Исламская революция и цивилизационно-политический выбор современного Ирана

В XV—XVI вв. в пределах Мусульманско-Афразийской цивилизации сложились три мощные империи: 1) Османская, охватившая Малую Азию, Балканы с Нижним и Средним Подунавьем, Причерноморье с признавшим вассальную зависимость от Высокой Порты Крымским ханством, Ближний Восток и Северную Африку; 2) Сефевидов в Иране, владевших также Азер­байджаном и, некоторое время, Ираком; 3) Великих Монголов, покоривших большую часть Индостана.

Основатель династии Сефевидов ¹шах Исмаил, провозгласивший себя имамом своего времени, намеревался стереть суннизм с лица земли и с неслыханной жестокостью навязывал шиизм своим подданным. Это выз­вало ответные гонения на шиитов в Османской империи. В результате в перв. пол. XVI в. отношения между представителями этих двух ветвей ис­лама резко обострились и достигли невиданного ранее накала. Их борьба с новой силой, особенно в Ираке и Пакистане, возобновилась в послед­нее время.

До конца 1970-х гг. в Иране в условиях конституционной монархии вся полнота власти была практически сосредоточена в руках шаха и его бли­жайшего окружения. Социально-экономическая стратегия развития иранско­

го общества, как уже отмечалось выше, воплотилась в комплексе проведен­ных шахом социальных и экономических реформ, получивших название «белой революции», а позднее «революции шаха и народа». Осуществляя за­думанные преобразования, среди которых главным была аграрная реформа, шах стремился укрепить монархию и свою личную власть.

Монархия стала центральной регулирующей силой в реализации пяти­летних планов экономического и социального развития Ирана.

При наличии многоукладной экономики в стране доминировали ры­ночные отношения. Наблюдалась тенденция объединения банковского и промышленного капитала. Эту иерархию венчал могущественный государ­ственно-капиталистический сектор, который протежировал крупному час­тному национальному капиталу и прилагал значительные усилия для прив­лечения иностранных инвесторов к созданию производств со смешанным капиталом.

Ведущими и наиболее влиятельными монополистами Ирана стали шах, его семья, окружение, члены правительства и около 300 семей иранской буржуазии ^[221][222]. Как писал известный иранский публицист Амир Тахири, к 1976 г. монополисты во главе с шахом «превратились в гигантскую машину, став наибольшими в стране работодателями. Они смогли сформировать се­дьмой по объему бюджет в мире и непосредственно принимали участие во всех аспектах жизни страны, руководили банками, промышленностью, экс­портно-импортными организациями, горными разработками, нефтепро­мыслами и т. п.» ^[223].

Проповедуя концепцию «экономической демократии» и «демократи­ческой экономики», в соответствии с которой государство должно обеспе­чивать руководство и «новый порядок», монарх заботился прежде всего о крупной и средней буржуазии, способной поддерживать функционирование современных фабричных предприятий, фактически оставляя без внимания мелкую буржуазию и мелкотоварное производство ^[224].

даже им акций последних. Предполагалось, что «вместо классовой борьбы, забастовок, паралича производственной деятельности... это создаст условия для здорового и результативного производства в обстановке взаимопонима­ния и сотрудничества» ¹.

Стремление правящей верхушки синтезировать светскую монархию с рыночным либерализмом без учета степени готовности общества к происхо­дившим изменениям и последствия ухудшения материального положения широких масс привели, в конечном итоге, не только к отторжению основ­ной части населения от политики власти, но и к активизации его противо­действия разрушению традиционных культурно-исторических устоев.

Иранская революция 1978—1979 гг. была реакцией на политику шаха, проводившего с начала 1970-х гг. ускоренную модернизацию по западному образцу, которой способствовал огромный приток нефтедолларов, получен­ных в результате значительного увеличения цен на нефть на мировом рынке. И хотя в области экономики и образования Иран добился успехов, «белая революция» шаха захлебнулась, поскольку она проходила в условиях «край­ней неравномерности» и «диспропорциональности» всего экономического развития ^[225][226].

