Корсары, вероотступники и пленные

В 1580, спустя год после смерти Себастьяна и в год вос­шествия на португальский престол Филиппа II, другой воин та­кого же романтического склада, как и Стукли, французский гуге­нот Франсуа де ла Ну создал свои «Речения» («Discours»), один из шедевров политической и военной литературы XVI века.

Европейские державы в это время изыскивали способы со­здать угрозу для султана в восточной части его империи. Мно­жество путешественников, исследователей, купцов и диплома­тов — и тех, кто в разной степени подходил под все эти опреде­ления, — в XVI—XVII вв. посещали Персию, пытаясь побудить персидского шаха присоединиться к «крестовому походу» про­тив стамбульского правителя. Персы немало осложняли жизнь туркам; в то же самое время русский царь Иван IV обращал оружие против татар Золотой орды, вассалов Блистательной Порты, и против Астрахани — ключа к Центральной Азии. Если бы русские и персы объединили силы в районе между Каспийс­ким и Аральским морями, то туркам пришлось бы на Востоке иметь дело с новым сплошным

сухопутным фронтом. По этой причине османские султаны уси­ленно стремились устанавливать дружественные отношения а по возможности - и заключать военные союзы с тюрко-монголь­скими правителями обширных областей, лежащих между Маве- раннахром, Тянь-Шанем и Каракорумом. Запад тоже начал при­сматриваться к Центральной Азии. Европейские путешествен­ники, обладавшие и энтузиазмом, и широкими познаниями — от флорентийских купцов Джован Баттиста и Джироламо Веккьет- ти, до римлянина Пьетро дела Балле, авантюриста и автора раз­нообразных сочинений, — питали все одну и ту же надежду, воз­никшую впервые в XIII веке: надежду на мощного центральноа­зиатского союзника, который вцепится мертвой хваткой в сре­диземноморского врага и освободит христианскую Европу от страшной мусульманской угрозы.

Но не для всех турки представляли страшную угрозу. Уже было показано, как многие страны, от Франции и Англии до протес­тантских княжеств Германии, рассматривали их (иногда втайне) как потенциальных союзников по принципу «враг моего врага — мой друг». Вдобавок многие из обитателей Средиземноморско­го побережья сознавали опасность, грозящую со стороны турок или их вассалов-союзников, берберских корсаров, но считали ее наименьшим злом, или даже полагали, что могут извлечь из нее пользу. Бедняки, угнетенные и бессильные, лишенные средств и возможностей, скованные жесткой политической и институцио­нальной структурой христианского общества, смотрели на му­сульманский мир с надеждой и завистью: там, даже родившись в семье калабрийского рыбака или албанского горца, можно было стать монархом или адмиралом. Некоторые — обделенные при наследовании еретики, затаившие злобу неудачники, мечтатели — даже надеялись, что мусульмане одержат верх над их небла­годарным и несправедливым христианским отечеством. В Ев­ропе каждый, кто проявлял излишнее свободомыслие в вопро­сах религии, оказывался на костре. С другой стороны, жестокие турки, которые сдирали с врагов кожу или сажали их на кол, по­зволяли сколько угодно молиться Богу Авраама обмен на под­чинение и небольшой налог. Мусульманин.

взятый в плен мальтийскими или сан-стефанскими¹ рыцарями

во время набегов христианских корсаров на берега мусуль­манских стран, оказывался на галерах или томился в казематах в Ливорно или Тулоне. Христианин, захваченный во время морс­кого сражения — если он был молод и хорош собой, или пред­приимчив, или имел счастье попасть к благожелательному и влиятельному хозяину, — мог быстро подняться по социальной лестнице, занять государственную должность или даже стать приближенным султана.

Прибрежным жителям, купцам, паломникам, тем, кто сра­жался под знаком креста, постоянно угрожал мусульманский плен. Для вызволения из рабства братьев во Христе были уч­реждены специальные христианские ордена, такие, как три- нитарии и мерцедарии.

Если вымышленная история могла отсылать к приключе­ниям, более удивительным, чем плоды литературной фантазии, случалось и другое: за литературным повествованием

¹Морской орден св. Стефана был создан в 1561 г. с целью борьбы против мусульман.

