничем не скованной переброски капитала (особенно спекулятивного) в места наилучшей конъюнктуры. Во-вторых, вы­годой от открытости (т. е. незащищенности) национальных рынков, что для слаборазвитых стран оборачивается потерей ресурсов и все возрастающей до­лговой зависимостью от Запада. Поэтому современная глобализация и доми­нирование в ней высокоразвитых стран теснейшим образом связаны с возро­ждающимися началами саморегулирования.

Забегая вперед, хочу отметить, что немедленно вслед за взрывом либе­ральных начал (экономической свободы без границ) и саморегулирования обострилась и потребность их обуздания путем централизации. Но это уже другой аспект проблемы.

Получателями выгод от раскрытия отмеченных новых тенденций, связан­ных с использованием возможностей информационно-технологического про­гресса в условиях глобализации, были прежде всего высокоразвитые страны. Однако и мир развивающихся стран, в особенности латиноамериканских, на­чал приобщаться к этим выгодам. Это обстоятельство в первую очередь и ста­ло для руководства нашей страны сигналом к демонтажу государства и вакха­налии саморегулирования, не подкрепленных рыночной (конкурентной) сре­дой.

А между тем сам крен в сторону саморегулирования в Латинской Америке (как и в Африке) был вызван обстоятельствами, совсем не похожими на на­ши, а именно: во-первых, переходом от фазы первоначально повышенной ро­ли государства, что важно на старте рыночных реформ, к этапу естественно вызревшего саморегулирования; во-вторых, потребностью монетаристской расчистки рыночного пространства от нежизнеспособных местных произ­водств для запуска туда иностранных (обычно западных) инвесторов.

Ни то, ни другое как основание для перехода к тотальному саморегулиро­ванию нам не грозило. Начальную фазу с особой, повышенной ролью госу­дарства мы не прошли. А наше индустриально перекошенное, утяжеленное и многоукладное экономическое пространство саморегулированию до сих пор не поддается; его исправить, расчистить и трансформировать может только мощное рыночно ориентированное государство.

Так что на начальном этапе реформ (этот этап у нас и сейчас продолжает­ся, причем от «начала» рынка мы только удаляемся) нам следует ориентирова­ться не столько на доминирующие глобальные «повороты» (многие из них еще «не наши», от них нам как можно скорее нужно себя обезопасить), сколь­ко на близкие нам локальные развороты реформаторского маятника. То есть

на поведение стран, проходящих или в прошлом проходивших примерно ту же трансформационную циклическую фазу При таком переключении поиска мы легко убедимся, что страны, прошедшие или проходящие близкую нам фазу, добились успеха, как правило, посредством мер, противоположных неолиберальным тенденциям.

Известно, к примеру, что в Японии, а позже в Китае ядро реформаторской модели составляли рецепты Рузвельта-Кейнса, т. е. рецепты конца 30-х годов, хотя на экономическом пространстве планеты (особенно в период реформ в Китае) давно и, как казалось, окончательно господствовал неолиберальный монетаризм.

Действительно, и в Японии, и в Китае с успехом применялись элементы Нового курса Ф.Рузвельта, такие как жесткий контроль финансовых рынков и банков; увеличение государственного спроса и восстановление платежеспособ­ного спроса населения; регулирование цен, в том числе в направлении их па­ритетности в отношении сельскохозяйственной и промышленной продукции; создание инвестиционных банков для стратегических капитальных вложений с необходимыми для их деятельности льготами; активное и гибкое использо­вание в качестве инструментария оживления и роста бюджетного дефицита, инфляции, адресной и контролируемой эмиссии; создание и реализация под контролем государства крупных инвестиционных проектов; недопущение опасного для страны расслоения на богатых и бедных.

Согласимся, что все эти и многие другие меры (например, мощная под­держка государством экспорта, взвешенный и жесткий протекционизм), дав­шие потрясшие мир результаты, абсолютно отвергаются монетаризмом.

Причем сам факт успешного использования Японией, Китаем и другими азиатскими странами опыта США времен Ф.Рузвельта лишает отечественных реформаторов еще одного спасительного аргумента: Восток, дескать, есть Во­сток, его меры нам не подходят. Довод этот лишен смысла, поскольку, как оказалось, Восток сам во многом скопировал Запад, но Запад не нынешний, а той поры, когда там (на Западе) решались похожие проблемы.