В то время как на одном полюсе происходило невиданное обогащение меньшинства — шаха, его родных, технократов, коммерсантов-«нуворишей» и дельцов-спекулянтов, на другом инфляция росла в несколько раз быстрее, чем доходы большинства (в особенности городского неимущего населения), подскочили цены на жилье, продукты первой необходимости и т. д. Навязы­вание модели американского образа жизни, западной массовой культуры, разрушение традиционного уклада жизни вызвали протест и враждебность к источнику этой политики — монархии, спровоцировав в 1978 г. мощный со­циальный взрыв, возглавленный шиитским духовенством.

Быстрота, с которой шиитское духовенство захватило лидерство в рево­люции, объясняется рядом причин, главной среди которых было то, что к 1978 г. в Иране образовался политический вакуум. Политические партии, за исключением прошахской партии «Растахиз» («Возрождение») были распу­шены, буржуазные группировки из числа приверженцев оппозиции — рас­сеяны. Среди демократических сил не было связи и единства: их лидеры и прогрессивные деятели находились в тюрьмах или в изгнании. В создавших­ся условиях только шиитское духовенство, имевшее такие традиционно прочные религиозно-политические институты и центры, как мечети, медре­се, исламские семинары, которые проходили в домах наиболее авторитет­ных муджтахедов — было ведущей оппозиционной и легальной силой, су­мевшей возглавить антишахское движение, сплотить вокруг себя массы и обеспечить победу революции.

Иранская революция 1978—1979 гг. показала, что шиитское духовенство владело хорошо налаженной, довольно крепкой организационной структу­рой, которая постоянно развивалась параллельно государственным, полити­

ческим и правовым органам власти. При авторитарном шахском режиме центры исповедования шиитского культа неизбежно должны были стать очагами религиозной и политической жизни Ирана, что и происходило в 1970-х гг. Например, деятельность муджтахедов и мулл в городе Кум достиг­ла такого размаха, что шах дал приказ своим войскам войти в город и произ­вести аресты среди духовенства. Эти действия, как показали дальнейшие со­бытия, «сдетонировали» антишахские выступления по всей стране.

Успех революции и выдвижение на первый план духовенства объясняет­ся еще и тем, что оно, кроме имеющихся у него религиозных институтов, су­мело в кратчайшие сроки создать свои центры на местах: революционные комитеты, революционные трибуналы, Корпус стражей исламской рево­люции, Исламский революционный совет. В их состав входили аятоллы, муджтахеды, молодые муллы и студенты медресе. Так был реализован скры­тый социально-политический потенциал духовной иерархии.

Одним из главных факторов успеха революции стала выдающаяся роль ее лидера — рахбара (вождя) аятоллы Рухолла Хомейни (1902—1989). Лич­ные качества Хомейни — скромность, аскетический образ жизни, замкну­тость, стремление к уединению для молитв и размышлений о значении ислама в жизни мусульман, отказ от всякого компромисса с «тираном» ша­хом — создали определенный имидж будущему имаму и обеспечили его по­пулярность в широких народных массах. Хомейни проявил себя твердым, последовательным и прозорливым политиком. Более десяти лет он вел неутомимую пропагандистскую борьбу против шаха и политики вестерниза­ции, разоблачал тайные соглашения шаха с Израилем, а также выступал против огромных затрат правительства на вооружение ^l.

В то же время неконфессионное крыло антимонархического движения было чрезвычайно неоднородным и разрозненным. Из тюрем выходили непримиримые коммунисты из партии Туде, которые вливались в револю­ционное движение и создавали свои ячейки. Другие левые группировки (Организация партизан-федаев и Организация моджахедов), пропаганди­руя свои заслуги в вооруженной борьбе против шахского режима и напо­миная народу о жестокой расправе с ними шахской службы безопасности САВАК, привлекли к себе многих молодых людей. Но все они оказались временными, если не ситуативными союзниками, которых объединяла за­дача борьбы против существующего режима, а не движение к общей цели. Не лучше обстояли дела и у групп либерально настроенной оппозиции, стремящихся остановить развитие событий на фазе демократической рево­люции, поскольку их программы представляли расширенный вариант вес- тернизационных реформ правящей верхушки и ввиду этого не могли быть восприняты массами.