скрывались подлинные события. Самым известным из рабов стал Мигель де Сервантес, взятый в плен берберскими пиратами в 1575 году во время путешествия из Неаполя в Испанию и в це­пях доставленный в Алжир. Несколько раз он безуспешно пы­тался бежать; наконец, за него был уплачен выкуп ив 1580 году его освободили. Он оставил яркий отчет о своих приключениях в главах 39-41 «Дон Кихота», в рассказе о пленнике (cautivo). Самым необычным в приключениях пленника Мигеля де Сер­вантеса — позднее ему пришлось защищаться от обвинений в сделке с мусульманами: свобода в обмен на переход в ислам — были его отношения с алжирским беем, Хасаном-пашой. Бей не только не наказывал Сервантеса за его попытки побега, но все время, пока тот находился в плену, держал его рядом с собой.

Плен зачастую предшествовал вероотступничеству, но не только: между этими состояниями изначально существовало из­вестное сродство. Четыре столетия молчания отделяют нас от тайны Мигеля и Хасана: что связывало этих двоих, мы уже ни­когда не узнаем. Образованный испанец знал кое-что об ислам­ском мире Андалусии и Северной Африки, но географические рамки познаний Сервантеса были шире. В Испании были знако­мы с османской историей и культурой. Именно они образуют фон пьесы «Прославленный турок» («Е1 otomano famoso»), написан­ной на рубеже XVI и XVII веков Лопе де Вегой и посвященной Осману, основателю правящей в Турции династии.

Друг Сервантеса, алжирский бей, был вероотступником из Далмации; предыдущие правители Алжира, начиная от самого Барбароссы, сардинца Хасана-аги, «Корсиканца» Хасана и за­канчивая калабрийцем Улуджем Али, тоже «стали турками». Многие вероотступники становились командирами флота или ка ’ид, мелкими правителями. В Алжире среди вероотступников наиболее удачливыми оказывались генуэзцы и венецианцы, но там были также калабрийцы, сицилийцы, неаполитанцы, албан­цы, греки, французы и несколько евреев. До сих пор знамениты лигуриец Оста Морато, который в 1637 году стал беем Туниса и основал свою собственную династию Мурадитов, правившую в Тунисе до начала XVIII столетия, и Али «Пиччинино», венециа­нец по происхождению,

который фактически единолично правил Алжиром в 163 8— 1645 годах. И только во второй половине XVIII века вероотступников из стран Средиземноморья становится все меньше; отчасти их заменили новообращенные из числа англичан и фламандцев, ко­торых называли «понентины».

С упадком империи роль вероотступников начала неуклонно снижаться. Но были исключения: к примеру, француз-аристок­рат граф Клод-Александр де Бонневаль. Он родился в 1675 году в большой семье, находился в родстве с писателем Фенелоном и дослужился во французской армии до полковника. В 1706 году он дезертировал и был приговорен французами к смертной каз­ни, но перешел в имперскую армию и получил звание генерал- лейтенанта.

Многие из этих средиземноморских авантюристов заслу­живают краткого рассказа о себе. Орацио Патерно Кастелло, из Катании, из семьи маркиза Сан Джулиано, стал в 1783 году бег­лецом, после того как убил свою жену. Схваченный трипо- лийскими корсарами, он обратился в ислам, принял имя Хамад и стал драгоманом (переводчиком). Он поведал свою историю некоей мисс Тулли, сестре британского консула в Триполи. Дру­гого сицилийского аристократа, князя Джован Луиджи Монкада, схватили тунисцы (которые вполне могли быть в сговоре с капи­таном судна) в июле 1797 года, когда тот плыл из Палермо в Неаполь. Через несколько месяцев он снова обрел свободу, но только после того, как пообещал заплатить значительный вы­куп. Однако стоило князю вернуться на Сицилию, как он отка­зался от своего слова, и последовало долгое судебное разбира­тельство. Тунисский бей обратился в королевский суд, и дело тянулось несколько десятилетий.

