Информациональная экономика наиболее развитых стран Дальнего Востока

Среди стран «большой семерки» (к которым в политическом отношении примыкает и Россия) ведущая роль государства в становлении националь­ной информациональной экономики^[110] наиболее ярко видна на примере Япо­нии.

Следует подчеркнуть, что для такого типа государств экономический прогресс сам по себе не был целью. Он рассматривался, прежде всего, как средство преодоления бедности, которая стала следствием Второй мировой войны и последующих конфликтов (Корейская война), утверждения собст­венной национально-государственной самоидентичности (Япония и др.) и

отрыва от своей коммунистической (Южная Корея по отношению к КНДР, Тайвань и Гонконг — относительно материкового Китая) или другой (поли­этничный, многоконфессиональный Сингапур и малайско-мусульманская Малайзия) альтернативы^[112]. Реализация соответствующих устремлений и осу­ществлялась благодаря повышению экономической конкурентоспособности и улучшения социально-экономической ситуации в стране, при неуклонном росте уровня жизни ее граждан.

Тем не менее, в Японии становление государства развития имеет значи­тельно более глубокие исторические корни, чем в других странах Далекого Востока и Юго-Восточной Азии. Механизмы и факторы продуктивного воз­действия японского государства на процессы модернизации и ускоренного развития хорошо исследованы относительно как второй половины XIX — начала XX в. —- Е. Норманом^[113], так и второй половины XX в. — Ч. Джонсо­ном^[114]. Так же, в частности, Т. Форстером изучено, как в последней четверти XX в. Япония под стратегическим руководством государства стала мировым лидером в информационно-технологических областях^[115].

Японские мультинациональные фирмы постоянно и мощно поддержи­вались и поддерживаются правительством, держа основные финансовые и технологические активы у себя дома. Это касается как щедрого инвестиро­вания научно-технических исследований и наиболее передовых секторов экономики, так и политики протекционизма и закрытости своего финансо­вого рынка. Вместе с тем японское правительство последовательно лоббиру­ет интересы национальных компаний в мировом масштабе, в частности по отношению к США и ЕС. Следствием этого стало то, что в 1989 — 1991 гг. прямые инвестиции Японии в экономику США составили 46 % общего объ­ема японских иностранных инвестиций, а в Европейский Союз — 23 %. В то же время прямые инвестиции США и ЕС в японскую экономику составляли лишь 1 % общего объема их прямых инвестиций за границей^[116].

Японское государство, начиная с революции Мэйдзи (1868 г.), было движущей силой авторитарной модернизации страны. Но действовало оно через посредничество и с помощью клановых деловых групп (дзайбацу), от­дельные из которых (как, например, Мицуи) происходят, как о том шла речь выше, от имевших защиту и поддержку со стороны своих князей торговых домов Средневековья. Главным, что вызвало государственную заботу о тех­нологическом развитии и модернизации промышленности в период между 1868 г. и 1945 г. (подобно тому, как то было в петровской России — СССР) было стремление достичь военного могущества и превратить Японию в геге­мона Азиатско-Тохоокеанского регона.

В Японии, а позднее и в Китае, как констатирует Ю.Н. Пахомов, основу реформаторской модели составляли принципы кейнсианства, использован­ные в 30-х гг. прошлого столетия Ф. Рузвельтом для преодоления кризиса и выхода из длительной экономической депрессии. В обеих этих восточноази­атских странах с успехом вводились элементы рузвельтовского Нового кур­са, такие, как твердый контроль финансовых рынков и банков; увеличение государственного спроса и восстановление платежеспособного спроса насе­ления; регулирование цен, в том числе в направлении их паритетности в со­отношении сельскохозяйственной и промышленной продукции; создание инвестиционных банков для стратегических капитальных вложений с необ­ходимыми для их деятельности льготами; активное и гибкое использование (в качестве инструментария оживления и роста) бюджетного дефицита, ин­фляции, адресной и контролируемой эмиссии; создание и реализация под контролем государства больших инвестиционных проектов; недопущение опасного для страны расслоения на сверхбогатых и предельно бедных^[119].

Правительство Японии играло и играет решающую роль в целевом на­правлении экономического развития. Оно, используя мощные финасовые и налоговые рычаги, оказывает поддержку важнейшим, с точки зрения экс­пертов, программам и областям. Главным его учреждением было и остается уже упоминавшееся МИТИ, которое определяет перспективные направле­ния развития экономики и мероприятия экономической политики, необхо­

димые для продвижения на этом пути.

