ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА. КИТАЙСКИЙ ФЕНОМЕН

Сегодня широко распространено мнение о том, что единственным путем прогрессивного развития человечества является путь, которым идут страны Запада. При этом считается само собой разумеющимся, что остальной мир, старательно изучая западные образцы и следуя им, рано или поздно преврати­тся в нечто подобное, то есть в общество благополучное, комфортное, сытое и, естественно, демократическое.

Надо ли говорить, что в таком обществе, как наше, украинское, а до само­го последнего времени и в российском, такой постулат воспринимался как аксиома. В какой-то степени это можно объяснить эффектом замены в голо­вах людей одних догм другими. На смену марксистской формационной тео­рии пришла идея движения к единому цивилизационному образцу на основе «общечеловеческих» ценностей. Охлократическое постсоветское общество с восторгом приняло, а точнее, заглотнуло целиком наживку — доктрину, весь­

ма схожей с истматовским прямолинейным прогрессом, оставив без внима­ния даже те западные теории цивилизации (А.Тойнби, О.Шпенглера, М.Вебе­ра, К.Леви-Стросса), которые убедительно свидетельствуют о нелинейности и многообразии исторического процесса.

Действительно, система демократических ценностей в сочетании с тради­циями рыночной экономики сложилась впервые в Европе, а затем, «перебра­вшись» через Атлантический океан, распространилась в США и Канаде. С бо­льшими или меньшими вариациями и оговорками и значительно более скро­мным эффектом эта модель получила признание в странах Латинской Амери­ки. С еще большими трудностями столкнулась она в Африке, окончательно забуксовала в арабском мире и, наконец, подверглась самым серьезным моди­фикациям в странах восточноазиатской цивилизации. То, что произошло там, дает определенные основания говорить о возникновении принципиально но­вой модели общественного развития.

В неевропейских странах модернизация сложившихся обществ происхо­дила и продолжает осуществляться на базе заимствований западных факторов прогресса с последующей творческой их адаптацией.

По мнению большинства специалистов, Китай в XXI веке будет играть ве­дущую роль в современном мире. Некоторые ученые даже называют XXI век «эрой Китая». Возможно, такие оценки являются излишне восторженными, тем не менее их никак нельзя считать безосновательными.

После 1978 года, когда был принят новый курс политики открытости и ре­форм, Китай начал быстро превращаться в мировую державу.

ких реформ стали привлекать все большее внимание мирового сообщества. За прошедшие с начала реформ годы, с конца 80-х годов ВВП КНР возрастал в среднем на 9,6 % в год, рост промышленного производства — в среднем на 11,2 % за год, занятость населения тоже возрастала на 3 % ежегодно ^[607]. Нема­ловажным является и то, что прирост производства товаров народного потре­бления и продуктов питания опережал рост экономики в целом. Наибольшее внимание уделялось внутреннему рынку, который бурно развивался. Уже за первые 10 лет реформ удалось решить проблему обеспечения населения про­довольствием, а это, напомним, 1/5 населения земного шара. За два десятка лет политики реформ и открытости удалось преодолеть такие извечные проб­лемы Китая, как проблему голода и обеспечения населения самыми необхо­димыми товарами широкого потребления. Как здесь не вспомнить Корнай, который называл дефицит «вечным спутником социализма». У китайцев эта проблема была решена уже в первые годы реформ. И все это без какой-либо шоковой терапии. Эти замечательные результаты заставляют задуматься о том, какие факторы оказали решающее воздействие на возникновение подоб­ного феномена. Чтобы правильно ответить на этот вопрос, очевидно, небес­полезно обратиться к источникам китайского мировоззрения, особенностям его философии и истории. Само название Китая «Чжун-го» означает «Сре­динное государство», то есть государство, которое лежит в центре мира. Вок­руг него живут варвары, которых надо вовлекать в цивилизованную жизнь. Так считали древние китайцы и были во многом правы, так как стояли на зна­чительно более высокой ступени культурного развития, чем их соседи.