Только шиитское духовенство представляло в создавшихся условиях сплоченную силу, способную контролировать развитие событий по всей стране и предложить основанную на исламских ценностях, а потому бес­спорную, идеологическую, политическую и культурную альтернативу кон­

цепции «белой революции», определив задачи, способные консолидировать мусульманское общество на конфессионной, а не на классовой основе.

13 января 1979 г. при огромном стечении народа в Тегеранском универ­ситете было зачитано послание имама Хомейни, в котором, в частности, го­ворилось: «В силу шариатского права и на основании вотума доверия, дан­ного мне большинством иранского народа, для осуществления исламских целей временно назначается Совет исламской революции, которая состоит из компетентных, преданных мусульманских деятелей, заслуживающих до­верия...» ¹

Шах оставил страну, а Хомейни возглавил контроль практически над всеми верховными органами новой исполнительной власти — временным правительством Базаргана, Советом Исламской революции и Комитетом Исламской революции, на которые была положена задача создания нового политического порядка. Следующим шагом Хомейни в деле стабилизации послереволюционной ситуации и укрепления режима личной власти стало создание 24 февраля 1979 г. из ортодоксальных мусульман-шиитов Корпуса стражей исламской революции, призванного действовать в случаях, когда местные революционные комитеты проявляли признаки непокорности, ли­бо обозначивалась угроза со стороны старых и новообразованных светских партий, или наметились бы тенденции трансформации прохомейнистской «Партии исламской революции» в оппозицию верховному иерарху.

Эти шаги, однако, не означали оформления теократической тирании. Еще в 1978 г. Хомейни избрал тактику диалога с выдающимися деятелями светской оппозиции, которой продолжал придерживаться и после победы революции.

Заигрывая с оппозиционной интеллигенцией — либералами «Нацио­нального фронта», «Движения за освобождение Ирана» и их лидерами Ка­римом Санджаби и Мехди Базарганом, Хомейни утверждал, что предложен­ная им концепция власти является вынужденной мерой, имеющей целью оградить прогрессивную интеллигенцию, «честных политиков» и духовен­ство от посягательств со стороны монархистов ^[227][228]. Однако шиитское духо­венство, опираясь на радикальные исламистские молодежные организации и используя свое влияние в ревкомах и в отрядах «Стражей революции» (пасдари), путем преследований постепенно нейтрализовало движение бур­жуазных либералов и левых. Под контроль Совета исламской революции были поставлены все органы исполнительной власти, политические партии и общественные организации ^[229].

Доминирующую роль духовенства в событиях конца 1970-х — начала 1980-х гг. не в последнюю очередь следует объяснять и тем, что в ходе рево­люции оно имело довольно четкую программу, основанную на разработан­ной Хомейни теоретической модели мусульманского правления. В соответ-

ствии с его концепцией, идеалом государственного устройства шиитской общины должна стать теократическая мусульманская республика, в которой светская и религиозная власть были бы неделимы, а управление осуществля­лось бы доверенными лицами имама. Хомейни добился созыва Совета эк­спертов для обсуждения проекта конституции, в который вошли улемы из числа его приверженцев. Текст новой конституции (несмотря на противо­действие некоторых духовных лидеров претензиям Хомейни занять «место на вершине пирамиды власти»)¹был вынесен на всенародное обсуждение и 3 декабря 1979 г. референдум большинством голосов утвердил ее.

В отличие от первой иранской конституции, в основу новой конститу­ции были заложены нормы теократического способа правления и образова­ния Исламской Республики Иран (ИРИ). Ее преамбула пронизана идеей «об особой миссии Хомейни в революции» ^[230][231]. Политика Исламской респуб­лики была провозглашена прерогативой руководства шиитской общины, доминирующего над всеми органами власти: исполнительной, законода­тельной и судебной. Согласно принятой конституции, меджлис находится под контролем Наблюдательного совета, в состав которого входят служители культа. В его компетенции оказалось экспертное рассмотрение принятых меджлисом решений относительно их соответствия законам ислама и ша­риата. В конституции ИРИ провозглашается приоритет «божественного за­кона» над всеми гражданскими законами и законодательным органом — меджлисом. Органы исполнительной власти в своей деятельности также должны исходить из принципов ислама. Относительно самостоятельными признавались полномочия судебной власти, хотя и она должна руководство­ваться законами ислама и шариата ^[232].