Оказалось, что не только Китай, но и Япония не гнушались в ходе реформ и нашим (не нынешним, а прошлым) опытом. Так, опыт НЭП’а успешно учел в ходе реформирования экономики Японии русский эмигрант, лауреат Нобелев­ской премии В.Леонтьев. Китай также с успехом использовал опыт НЭП’а, а вместе с тем и разработки советских ученых, прежде всего академика В.С.Нем- чинова.

Как видим, обе эти страны трансформировали и использовали подходы, которые когда-то применяли мы и которые с брезгливостью отвергли наши реформаторы, отмываясь от своего прошлого. Речь идет по сути о теории кон­вергенции, разработанной совместными усилиями ученых и политиков СССР и Запада. Именно эта теория, обеспечивающая преемственность, нацеленная на соединение лучшего от капитализма и социализма, гарантирует от спада в ходе реформирования, что продемонстрировали и Китай, и Япония, и даже поначалу Венгрия.

Постепенность и преемственность, в свою очередь, предполагают опти­мальную очередность мер, помогающую и в дальнейшем избежать потрясе­ний. Речь идет о постепенно, по мере обретения конкурентности осуществля­емой внешней открытости, о тщательнейшей подготовке к приватизации, о проведении либерализации лишь на финише реформ, а не на старте, как было в Украине.

Постепенность и преемственность, производные ОТ ПОДХОДОВ С ПОЗИЦИЙ конвергенции, позволяют обеспечить то решающее условие успеха рыночных реформ, каким является формирование системы полноценных институтов. Напомним, что данные по 94 странам, проанализированные Всемирным Бан­ком за 30 лет, свидетельствуют, что «именно институты определяют ту среду, в которой функционируют рынки» ^[647]. О том же говорят данные по 28 переход­ным экономикам, включая экономики Китая, Вьетнама, Монголии ^[648].

Между тем формировать полноценные институты можно только в услови­ях преемственности и постепенности. При наличии же шокового срыва неиз­бежен системный институциональный вакуум, длящийся годы, т. е. ситуация, когда одних институтов уже нет, а других еще нет. Это ведет не просто к не­удачам — к провалу реформ.

Не будем забывать, что, вопреки мифам о якобы имевшем место «шоке» в Польше, там это безобразие быстро увидели и быстро остановили. Причем сам «шок» и близко не напоминал наш по глубине и срокам (2—3 месяца). Что же касается Венгрии, Чехии, Словакии и ряда других постсоциалистических стран, то они отвергли идею шока изначально.

Сторонниками идеи конвергенции, а значит, преемственности и посте­пенности, являлись крупнейшие фигуры Запада: в прошлом — Ф.Рузвельт, ныне — многие известные политики, в том числе 3.Бжезинский, Д.Сорос. «Будущее, — считал Ф.Рузвельт, — принадлежит идеалу, который будет пред­ставлять нечто среднее между капитализмом США и коммунизмом СССР» ^[649]. Конечно, после возникновения шведского, австрийского и т. д. социализма это выражение устарело. И все же и в том, что произошло в той же Швеции, просматриваются процессы конвергенции.

Мы предпочли преемственности монетаристский шок. Не учли, что «в мире экономики природа не делает скачков» ^[650]. Согласно другому классику И.Шумпетеру, «эволюция сама создает оптимальные механизмы, а обвальное разрушение... препятствует созданию нового» ^[651].

Нам внушали и внушают, что все решают скорость и радикализм ре­форм; и мы идем на поводу у этих мифов, захлебнувшись в радикализме пер­воначально и оторопев от неудач потом. На деле же успех зависит не от «быстро» или «медленно» (Китай и Япония — самые медлительные и отнюдь не радикальные), а от качества и силы институтов, в первую очередь — госу­дарства. Кстати, именно благодаря сильным институтам успехи в реформах

Китая, Южной Кореи и Японии не идут ни в какое сравнение с тем, чего до­стигли лидеры правого либерализма — страны Прибалтики и Польша. Хотя с институтами в этих праволиберальных странах все же дело обстоит лучше, чем у нас.

Имея слабые институты, мы не случайно осваиваем лишь рамочные усло­вия для запуска рынка, а не сам рынок как таковой. Только в странах с силь­ными институтами государство может соединить и активизировать совокуп­ность макрорегуляторов, включая стратегически ориентирующие, и микроп­роцессов; только в такой среде возможно реальное осуществление промыш­ленной и социальной политики.

С другой стороны, в стране со слабыми институтами вполне естественна растерянность по поводу эмиссии, девальвации, бюджетного дефицита и ин­фляции. Такая страна не способна совладать с помощью этих инструментов с дисбалансами кризисов, не может, следовательно, обратить потенциальное зло во благо.