И хотя китайцев на протяжении их трёхтысячелетней истории неоднокра­тно завоевывали иностранные агрессоры, все они рано или поздно... станови­лись китайцами. Дело в том, что за долгие годы существования в Китае воз­ник механизм духовной адаптации и конструктивного восприятия других куль­тур. На протяжении тысячелетий китайцы неоднократно «переваривали» чу­жеродные культуры, превращали их в нечто качественно новое, отвечающее их собственным представлениям и вкусам, в результате чего они становились достоянием китайцев.

Один из широко распространенных стереотипов, доживших до сегодняш­него дня, это миф о замкнутости китайской цивилизации и культуры. Дейст­вительно, древнекитайская дипломатия имела целый ряд специфических осо­бенностей, осуществляя контакты с внешним миром. Но это не значит, что Китай не имел довольно интенсивных связей с внешним миром, особенно с ближайшими соседями. Другое дело, что процесс этот тщательно контролиро­вался властями. При этом любое учение или явление, попадавшее в Китай из­вне, проходило длительный процесс апробации, своего рода «окитаивания» (хуася). Так в давние времена произошло с буддизмом, который пришел в Китай из Индии и пустил глубокие корни в китайской культуре, то же самое произошло, правда значительно позже, и с марксизмом. Идея Мао Цзэдуна относительно «китаизации марксизма» постепенно, шаг за шагом, трансфор­мировалась в формулу «социализма с китайской спецификой». Во времена Дэн Сяопина марксизм в процессе «китаизации» был облагорожен традици­

онными и хорошо понятными китайскому миру социально-этическими идея­ми конфуцианства. Таким образом, здесь нет ничего принципиально нового, это абсолютно привычное явление для социально-политической жизни Ки­тая, этот феномен наблюдался на протяжении всей продолжительной истории Китая. Что бы там ни говорили, а социализм для китайского общества был иностранным, если можно так выразиться, «импортированным» учением. По­этому абсолютно закономерно он подвергся изменениям в духе приспособле­ния его к китайским национальным ценностям и реалиям. Другими словами, марксизм, как и все инородные теории, был переделан таким образом, чтобы стать приемлемым для китайского восприятия.

Следует подчеркнуть, что историческими истоками «социализма с китай­ской спецификой» можно с полным основанием считать еще сочинения Кон­фуция, которые впервые были зафиксированы в трактате «Ли-цзы», к созда­нию которого Конфуций имел непосредственное отношение. Конфуций хо­рошо понимал, что «истинное (то есть справедливое) правление» реализовать в реальной политической практике — дело весьма непростое.

Хотя цели марксистского социализма и китайского социализма принци­пиально совпадали (построение социализма), однако средства достижения этой цели значительно различались. Согласно марксизму — это классовая бо­рьба. В Китае же главный упор был сделан на развитие производственных сил. Другое отличие состоит в том, что в марксизме значительное место отводи­лось идее объединения интернационалистских усилий мирового пролетариа­та, в Китае же сейчас к этому относятся очень взвешенно, рационально, так как прекрасно понимают иллюзорность подобных затей в сегодняшнем мире.

Тезис К. Маркса о том. что «рабочие не имеют родины и у них нельзя ото­брать то, чего у них нет», никогда не нашел бы отклик у китайцев именно из-за того, что главной целью китайского социализма провозглашено всесто­роннее развитие материальной и духовной культуры китайской нации. Итак, национальные интересы рассматриваются как доминирующий фактор. Из всего этого видно, что китайский социализм образца конца XX — начала XXI века стал более прагматическим по сравнению с европейским оригиналом ве­ка XIX, а идеология превратилась из довольно абстрактной цели в мощное политическое средство ^[610].