Японское стратегическое планирование и централизованная сетевая структура японского бизнеса — две стороны одной экономической системы, присущей Стране восходящего солнца. Японские корпорации сильно зави­сят от банковских займов. Кредит направляется банкам каждой главной де­ловой сети Центральным банком Японии по инструкциям, исходящим от Министерства финансов при согласовании с МИТИ. Решающее слово в этом деле принадлежит Министерству финансов, которое и несет ответст­венность за принятые решения, тогда как МИТИ выполняет функции стра­тегического планирования. Последнее, в частности, в 1980-х гг. разрабаты­вало и содействовало внедрению протекционистских мероприятий, направ­ленных на защиту определенных областей производства от внешней конку­ренции до того времени, пока те достаточно не окрепнут^[120]. Ослабление про­текционизма и сдвиг в сторону внешнеэкономической либерализации под давлением со стороны США и контролируемых ими международных финан­совых учреждений для Японии опасен. Именно оно стало одной из главных причин валютно-финансового кризиса 1997—1998 гг.^[121]

Японское общество быстро сделало соответствующие выводы. Было сделано все возможное для развития в стране информационно-коммуника­ционного бизнеса, поскольку по убеждению японских экспертов и полити­ков, именно мощная информационно-комуникационная инфраструктура должна была вывести страну из экономической депрессии. С 1999 г. при ре­шающей роли государственной поддержки развитие информационного об­щества в этой стране получило «второе дыхание», а фраза «революция в сфе­ре информационных технологий» стала чуть ли не мантрой в устах высших представителей власти. В условиях, когда США захватили лидерство в ин­формационной сфере, премьер-министр Йоширо Море инициировал созда­ние правительственной структуры по поддержке дальнейшей ускоренной информатизации экономики и общества в целом.

Этим Советом был принят пятилетний план развития в стране инфор­мационной инфраструктуры. Его главными целями в области информаци­онных технологий Японии были определены: 1) установление высокоскоро­стной сетевой инфраструктуры; 2) содействие электронной коммерции; 3) реализация проекта «Электронное правительство» — системы электрон­ной связи, в соответствии с которым в 2003 г. было завершено создание еди­ной для всей страны (до уровня каждой префектуры и муниципалитета) эле­ктронной инфраструктуры обмена конфеденциальной информацией с цент­

ральным правительством; 4) поддержание высококвалифицированного пер­сонала.

Также разработана и воплощается в жизнь программа комплексного раз­вития всех 47 префектур Японии. В 1998 г. был принят рассчитанный до 2007 г. комплексный план развития информационно-коммуникационного сектора о. Хоккайдо. В префектуре Гифу в 1999 г. была разработана концеп­ция ее развития как «передового информационного центра» и начала реали­зовываться комплексная программа «преобразование местных сообществ в информационно ориентированное общество». А в префектуре Окинава раз­работана и воплощается в жизнь концепция «мультимедийного острова», на котором предполагается интенсивное развитие информационно-телекому- никационной индустрии при участии 3 местных центров поддержки иссле­дований в области информации и телекоммуникаций.

Уже сегодня при поддержке местных властей в стране организованно 5 «информационных долин» или комплексов, в пределах которых обеспечива­ется быстрая связь между разработчиками, производителями и потребителя­ми информационных услуг. Это Долина Саппоро (созданная еще в 1976 г. на базе инженерного факультета университета Хоккайдо группой инженеров- компьютерщиков при участии местных предпринимателей), Диджитал Дай- ме-2000, Форест Элле, Долина Син-Осака и Битовая Долина (г.

Экономической жизни стран Восточной Азии, в частности Японии и Южной Кореи, присуща разветвленная сетевая структура, завязанная на боль­шие корпорации, и подконтрольная, большей частью опосредованно, через финансовые операции и выдачу лицензий, правительственным структурам^[122]. Также Японии присуще наличие деловых групп, организованных вокруг се­тей фирм с взаимным участием в собственности — так называемая система кабушики мочиаи. Эти сети в тенденции более приближаются к горизонталь­ной или вертикальной схеме функционирования.