Неспособность слабой страны использовать названные монетаристские инструменты в качестве механизмов гибкого реагирования приводит к тому, что любое отклонение от нормы здесь оборачивается беспомощностью обще­ства перед очередным экономическим бедствием. Беспомощность эта — от слабости институтов.

Обратное наблюдается в странах с сильными институтами. Здесь, когда нужно, смело идут на заведомые отклонения по всем этим индикаторам, изв­лекая из каждого маневра новые возможности для роста экономики и успеш­ного реформирования.

Институты, если они сильные, помогают стране устоять под напором ме­ждународных финансовых организаций, лоббирующих интересы ТНК. Сла­бые же институты — это открытые ворота для экспансии мирового капитала и долговой кабалы. Украину спасает пока что лишь то, что капитал идти к нам не хочет.

В вышеприведенных случаях речь шла о сильных институтах авторитарно­го толка, которые, как показал опыт последних десятилетий, на переходном этапе являются наиболее эффективными. Но тут возникает проблема: а если авторитаризм отвергнут даже для начала реформ, то каковы альтернативные ориентиры? Ясно, что в этом случае первыми в поле зрения попадают либе­рально-рыночные системы стран Запада, прежде всего — США.

Выше уже говорилось, что с 70-х годов именно эти страны дали импульс замене кейнсианства неолиберализмом, в том числе — монетаризмом. А это порождает представления, что мы делаем именно то, что они, т. е. равняемся на лучших. Все это внешне так. Но есть по меньшей мере четыре момента, ра­ссеивающих эту иллюзию.

Во-первых, замена кейнсианства неолиберализмом, а значит, смещение акцентов с государственного вмешательства на саморегулирование произош­ло на Западе на стадии высокой зрелости, когда тщательно отлаженные либе­ральные институты, в том числе стратегические макрорегуляторы, позволили безболезненно укоротить экономические функции государства, компенсиро­вав этот процесс разветвленной и адаптированной к экономике либерально­рыночной институциональной системой. Менеджмент, банки, фондовые ры­нки, а также балансирующие экономику денежно-финансовые, бюджетные,

кредитные, налоговые, страховые, ценовые, внешнеэкономические, инвести­ционные и иные регуляторы уже не нуждались в существенной и постоянной государственной корректировке, поскольку действовали в хорошо отлажен­ном правовом, мотивационном и организационном поле.

Но не следует забывать, что на раннем, в основном послевоенном, эта­пе, когда реформы существенно меняли парадигму развития, соотношение государства (в том числе плана) и самонастраивающегося рынка было совер­шенно иным; роль государства была решающей, а меры реформирования на­поминали те, что позже применялись в Японии и в Китае. Как писал Л.Эр­хард, отец немецкого экономического чуда, «немецкое экономическое чудо состоялось без сплошной либерализации, без полной приватизации промы­шленности, вопреки множеству внешнеторговых ограничений»^[652] Характер­ной для этих перемен была и постепенность, эволюционность, что давало большие преимущества ^[653]. Как писал А. Ноув, профессор из Глазго, «пос­левоенная перестройка и реконструкция разрушенного хозяйства проходили при регулирующей деятельности государства и в Западной Европе, и в Япо­нии, и на Тайване, и в Южной Корее. В Западной Европе были национали­зированы ключевые отрасли промышленности, а во Франции и многие бан­ки» ^[654].

Нет сомнения в том, что послевоенный, уже далекий Запад в деле реформ был бы нам удобнее, чем нынешний. Подобные факты еще и еще раз говорят о том, что в реформах важно найти свой аналог, пусть даже в прошлом, а не влезать в ловушку модных идеек, порабощающих инфантов.

Во-вторых, оказалось, что и сейчас, в годы господства неолиберальной модели развития, Запад применяет либерализм вовсе не в беспредельной дозе, как это на старте предложено нам, а в дозе ограниченной, в виде синтеза со все тем же государственным регулированием, притом довольно мощным. И никто не покрывается краской стыда оттого, что периодически, в соответст­вии с качанием того же маятника, роль государственного регулирования уси­ливается, как это на наших глазах произошло в Германии в связи с приходом к власти социал-демократов.