К вышеупомянутому можно добавить высочайшую степень национально­го достоинства китайцев, которое закалялось в продолжительной борьбе за собственное выживание и независимость родины. Два этих компонента дают в итоге то, что можно назвать конструктивным патриотизмом.

Короче говоря, главные факторы жизнеспособности китайской цивилиза­ции, которые в соединении с мудрым и смелым руководством Дэн Сяопина обусловили успех реформ, таковы:

1. Неразрывная связь между национальным самосознанием и традицион­ными (преимущественно конфуцианскими) ценностями китайцев, которые передавались из поколения в поколение.

2. Высокогомогенный этнический состав населения Китая, 92 % которого являются ханьцами, а остальные 8 % исторически и культурно достаточно близки к ним. Здесь же следует указать, что китайцы, в каком бы уголке земли они ни жили, не теряют свою национальную идентичность, сохраняют свои обычаи и традиции, язык, на котором издают свои газеты, объединяются в ра­зные сообщества, то есть по сути остаются китайцами.

3. Грамотное проведение китайским руководством во главе с Дэн Сяопи­ном курса экономических реформ, направленных на модернизацию страны, прежде всего с помощью политики открытости и привлечения иностранных инвестиций. В свою очередь, быстро достигнутое повышение жизненного уровня народа обеспечило широчайшую социальную базу для дальнейших преобразований.

4. Преданность подавляющего большинства китайцев идее сильного Ки­тая, сохранение ими собственного, в том числе национального, достоинства при любых обстоятельствах. Нет ничего более позорного для китайца, чем «потерять лицо».

5. Наличие могущественной китайской диаспоры, разбросанной по всему свету и оказывающей огромное влияние на ситуацию во многих странах, пре­жде всего Юго-Восточной Азии. Для китайцев, где бы они ни жили (в Китае или вне его границ) и каких бы политических взглядов ни придерживались, кроме личного благополучия, главное — это Китай (следует что-либо сделать для его процветания). Так, китайская диаспора, большая часть которой стояла и все еще остается на антикоммунистических позициях, удачно вложила мил­лиарды американских долларов инвестиций в экономику КНР, несмотря на наличие режима с коммунистической идеологией, когда убедилась в конструк­тивном характере реформ Ден Сяопина ^[611]. За ней последовали многочислен­ные западные компании. Все это происходило на фоне постоянных усилий правительств западных стран осложнить эти процессы. Очевидно, можно утверждать, что западный бизнес действовал нередко вопреки рекомендациям своих правительств, но поскольку жесткая конкурентная среда и заманчивая возможность закрепиться на перспективном рынке заставляла их действовать решительно, инвестиционная активность иностранных компаний из года в год возрастала. Неплохо высказался по этому поводу почетный президент компании «Пепсико» Дон Кендел, отвечая на вопрос, почему компании США вкладывают миллиарды долларов в Китай, где, по мнению многих, нарушаю­тся права человека: «Права человека и свобода слова — важные категории, но они не связаны непосредственно с инвестиционным климатом, который за­

висит от двух вещей: политической и экономической стабильности в стра­не» ^[612]. Таким образом, Китай оказался способным создать благоприятный ин­вестиционный климат для иностранных инвесторов.

Представляется также, что китайский феномен прежде всего состоит в удачном сочетании традиционных китайских ценностей и достижений миро­вой, в том числе современной, экономической мысли.