В первом случае имеем дело с многопрофильными связями крупных фирм, которые большей частью являются потомками гигантских индустри­ально-торговых конгломератов десятилетий, предшествовавших Второй ми­ровой войне. Они были распущены американской оккупационной админис­трацией, но их формально разъединенные части сохранили теснейшие свя­зи. Так сложились три наибольшие, связанные своим происхождением с до­военными временами, сети Мицуи, Мицубиси и Сумитомо. В послевоенные десятилетия вокруг больших банков были сформированы новые горизон­тальные сети соответствующего образца, наиболее значительные среди ко­торых — Фуиоб Дао-Ичи Кангин и Санва.

Во втором случае сетевые связи строятся вокруг большой специализиро­ванной индустриальной корпорации, на которую завязаны сотни, даже ты­сячи поставщиков и ее филиалы. Таковыми являются всемирно известные гиганты Тойота Ниссан, Мацушита, Тошиба, Токаи Бенк и Промышленный

банк Японии. Вместе перечисленные деловые сети контролируют ядро японской экономики, являя собой плотную сеть взаимных обязательств, финансовой взаимозависимости, рыночных соглашений, обмена персона­лом и информацией^[123].

Подобно Японии, с ориентацией на ее пример, ускоренное экономичес­кое развитие и информатизация в поел. четв. XX в. происходила на Тайване и в Южной Корее. Они были захвачены Японией (соответственно в 1895 г. и 1910 г.) и пребывали под ее властью до 1945 г., а после этого продолжитель­ное время находились (а в определенной мере находятся и сейчас) под пат­ронатом США, имея при этом теснейшие экономические связи с Японией.

История экономического развития Южной Кореи существенно отлича­лась от развития Японии хронологическими рамками и многими другими обстоятельствами. До военного переворота Кип Чжон Хи 1961 г. Южная Ко­рея была глубоко коррумпированной и полностью зависимой от США стра­ной, вовсе не демонстрировавшей тенденций к ускоренному развитию, тем более к прыжку в новейшие электронно-информационные сферы производ­ства. Прорыв состоялся лишь в 60-х гг. прошлого столетия, когда по иници­ативе и под руководством государства была проведена индустриализация и южнокорейские товары начали выходить на мировой рынок, закрепившись на нем в следующем десятилетии. Сегодня Южная Корея занимает весомое место в экономическом развитии не только Дальнего Востока, но и мира в целом^[124].

Тем не менее, становление современной высокоразвитой южнокорейс­кой экономики было во многом подобно случаю с Японией. Это, в частнос­ти, видно по соответствию роли и места государства в деле подъема образо­ванных по клановому принципу больших корпораций, связанных густыми сетями со средними и мелкими фирмами. Как отмечают исследователи, в Южной Корее продуктивное взаимодействие между правительственной по­литикой и предпринимательскими структурами является еще более интен­сивным, чем в Японии. Правительство Кип Чжон Хи стремилось создать эк­вивалент больших японских клановых корпораций, но поскольку историче­ских предпосылок для их становления на полуострове было значительно мень­

ше, чем в Стране восходящего солнца, причем государство действовало ак­тивно и решительно, порой даже принудительно. Поэтому большие деловые объединения Южной Кореи, созданные на клановых началах (так называе­мые чеболи), утверждались как еще более зависимые от правительства, цент­рализованные и авторитарные структуры, чем японские дзайбацу^[125].

Южнокорейский Совет экономического планирования, интеллектуаль­но-организационные центр деловой жизни страны, разрабатывал пятилет­ние экономические планы и контролировал их выполнение, внося в них в зависимости от изменений обстоятельств определенные коррективы и уточ­нения. Через правительственный контроль банковской системы и выдачи импортно-экспортных лицензий государство принуждало корейские фирмы к концентрации в рамках больших конгломератов. Правительственные при­вилегии предоставлялись большой центральной фирме чебола (которая при­надлежала определенной семье), что сплачивало вокруг нее другие, подчи­ненные ей, фирмы. Жесткая финансовая зависимость чеболов от государства и его цертрализованих финансовых структур сохранялась до 80-х гг. прош­лого столетия. Таким образом можно утверждать, что военно-государствен­ное происхождение чеболов определило централизованную и авторитарную природу южнокорейских деловых сетей.