Естественно, через некоторое время многие вероотступники - которые подвергались обрезанию, если только им не удава­лось избежать этого ритуала - возвращались в свои родные стра­ны, и после покаяния их снова принимала церковь. Трудно опре­делить, говоря о каждом из них в отдельности, насколько ис­кренним было их обращение и насколько непритворным — воз­вращение к вере предков. Нам известны лишь немногие случаи, остальные же навеки поглотило прошлое.

К концу XVII века пиратские войны, выгодные для влия­тельных групп вероотступников, сформировавшие верхние эше­лоны османского общества и породившие целую систему захвата пленных и рабов с той и с другой стороны, начали постепенно затухать.

Упадок турецкого и североафриканского пиратства привел к тому, что рыцари-иоанниты и рыцари Святого Стефана стали меньше внимания уделять пиратским набегам и вообще морс­кому делу. Сократилось и число независимых христианских пи­ратов Средиземноморья. И первые, и вторые, и третьи были осо­бенно активны в 1580-1610 годах. В то время необходимо было энергично отвечать на каждое нападение мусульман, а кроме того, была необходима рабская сила для галер и строительства береговых укреплений. Тюрьмы по всему Леванту и Магрибу подвергались набегам; самые знаменитые

примеры — нападение на Хамамет в августе 1602 года, когда галеры рыцарей Святого Стефана захватили от четырехсот до семисот человек, и нападение на Аннабу в сентябре, которое дало около тысячи пятисот рабов и было воспето в скучнейшей поэме «Превосходный приступ» («Bona expugnata»), написанной в конце столетия Виченцо Пьяцца. Между 1708 и 1715 годами христианские пираты (например, ливорнские, защищенные па­тентами, выданными великим герцогом Тосканы) совершали на­беги на берега Палестины, создавая проблемы для французской консульской службы, на которую полагался султан для «защи­ты» в этом районе людей с Запада (и которые в силу этого отве­чали за действия всех европейцев). Пиратские корабли часто маскировались под суда, везущие паломников в Святую землю. Члены местных христианских общин оказывались в этих случа­ях козлами отпущения — на них вымещали свой гнев разъярен­ные мусульмане.

Судьбы пленных мусульман в христианских странах были в целом менее счастливыми и менее разнообразными, чем судь­бы пленников-христиан в мусульманских странах. Было очень мало «вероотступников», перешедших из ислама в христианство; причиной могло быть то, что мусульмане оказывались более тверды в своих убеждениях, или то, что на пленных не сильно давили с целью обращения. Последнее влекло за собой прямую невыгоду: раба, ставшего христианином, следовало освободить. То, что немногие случаи обращения приветствовались как вели­кие события, говорит о том, как редко это бывало. Кроме того, было полезно иметь в запасе некоторое количество рабов, что­бы обменивать их на пленных. В 1543 году Папа Павел III учре­дил в Риме Коллегию неофитов, которая опекала обращенных в христианство евреев и мусульман, но опекаемых было немного. Христианские источники, иногда подтверждаемые сведениями с мусульманской стороны, говорят о тайной симпатии, которую испытывали некоторые мусульмане к христианству. Поскольку, однако, в дар ал-ислам отступничество от веры было преступлени­ем, караемым смертной казнью, такие чувства (в случаях, когда они возникали — если возникали) держались в глубокой тайне.

«Жидкий континент», как называли Средиземное море, обес­печивал бесчисленные возможности для мирных встреч

и культурного обмена. То была пограничная территория, а также место торговли и в некотором смысле — область слияния куль­тур. Многие храмы в этом регионе использовались и христиана­ми, и мусульманами. Обе религии встречались здесь: их пути часто пересекались, но не совпадали. Такими перекрестками путей были церковь Успения в Иерусалиме, храм Рождества в Вифлееме, Святого Георгия Лиддского в Палестине, Святой Екатерины на Синае, святилище Марии близ Каира (откуда про­исходил знаменитый бальзам), храм Марии Путеводительницы в Шкодере в Албании и пещера Девы Марии в Лампедузе. И та и другая религия сходились в том, что и христианство и ислам ведут общее происхождение от Авраама, а мусульмане глубоко почитали Деву Марию. Но ни о каком синкретизме всерьез го­ворить не приходится.