Впрочем, и сам приход социал-демократов, потеснивших правый либера­лизм Г.Коля, обусловлен не просто капризом моды, а грузом накопившихся проблем, которые нельзя решить без усиления роли государства и, соответст­венно, ограничения сугубо рыночных начал. Так что здравый смысл, а не са­ми по себе политические страсти и тем более не выслуживание перед дядей Сэмом определяют тот или иной поворот в рамках общей, господствующей ныне планетарной парадигмы.

Напомним, что само полноценное следование глобальной парадигме — привилегия лишь стран высокоразвитых, ибо неолиберальная модель (а в прошлом — политика фритредерства) — это своеобразная центрифуга, кото­рая под действием центробежных сил отталкивает на обочину слабых и дает тем самым еще больше преимуществ сильным. Так что модель эта пока «не для нас», с ней, конечно, надо дружить, но одновременно ее оберегаться.

В-третьих, соотношение баланса централизации и саморегулирования ве­сьма различно на разных уровнях организационного строя современного за­падного общества. Если на этаже малого и среднего бизнеса саморегулирова­ние достигает относительного максимума, то на уровне крупных компаний господствует, как шутят на Западе, социализм. В современных трудах ученых Запада это показано всесторонне и убедительно. Нобелевский лауреат Дж.Гелбрейт убедительно доказал, что «ядром постиндустриального общества является планирующая система», что «крупнейшие корпорации лишь по вы­веске являются частными».

Так что за модой тоже можно гоняться по-разному. В Украине руководст­ву легко, оно, отпустив вожжи, едет, куда попало. Но это оборачивается злом для народа. А чтобы создать по-настоящему модный и спасительный для стра­ны крупнокорпоративный центризм, необходимы и огромный труд, и изобре­тательность, и даже мужество. И конечно же, способность предпочесть инте­ресы нации личным корыстным интересам.

В-четвертых, опыт показывает, что даже самые мощные державы Запада, для которых неолиберальный подход выгоден в наибольшей степени, в усло­виях наступившего или же грозящего им спада или кризиса неизбежно отхо­дят от доминанты рыночного саморегулирования и переходят к резкому уси­лению государственного регулирования и практике неокейнсианства и инсти­туционализма. Именно так вынужден был поступить Р.Рейган, вытаскивая страну из экономических трудностей. Будучи истовым приверженцем неоли­берального монетаризма, он тем не менее, как только убедился в непригодно­сти сугубо рыночных устройств для кризисной ситуации, не колеблясь заме­нил Рейганомику-1 на Рейганомику-П с ее теперь уже неокейнсианскими под­ходами.

Конечно, вскоре после выхода из депрессивного состояния на волне оживления и роста Р.Рейган поспешил вернуться к неолиберализму. Но и в этом случае — не оголтелому, т. е. не к тому, которому мы дали клятву вер­ности.

Вообще, экономическая история США, этой образцово-либеральной страны, а вместе с тем и страны-законодателя неолиберальной планетарной парадигмы, как ни странно — история трудного и не всегда победоносного отстаивания либеральной идеологии в борьбе с неотвратимо усиливающейся государственностью. США поэтому приходится из-за особых выгод для себя от неолиберализма на мировой арене как бы бороться с самой собой внутри страны и использовать по части нарастающей государственности двойной стандарт в отношении к самой себе.

Афишируя практически постоянно неолиберальные подходы, США тем не менее тайно все шире подменяли их механизмами государственного конт­роля и государственного регулирования. А монетаризм, культивируемый для слабых стран на экпорт, вообще откровенно отвергался и даже (вспомним вы­сказывания А.Гора) высмеивался.

Началась эта двойственность перед приходом к власти Ф.Рузвельта, ког­да изуверившийся в себе, но все же стремившийся исправить ситуацию Г. Гу­вер вновь и вновь пытался с помощью уже не срабатывающих либеральных подходов остановить падение экономики. Ф.Рузвельт, в отличие от него, пренебрег привычными правилами и впервые в истории западного капита-

лизма сознательными мерами (а не на почве автоматически действующих рыночных механизмов, как было до него, начиная с 1825 г.) вывел страну из кризиса и в общем-то спас мировой капитализм от казавшейся неизбежной гибели.

Возрождение либеральных подходов и, соответственно, оттеснение кейн­сианства никогда все же не давало в США поводов для триумфа неолибераль­ной эйфории. Хотя поздний Р.Рейган, а затем Дж.Буш-старший и продемонс­трировали на практике свою преданность либеральным идеям сравнительно с ранним Р.Рейганом, но затем уже Б.Клинтону пришлось преодолевать по­следствия чрезмерностей либерализма (огромный внешний долг и др.) пос­редством разрыва с антиэтатизмом Р.Рейгана.