В статьях главы XI конституции декларируется защита обездоленных, непримиримость к неоколониалистским домогательствам империалисти­ческих государств относительно Ирана, провозглашается задача «полного искоренения колониализма» и определяется главный враг Ирана — США. Здесь же провозглашен курс на «единение и союз исламских народов... для достижения сплоченности исламского мира». Специфически мусульман­скими в данной конституции являются статьи, посвященные Корпусу стражей исламской революции, цель которого — «сохранение завоеваний исламской революции»^[233]. Главными идеологами ИРИ изначально, кроме Хомейни, были его ближайшие сподвижники — аятоллы Монтазери, Мо- таххари, Бехешти, Мешкини, Гиляни, ходжатоль-ислам Хашеми-Рафсан­джани и др. ⁵.

Современная шиитская доктрина предполагает не только альтернативу Западу в области идеологии и демократии, но и определяет в соответствии с духом ислама принципы внутригосударственной стратегии: доминирование идеи «социальной справедливости», заботу об обездоленных, независимый

«исламский путь» развития страны. Шиитское духовенство признало идео­логию шахского Ирана проникнутой «западной бездуховностью», подры­вающей устои мусульманского единства и определило задачи борьбы против любых ее проявлений ^l.

С целью закрепления контроля шиитской властной верхушки и лично ее духовного лидера над властными структурами государства Хомейни ввел так называемый институт валаята, живого Верховного факиха, имея в виду самого себя как наиболее благочестивого, «наимудрейшего, наисправедли­вейшего» духовного авторитета и знатока исламских законов, который сумел выгнать шаха и избавить страну от засилия Америки ^[234][235]. Как Верховный фа- ких, Хомейни был наделен чрезвычайными полномочиями, играя роль над­классового арбитра не только в делах религии, но и во всех сферах государ­ственной власти. Как верховный «праведный» судья он решал все противо­речивые вопросы в области ислама и норм шариата, а при столкновениях политических лидеров и группировок его слово было решающим ^[236].

Осуществление концепции «валаяте факих», означавшее на практике прямое вмешательство духовенства в управление государством, заострило расхождения между самими шиитскими лидерами ^[237]. Конфронтация проис­ходила, в основном, между двумя главными течениями: приверженцами «хо- мейнистской» линии — твердыми исламистами (мактаби) и представителя­ми ходжатие, полагавшими, что иранская революция является «предвестни­ком революции скрытого имама Махди», а политика нового режима ИРИ означает подготовку к приходу Махди ^[238].

Члены мактаби образовали высшее звено приверженцев Хомейни и в 1980-х гг. занимали руководящие должности в меджлисе, правительстве, су­де, администрации и государственных учреждениях. Выступая от лица има­ма, они претворяли в жизнь распоряжения Хомейни. Иногда наиболее авто­ритетные и влиятельные деятели этой группировки, как, например, предсе­датель меджлиса Хашеми-Рафсанджани, хотя и очень осторожно, выступали за проведение Ираном более гибкого внутриполитического курса с целью расширения социальной базы правящего режима. Но при этом мактабиты проповедовали несовместимость ислама и христианства, а потому исключа­ли возможность диалога между Мусульманским Востоком и Западом — в первую очередь, в области религии. Все это способствовало идейному обос­нованию Хомейни и его последователями антивестернизма как одного из важнейших устоев политики государства ^[239].