Чеболи являются намного более иерархическими, чем японские дзайба- цу, по образцу которых они создавались. Их главная особенность заключает­ся в том, что все фирмы в сети контролируются центральной холдинговой компанией, которая принадлежит отдельному бизнесмену и его семье^[126]. Цен­тральная холдинговая компания поддерживается правительственными бан­ками и торговыми компаниями, контролирующимися правительством. Се­мья-учредительница осуществляет жесткий контроль путем назначения на высшие руководящие должности во всех фирмах чебола своих членов, род­ственников и близких друзей. Поэтому, сравнительно с Японией, средний и малый бизнес здесь более подчинен центральным структурам сети и играет заведомо второстепенную роль. Четыре южнокорейские чеболи (Хундаи, Самсунг, Луки Голд Стар и Девоо) входят в число наибольших экономичес­ких конгломератов мира. В 1985 г. они вырабатывали 45 % всего южноко­рейского ВВП^[127].

Между тем, как отмечает Ю.Н. Пахомов, в середине 1990-х гг. Южная Корея, как и Япония, и многие другие страны Восточной и Юго-Восточной Азии, которые раньше демонстрировали чрезвычайно высокие темпы разви­тия, под давлением США подверглись либеральному соблазну монетаризма

и экономической открытости. Для реорганизации на более либеральных принципах южнокорейских финансово-промышленных групп, которые до того неизменно поддерживались государством, МВФ даже вьщелил Южной Корее значительный кредит. Но для существования в новых условиях чебо- ли оказались недостаточно подготовленными.

Результаты эксперимента не заставили себя долго ждать: в 1997—1998 гг. Юго-Восточная Азия, Тайвань, Южная Корея и Япония оказались ввергну­тыми в острейший финансовый кризис, охвативший затем Россию и многие другие страны. До того отрегулированные, сбалансированные и высокоэффек­тивные экономики Японии, Южной Кореи и Тайваня, как и ряда стран Юго-Восточной Азии (таких как Сингапур, Малайзия, Таиланд и пр.), начали давать сбои. Этот кризис нанес наибольший ущерб именно тем странам, ко­торые более всего либерализировали свои финансовые рынки, тогда как Ки­тай и Индия, которые избежали неолибералистского соблазна, от него почти не пострадали и смогли сохранить стабильность своих валют^[128]. Стало очевид­ным, что в обществах, которые тысячи лет жили в регламентированной тра­дициями патерналистской системе, внедрить либерально-монетаристские принципы без тяжелых экономических и социальных потерь невозможно.

Становлению информационального общества в Японии и Южной Ко­рее отвечало формирование огромных мегаполисов (городских агломера­ций) вокруг Токио, Осаки и Сеула. Их население в 1992 г. составляло соот­ветственно 25 772, 10 536 и 11 589 тыс. жителей с прознозом их увеличения в 2010 г. приблизительно до 30,11 и 15 млн.^[129] Как в США (Нью-Йорк, Лос-Ан­желес), а потом и в материковом Китае (Шанхай, Пекин), Индии (Мумбаи, более известном как Бомбей, Калькутта) или Латинский Америке (Мехико, Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес) формирование и бурное раз­витие мегаполисов стало в Японии и Южной Корее признаком системных трансформаций экономической и всей социокультурной системы эпохи гло­бализации.

В последней трети XX в. прорыв в сторону информационального общес­тва осуществил и Тайвань, который, вопреки своему чрезвычайно сложному международному положению^[130], был в состоянии развить наукоемкое промы­шленное производство^[131]. Правительственное планирование и целенаправ­ленная государственная политика стали решающими факторами экономи­

ческого развития Тайваня, вопреки традиционно недоверчивому отноше­нию китайских семейных фирм к вмешательству чиновников в их дела^[132]. В последней трети прошлого столетия Тайвань имел наибольший сектор госу­дарственных предприятий в капиталистическом блоке государств Азиатс­ко-Тихоокеанского региона. Он составлял 25 % ВВП в конце 70-х гг. Как в Южной Корее и, в значительной мере, Японии контроль над банками и экс­портно-импортными лицензиями был главным рычагом осуществления правительственной экономической политики, основанной на соединении Замещения импорта и экспортноориентированной индустриализации.