При Б.Клинтоне расцвел хотя и выборочный, но достаточно плотный протекционизм, заработала политика стимулирования спроса, стали шире ис­пользоваться идущие от неокейнсианства встроенные стабилизаторы, интен­сифицировалось действие государственного макроинструментария, повыси­лось внимание к социальной инфраструктуре. Все это — серьезные прегреше­ния против неолиберализма.

Неолиберальная модель даже в лучшие для либерализма времена в чистом виде в США, а тем более в других странах Запада, не использовалась. Там все­гда присутствовало понимание, высказанное В.Леонтьевым:

«Чтобы народнохозяйственный корабль набрал скорость и не сбился с курса, нужны как паруса частного предпринимательства, так и штурвал обще­национальной экономической стратегии» ^[655].

В этих странах, руководствуясь практицизмом, «внедряют конкуренцию насколько возможно и планирование — насколько необходимо» ^[656].

Даже в Латинской Америке, где монетаризм был (из-за традиционно сла­бого государства и давних долгов Западу) как бы безальтернативным и наибо­лее адекватным к ситуации, всплески оживления и роста имели место обычно при нарушении, а не соблюдении рецептов монетаризма. Лишь в 90-е годы, по причине овладения рынком компаниями Запада, оживление и рост оказа­лись стабильными.

Однако, во-первых, это не несло народу выгод из-за перекачки доходов в страны базирования инвесторов. А во-вторых, именно в глубинах кажущегося благополучия накапливались условия для последующего, в последние два года состоявшегося обвала. Ненормальность, связанная с кабальной (долговой и прочей) зависимостью от Запада, проявлялась в течение и «благополучных» лет в виде угнетения отечественного производства, снижения'(как это ни странно на фоне роста) уровня национальных накоплений и инвестиций, а также захвата рынка импортом. Итогом явились деиндустриализация, расту­щая безработица и нищета ^[657].

Поучителен для Украины и тот конфуз, который связан с игрой в поддав­ки с неолиберализмом ранее сверхуспешных стран Востока и Юго-Восточной Азии. Дело в том, что с середины 90-х годов под непрекращающимся напором США и международных организаций Япония, Южная Корея и ряд других

стран региона стали разворачивать экономические реформы в русло не свойс­твенной им прозападной либерализации

Резон разворота в эту весьма престижную сторону (свобода всегда оказы­вала магическое воздействие на всех) заключался и в заданности именно За­падом правил рыночной игры на мировом пространстве, и в исчерпании ре­сурсов переходных моделей в этих странах, выросших давно из коротких шта­нов, скроенных отчасти из весьма давних традиций. Новое поколение, вырос­шее на волне экономических успехов, не нуждалось уже в опеке и поддержке государства; производство было вполне конкурентным, и уже, как казалось, не требовался протекционизм; пожизненная занятость «семейных» фирм вме­сто былых плюсов стала оборачиваться минусами и т. д.

«Япония не нуждается больше в правительстве, которое является защит­ником каждого человека и каждой корпорации» ³⁰, — таков был новый девиз готовой к обновлению Японии. То же самое происходило в Южной Корее. МВФ даже выделил Южной Корее большой кредит для реорганизации весьма экспансивных, поддерживаемых государством финансово-промышленных групп, так называемых «Чеболей».

Создавалось впечатление, что все идет как надо. Но оказалось, что в стра­не, которая (как Япония) более тысячи лет жила в регулируемом и регламен­тируемом обществе, переходить в иные миры не так-то просто. Большинство японцев, как и жителей Южной Кореи, ощутили дискомфорт и утрату ориен­таций в связи с необходимостью полагаться на самих себя, брать на себя всю ответственность. Ощутимо в негативном контексте повлияла и недостаточно подготовленная дерегуляция.

В итоге всех этих перемен, ломаюших традиции, экономика Японии, а за ней Южной Кореи и других стран Юго-Восточной Азии, стала давать сбои, что в немалой степени и послужило (кроме других причин, особенно связан­ных с перенаполнением рынка спекулятивным капиталом) фактором усугуб­ления мирового финансового кризиса. Как отмечалось в прессе, кризис подо­рвал в Азиатском регионе именно те страны, которые поспешили либерализо­вать свои финансовые рынки. Китай и Индию, избежавших неолиберального соблазна, как известно, мировой финансовый кризис обошел, их экономика, в том числе валюта, устояли.