В отличие от мактаби, ходжатие не называют революцию 1978—1979 гт. «революцией Махди» и признают необходимость сотрудничества со свет-

скими политическими и общественными деятелями. В сфере экономики мактаби выступают за исламские истоки хозяйствования и ориентацию на развитие государственного сектора, то ходжатие призывают к свертыванию государственно-монополистического регулирования, противостоят аграр­ной реформе, перераспределению и конфискации земель, огосударствлению промышленности и торговли, отстаивают политику свободного рынка и свободной конкуренции *. Но общим у них остается главное: стремление сохранить существующий режим теократии в рамках Исламской Респуб­лики Иран. Как и мактаби, члены ходжатие трактуют шиитский ислам как революционную идеологию, способную поднять на борьбу «обездоленное большинство» мусульман против угнетателей, ратуют за правовую систему, основанную на Коране и шариате. Они одинаково рьяные противники влияния Запада.

Мактаби со своими лозунгами «защиты обездоленных», «смерть Аме­рике», «Не Запад, не Восток, только ислам» сплотили вокруг себя радикалов из городских низов. Что касается ходжатие, то их опорой стала интеллиген­ция, часть госслужащих, а также мелкая торговая буржуазия. Программа деятельности ходжатие вызвала симпатии высшего духовенства Кума, Мешхеда, Исфахана, Шираза, в частности влиятельного айятоллы Ша- риатмадари.

Используя отряды Стражей исламской революции, Хомейни прибег к расправе с наиболее непокорными служителями культа, что было беспреце­дентно для шиизма, поскольку, согласно догматике, духовные лица не могут быть лишены звания и сана без коллективного согласия шиитской верхуш­ки. Таким образом Хомейни нарушил положения о неприкосновенности высшего духовенства, более не считая его представителей «компетентными и неприкосновенными» ^[240][241].

Под давлением боевиков из отрядов Корпуса стражей исламской рево­люции, направленных Хомейни в г. Кум, которые арестовали аятолл и бро­сили в тюрьму оппозиционных мулл, кумское духовенство было вынуждено признать «некомпетентность» Шариатмадари как религиозно-юридического авторитета^[242]. Подобным же образом непокоренные аятоллы Мешхеда и Ши­раза были отстранены от проповедей, а некоторые из них сосланы в отда­ленные провинции. Все это происходило при молчаливом неодобрении дру­гих аятолл, но не воспрепятствовало имаму Хомейни направить свой гнев на группировку ходжатие. Под давлением упомянутых событий 23 июля 1983 г. ходжатие объявила о приостановлении своей деятельности, но не о саморос- пуске.

Эволюция государственной системы и политической жизни Ирана пос­ле Хомейни была связана с деятельностью созданных еще во времена рахба- ра фракций. Безусловно, наличие разных фракций в общественно-полити­ческой жизни лишает любую из них монополии на принятие политических

решений, не позволяет ни одной из них целиком захватить инициативу в свои руки, в ущерб интересам других.

Вызревание многопартийности в сфере политической жизни Ислам­ской Республики Иран, ставшей на сегодняшний день реальностью, шло пу­тем дифференциации первоначального шиитского монолита на составляю­щие в соответствии с фракционным признаком, в рамках которого форми­ровались политические, экономические, идеологические и культурные программы разных социальных сил страны. На протяжении почти 15 лет фракции были базовой индикативной единицей иранского политического пространства, вбирая в себя идеологические течения и политические нап­равления, носителей власти и общественные формирования, политических деятелей и социальные группы.

По признаку фракционной принадлежности, по отношению к которой другие общественные образования были вторичными, электорат определял­ся в вопросах выборов в меджлис, формировал свое отношение к исполни­тельным органам, корректировал свои взгляды и политические вкусы. В плоскости общественного бытия страны именно фракции превратились в определяющие центры политического влияния на массы, в источник раз­нообразия политических мыслей, принципов и подходов к задачам нацио­нального развития, в школу демократического сосуществования разных ак­теров политической игры, в почву, давшую жизнь современным росткам многопартийности.