Тем не менее нельзя не замечать, что успешные реформы создали и мно­гие новые проблемы, которые добавились к существующим. Безработица, несмотря на все предпринимаемые усилия, для Китая все еще проблема но­мер один. Углубляется разрыв между быстро развивающимися приморскими провинциями и бедными внутренними районами. Кроме того, быстрый эко­номический рост ускоряет возникновение среднего класса, немало предста­вителей которого постепенно начинают проявлять интерес к таким пробле­мам, как «права человека», «свобода печати» и т.п. Заимствование передово­го научно-технического западного опыта, привлечение иностранных инвес­тиций, процессы глобализации мировой экономики, глобальное господство Запада в информационном пространстве ведут к возникновению определен­ных противоречий в китайском обществе. В особенности это касается моло­дежи. Она не хочет мириться с коррупцией, непотизмом (кумовством), углубляющимся разрывом между богатыми (а в Китае таких уже немало) и бедными, которых тоже еще более чем достаточно, в особенности во внут­ренних районах КНР. Кроме того, налицо обострение конфликта между тра­диционными китайскими ценностями (корпоративизм, иерархичность, дис­циплина) и ценностями западного общества (индивидуализм, рационализм, свобода) ^[613]. В общем, можно утверждать, что китайский национальный ха­рактер проходит очередное испытание. Правда, теперь не бедностью, как ра­ньше, а благосостоянием.

Но, вопреки всему, китайский эксперимент состоялся. Его уникальность состоит в том, что Китай доказал миру возможность эффективного преобра­зования огромной отсталой страны с массой нищих людей в современную, экономически динамично развивающуюся державу за исторически короткий промежуток времени. Экономические успехи обеспечили поддержку реформ населением, что жизненно важно во время их проведения. Успех китайского эксперимента также показывает, что в современном мире нельзя опираться исключительно на западный опыт, необходимо настойчиво искать свой путь, который отвечал бы национальным традициям и менталитету.

Китай, похоже, создает в процессе преобразований новую модель совре­менной цивилизации. В этой модели соотношение между политической куль­турой и экономикой иное, чем мы видим в западной цивилизации.

В основу этой модели, очевидно, положена национальная традиция ие­рархичности общества, уважения к старшим, ответственности руководителя, корпоративность, но в то же время и известное ограничение гражданских

прав. Здесь явно присутствуют этические принципы конфуцианства и созна­тельно насаждаемое ответственное отношение гражданина(!) ко всему, что происходит в обществе. Конечно, последнее пока более присуще таким стра­нам, как Япония или Сингапур, оно, пожалуй, даже более характерно для Гонконга и Тайваня, но постепенно этот процесс распространяется и на боль­шой Китай. Думается, что по мере углубления делократизации политическо­го режима, темпы развития такого процесса значительно ускорятся. Здесь следует заметить, что Китай, даже де-факто разделенный, остается цивилиза- ционно единым целым. Да, воссоединенный с большим Китаем Гонконг от­личается от материка, но это скорее отличия бытовые: больше комфорта, бо­льше развлечений, больше иностранцев и контактов с внешним миром, дру­гими словами, то, как материально люди живут там сегодня, — это завтра Ки­тай. Китайцы прилагают большие усилия для того, чтобы добиться органичес­кого усвоения полезного западного опыта, прежде всего в сфере менеджмента и регулирования рыночного механизма на китайской почве. Но при этом они решительно отбрасывают все отрицательное, что, как считают в Азии, являет­ся обязательными спутниками современного западного капитализма (нарко­мания, преступность, крайний индивидуализм и апатия). «Общество, которое мы строим, — это не только общество высоких материальных стандартов, это общество с высокими культурными и этическими нормами», — подчеркивал Дэн Сяопин ^[614]. Американские политологи называют такую модель «рыноч­ным социализмом». Китайские руководители предпочитают называть его «со­циализмом с китайской спецификой».

Мир становится все меньше, а людей в нем — все больше... Бездна, что ра­зделяет богатые и бедные страны, становится все глубже. В соответствии с данными ООН, разница в доходах 1/5 населения мира, которым посчастливи­лось жить в богатейших странах, и доходами 1/5 населения беднейших стран увеличилась с 30:1 в 1960 г. до 74:1 в 1997г. По данным ЮНИДО, разница в доходах между развитыми и развивающимися странами увеличилась с 1960 до 1990 г. на 45 % ^[615]. И хотя страны постсоветского пространства официально не входят в категорию стран, которые развиваются, все это наводит на опреде­ленные раздумья. Слишком много общего: бедность, неэффективное управле­ние, коррупция. Тем большим в свете вышеупомянутого должен быть наш ин­терес к примерам удачного реформирования в странах, о которых уже упоми­налось.