Спецификой Тайваня была большая роль семейных накоплений и чрез­вычайно разветвленных семейных связей между владельцами средних и ма­лых фирм. Но без стратегической поддержки государства они не смогли бы выйти на мировой рынок и выдерживать на нем конкуренцию. Такая под­держка имела разные формы, от широкого субсидирования образования, научно-технических программ и здравоохранения до привлечения иност­ранного капитала благодаря налоговым льготам и созданию экспортноори- ентованного производства на базе новейших электронных технологий. В частности, развивавшаяся на Тайване наиболее быстрыми темпами сфера производства — производство персональных компьютеров, — была непос­редственно организована правительством. Вопреки тому, что в более тради­ционных областях производства на Тайване поддержка правительства была менее выразительной, чем в Японии или Южной Корее, в наукоемкой элек­тронно-информационной сфере она была чрезвычайно мощной и сыграла решающую роль в технологическом развитии острова.

Как видим, особенности политической системы Южной Кореи и Тайва­ня, как и Таиланда и многих других стран Азиатско-Тихоокеанского регио­на, которые можно определить как «конструктивный авторитаризм»^[133], сыг­рали едва ли не решающую роль в успехе модернизации и дальнейшей ин- формационализации их экономик. Подобное, разумеется, в существенно ином виде, наблюдаем в последнее время и в континентальном Китае, а зна­чительно ранее — в присоединенном к последнему в 1999 г. Гонконге, бур­ному развитию которого оказывала содействие взвешенная политика бри­танской колониальной администрации^[134].

Основой капиталов гонконгских предприятий были семейные накопле­ния, в частности, средства двух десятков семей зажиточных китайских пред­принимателей, которые переехали сюда из Шанхая после победы коммунистов. Но правительственные структуры, в сотрудничестве с предпринимателями, разработали план развития города и, гибко реагируя на изменения обстоя­тельств, в целом придерживались его. Они строго контролировали распреде­ление экспортных квот в соответствии с конкурентоспособностью фирм и создали разветвленную сеть для распространения информации о рынках, технологических новациях и т.п. Вдобавок были осуществлены грандиозные преобразования во многих сферах, в частности, в образовательной и меди­цинской. Была реализована государственная жилищная программа, которая значительно улучшила показатели уровня жизни рядового населения. Вско­ре успешным опытом Гонконга воспользовался Сингапур^[135].

Как уже говорилось, китайскому бизнесу как на Тайване, в Гонконге, Сингапуре и т.п., так и в континентальном Китае, прежде всего в его при­морских южных провинциях присущи сети семейных фирм и кроссектор- ных деловых связей, которые часто контролируются одной семьей. Фирма является семейной собственностью и полученные прибыли, тем более части наследства, которые принадлежат ее членам, после смерти главы семьи мо­гут инвестироваться в другие фирмы. Основой деятельности является лич­ное доверие между членами семьи, которое весомее юридических и контракт­ных правил. Связи между фирмами являются высокоперсонализированны- ми, а источники финансирования — в значительной мере неформальными (семейные накопления, займы у надежных друзей и пр.).

Слабой стороной таких основанных на семейном предпринимательстве китайских деловых сетей выступает их неспособность самостоятельно про­водить научно-технические разработки и масштабную технологическую мо­дернизацию, отслеживать состояние дел на мировом рынке. Эта ограничен­ность компенсируется предоставлением соответствующих стратегических услуг и поддержки со стороны государства, что наблюдается на Тайване и в Гонконге, тем более в материковом Китае. Китайские государственные структуры после многих исторических неудач в конце концов нашли эффек­тивную форму поддержки национального предпринимательства, основан­ного на сетях семейных фирм. Поэтому не случайно, что конвергенция меж­ду фирмами и государством происходит в китайской социокультурной среде именно в начале глобально-информациональной эпохи, когда богатство и экономическая власть зависят больше от сетевой гибкости, чем от бюрокра­тической мощи^[136].

Итак, как то отмечалось западными^[137] и отечественными исследователя­ми^[138], государственные структуры, их планирование, финансовая и таможен­

ная политика, играли решающую роль в процессе ускоренной экономичес­кой модернизации, во время как индустриализации, так и информациона- лизации Японии и «восточноазиатских тигров». Как оказалось, лучшее из западных ценностей осваивают прежде всего те, кто опирается на собствен­ные силы, исходит при проведении реформ в первую очередь из собствен­ной специфики и открывается перед Западом крайне осмотрительно.