Хотелось бы обратить внимание на отношение к проблеме фракциониз­ма аятоллы Хомейни. Лидер Революции в своем ответе на вопрос об упомя­нутой проблеме пишет: «Книги ведущих мусульманских богословов полны расхождений по вопросам государственного режима, культуры, политики, экономики и религии. Они расходятся даже по таким вопросам, по которым нужно было бы иметь единую мысль (иджма). Более того, даже по тем воп­росам, где единомыслие необходимо однозначно, мы подчас слышим про­тиворечивые слова, например, в расхождениях ахбаритов и усилитов. Рань­ше эти проблемы не выходили за рамки академических исследований... Бла­годаря исламской революции высказывания богословов и религиозных ав­торитетов присутствуют сегодня в телевизионных и радиопередачах, на страницах газет. И вполне очевидно, что если между индивидуумами и фракциями существует различие во взглядах, то оно имеет под собой чисто политическую подоснову, хотя временами и имеет видимость богословской проблемы, и, поскольку все они едины в основах, я по этой причине поддер­живаю их всех. Они готовы к самопожертвованию во имя ислама и Корана, их сердца горячо бьются во имя страны и народа, и каждый из них ставит своей целью и имеет твердою убежденностью благо ислама и помощь мусу­льманам. Большинство как тех, так и других желает, чтобы их страна была независимой. И те и другие желают, чтобы в ней были благородные труже­ники, крестьяне, служащие, торговцы — праведные и религиозные, перед которыми открывались бы горизонты чистой и мирной жизни. И те, и дру­гие желают устранить коррупцию и преступность из структур власти. И те, и другие желают, чтобы экономика Ирана стала чистой исламской экономи­кой, будучи примером для мирового рынка. Как те, так и другие желают,

чтобы в сфере науки и искусства создалась такая обстановка, которая прив­лекала бы к Ирану массы студентов и исследователей. И те и другие желают, чтобы ислам стал великой мировой силой. В чем же тогда, собственно, рас­хождение? А расхождение в том, что и те и другие выражают собственную мысль и делают свою точку зрения доступной всем» ¹.

Как видим, духовный лидер Иранской революции не только не возра­жал, но и относился с уважением к разнообразию мыслей и позиций пред­ставителей разных фракций. Фрагментация политической сферы Ирана на фракционной основе в 1980-х гг., как и дальнейшее развитие демократичес­ких основ иранского общества в следующем десятилетии, убедительно дока­зали не только совместимость, но и органическую взаимодополняемость теократической формы режима с демократическим (в понимании демокра­тии мусульманскими массами) содержанием.

Заметное возрастание тенденций к демократизации внутриполитичес­кой жизни Ирана ассоциируется с периодом избрания на высшую государ­ственную должность Мохаммада Хатами в 1997 г. Его курс на демократиза­цию иранского общества, в т. ч. путем создания партий и политических ор­ганизаций, расширение свободы прессы, был поддержан не только прави­тельством, но, частично, и меджлисом. Особую активность обнаружили приверженцы Хатами, создав пропрезидентские партии и группировки. Муниципальные выборы, которые прошли в октябре 1999 г. в обстановке острого противостояния, укрепили позиции Хатами и показали позитив­ность использования партийного строительства для завоевания власти на всех уровнях.

Победа «реформистов» на выборах 2000 г. в высшие законодательные органы усилила демократические потенции, заложенные в структуре Ирана как в структуре республиканской. Однако рассматривать укрепление пози­ций реформаторских кругов как обнадеживающую перспективу продвиже­ния страны к западным демократическим стандартам было бы явным преу­величением. К этому не были готовы ни сами реформаторы, ни иранское общество в целом.

Реакцией на относительную либерализацию, как и на вызванный втор­жением США и их союзников в Афганистан (осень 2001 г.) и Ирак (весна 2003 г.) рост антизападнических настроений, стала неожиданная для многих победа на президентских выборах летом 2005 г. радикального исламистского консерватора Махмуда Ахмадинежада. Но, несмотря на этот реванш фунда­менталистов, можно считать, что Иран войдет в историю как первое в мусуль­манском мире государство, построившее «исламское правовое общество», не являющееся порождением западного либерализма, но приближающееся к нему намного больше, чем некоторые светские режимы стран Ближнего и Среднего Востока.