В начале своих реформ все социалистические страны столкнулись с альте­рнативой: что раньше, рынок, а потом демократия или сначала демократия, а потом рынок. Страны Восточной Европы в той или иной мере старались соче­тать путь к рынку (который, заметим, был у них в силу исторических обстоя­тельств куда короче, чем у нас) с демократическими преобразованиями. Как следствие, они имеют определенные достижения в реструктуризации своих экономик и вместе с тем великое множество проблем, связанных с поглоще­

нием их собственных рынков более мощными западными корпорациями, со значительными внешними долгами, проблемами со сбытом экспортной про­дукции, глубоким социальным расслоением. Тем не менее их проблемы не идут ни в какое сравнение с проблемами, которые возникли на постсоветском пространстве. Отсутствие сколько-нибудь серьезной стратегии преобразова­ний в эпоху так называемой перестройки неизбежно привело к усилению цент­робежных тенденций и последовавшему распаду СССР, с возникновением вслед за этим многочисленных межнациональных конфликтов и небывалого экономического и культурного упадка на всей территории бывшего Союза. Возникновение на этих руинах новых независимых государств не смогло, как показало время, переломить негативную тенденцию падения жизненного уров­ня людей и приостановить экономическое падение. Вместо проведения струк­турного реформирования экономики, ожидаемых социальных реформ, игно­рирование законов экономического развития практически во всех постсовет­ских странах, привело к глубокому и продолжительному экономическому кризису, последствия которого до сих пор не исчерпаны и будут ощущаться, очевидно, еще длительное время ^[616].

Руководство КНР избрало свой путь. Китайцы часто повторяют, что они сделали необходимые выводы из «советского опыта». Успешное воплощение экономических реформ в Китае, безусловно, имеет немаловажное значение для проведения реформ в посткоммунистических странах, в частности, и для Украины, хотя бы потому, что заставляет искать эффективные рецепты ре­форм. Очевидно и то, что Украина не имеет в своем распоряжении каких-то 200—250 лет для прохождения пути, по которому прошли развитые страны За­пада. Да и ситуация в мире сейчас совсем другая.

Конечно, опыт КНР — это практически единственный пример перехода социалистической экономики на рельсы рыночного развития без «шокового» падения жизненного уровня населения и серьезных социальных сломов в ма­сштабах государства. Вопрос, который всех интересует: «Как это им удалось?»

В последнее время кризисное состояние нашей экономики стимулировало дискуссии относительно возможности осуществления «китайского пути» в Украине. На эту тему высказываются парламентарии, политологи, научные ра­ботники. Популярным стало в определенных кругах говорить о целесообразно­сти и актуальности китайских реформ для Украины. Если это так, то насколько актуальными они являются? Вопрос этот явно не изучен. Понятно лишь, что не только китайский, но и вообще азиатский опыт действительно требует серьез­ного изучения. Но при этом в высказываниях некоторых наших политиков де­

ло выглядит так, будто бы в Китае государство вмешивается во все процессы, которые происходят в обществе. Конечно, важным условием успехов китайс­ких реформ послужило то, что государство на протяжении всего периода ре­форм сохраняло контроль над рыночными преобразованиями в стране. Но это макроконтроль. Процесс сопровождался спорами, экспериментами, а на неко­торых этапах и отступлениями. Известны, например, трудности, с которыми столкнулось частное предпринимательство в первые годы реформ, когда ему пришлось маскироваться под общественные или коллективные предприятия. Это явление получило название в Китае «красной шапки», или «псевдоколлек­тивности». Со временем, однако, благодаря опережающему росту частной соб­ственности, необходимость в такой социальной мимикрии отпала сама собой.

По оценке английского журнала «Economist», доля частного сектора в ВВП промышленности КНР достигла де-факто к 2000 г. 51 % ^[617]. В других ис­точниках приводятся другие цифры. Например, газета «Чайна дэйли» оцени­вает эту долю в 30 % ^[618]. Как видим, правильнее говорить о том, что в совре­менном Китае вмешательство государства касается главным образом страте­гических, жизненно важных вопросов политической и экономической сфер жизни и связано с последовательностью курса реформ и необходимостью сох­ранения стабильности в обществе любой ценой. Речь идет прежде всего об осуществлении политического контроля над ситуацией в стране, о сохране­нии ее территориальной целостности, отношений между различными регио­нами и центром, демографическими процессами. И как показывают трагичес­кие события 1989 года, дело дошло до кровопролития, вплоть до применения вооруженных сил против демонстрантов, выступавших под демократически­ми лозунгами. Такие демонстрации, по мнению китайского руководства, угрожали нарушить политическую стабильность в стране. А у китайского ру­ководства, пережившего все зигзаги «культурной революции», да и у многих китайцев, по крайней мере у тех, кто помнит ужасы «культурной революции», существует аллергия на все, что так или иначе может угрожать стабильности. Но если в политической сфере серьезные изменения были отложены на более поздний (пока трудно сказать, насколько) период, то в сфере экономики, на­против, наблюдаются исключительно динамичные процессы. Здесь происходит широкомасштабный эксперимент. Речь идет прежде всего об отрабатывании новых форм синтеза государственного регулирования с механизмами свобод­ной рыночной конкуренции, которые в свою очередь оказывают воздействие на создание нового технологического общества с наукоемкой рыночной эко­номикой. Так, в очередной (десятой) пятилетке нашел отражение качественно новый подход китайского руководства к проведению реформ в условиях гло­бализации мировой экономики и становлению глобальной «экономики зна­ний» на основе новейших достижений информационно-технологической ре­волюции. Акцент делается на переход от экстенсивных к интенсивным факто­рам роста. Фактически опыт, накопленный Китаем за время, прошедшее по-

еле азиатского финансового кризиса, заставил китайских руководителей пе­ресмотреть соотношение между внутренними и внешними факторами разви­тия. Налицо тенденция превращения политики открытости и это очень важно для понимания перспектив дальнейшего развития Китая, интеграции экономики Китая в мировое рыночное хозяйство, функционирующее по правилам, задавае­мым ведущими экономиками западных стран.

Таким образом, после вступления в ВОТ впервые за всю историю КНР страна выступает как глобальный экономический игрок. Все это имеет мало общего с директивным вмешательством в экономику сталинского типа (что еще часто ошибочно отождествляется у нас с «китайским путем»). В КНР со­ветская модель сталинского типа подверглась аргументированной критике, и от нее китайцы решительно отказались еще в начале 80-х годов. Кстати, «становление рыночной экономики в Китае повторяет этапы становления и развития капиталистической рыночной экономики: сельское хозяйство — легкая промышленность — тяжелая промышленность — сфера услуг, — под­черкивает М.Л. Титаренко. Этот «бухаринско-чаяновский» подход китайских руководителей принципиально отличается от постановки вопроса в схеме Сталина: тяжелая промышленность — легкая промышленность — сельское хозяйство» ^[619]. Эта модель, кстати, так же далека от китайской современной экономической модели, как и модель, возникшая в Украине которую некото­рые наши экономисты считают «монетарной», от модели современной запад­ной экономики. Именно благодаря удачному синтезу государственного учас­тия и рыночных сил, китайцы во многом и достигли таких успехов. Вектор ра­звития китайской экономики направлен на изменения в соотношении роли государства и рынка в пользу последнего. Это нашло отражение в отказе от директивного планирования в последнем пятилетнем плане. Но это уже боль­шая и интересная тема которая заслуживает отдельного исследования.