БОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

И тут возникает первое недоумение: в синхроническом разрезе хунны были не более дики, чем европейские варвары, т. е. германцы, кельты, кантабры, лузитаны, иллирийцы, даки, да и значительная часть элли­нов, живших в Этолии, Аркадии, Фессалии, Эпире, короче говоря - всех, кроме афинян, коринфян и римлян.

С другой стороны, китайские историки Сыма Цянь, Бань Γy^3bи другие писали о хуннах с полным уважением и отмечали у них нали­чие традиций, способности к восприятию чужой культуры, наличие людей с высоким интеллектом. Китайцы ставили хуннов выше, чем сяньбийцев, которых считали примитивными, одновременно при­знавая за ними большую боеспособность и любовь к независимости друг от друга, от Китая и от хуннов³⁹.

Кто же прав, римляне или китайцы? Не может быть, что те и дру­гие ошибаются, а мы в XX в. знаем лучше! А может быть, правы те и другие, только вопрос надо поставить по-иному? Попробуем. Ведь у нас есть наука об этногенезе!

А была ли у хуннов самостоятельная высокая культура или хотя бы заимствованная? Первая фаза этногенеза, как правило, не создает оригинального искусства. Перед молодым этносом стоит так много неотложных задач, что силы его находят применение в войне, органи­зации социального строя и развитии хозяйства, искусства же обычно заимствуют у соседей или у предков, носителей культуры распавшего­ся этноса.

И вот что тут важно. Предметы бытовые, оружие и продукты мож­но получать или заимствовать от кого угодно, потому что эти вещи нужны и никак не влияют на психику. А без предметов искусства вро­де бы и можно обойтись, но ценны они лишь тогда, когда нравятся без предвзятости. Ведь без искренности невозможно ни творчество,

ни восприятие, а искренняя симпатия к чужому (ибо своего еще нет) искусству лежит в глубинах народной души, в этнопсихологическом складе, определяющем комплиментарность, положительную или от­рицательную.

Хунну в эпоху своего величия имели возможности выбора. На вос­токе лежал ханьский Китай, на западе - остатки разбитых скифов (са­ков) и победоносные сарматы. Кого же было надо полюбить, повто­ряю - искренне и бескорыстно?

Раскопки царского погребения в Ноин-Уле, где лежал прах Учжу- лю-шаньюя, скончавшегося в 18 г. н. э., показали, что для тела хунны брали китайские и бактрийские ткани, ханьские зеркала, просо и рис, а для души - предметы скифского «звериного стиля», несмотря на то, что скифы на западе были истреблены свирепыми сарматами⁴⁰, а на востоке побеждены и прогнаны на юг: в Иран и Индию⁴¹.

Итак, погибший этнос скифов, или саков, оставил искусство, ко­торое пережило своих создателей и активно повлияло на своих губи­телей - юечжи и соседей - хуннов. Описывать шедевры «звериного стиля» здесь незачем, так как это уже сделано, причем на очень высо­ком уровне⁴². Нам важнее отметить то, на что раньше не было обраще­но должного внимания: на соотношение мертвого искусства с истори­ей Срединной Азии. Хотя искусство хуннов и юечжей (согдов) восхо­дит к одним и тем же образцам, оно отнюдь не идентично. Это свиде­тельствует о продолжительном самостоятельном развитии. Живая струя единой «андроновской» культуры 2 тысячелетия до н. э. раздели­лась на несколько ручьев и не соединилась никогда. Больше того, ког­да степь после засухи V—III вв. до н. э. снова стала обильной и много­людной, хунны и согды вступили в борьбу за пастбища и власть.

Судьбы древних народов переплетаются в течение веков столь причудливо, что только предметы искусства - подвиги древних бога­тырей, кристаллизовавшиеся в камне или металле, дают возможность разобраться в закономерностях этнической истории, но эта послед­няя позволяет уловить смены традиций, смысл древних сюжетов и эс­тетические каноны исчезнувших племен. Этнология и история куль­туры взаимно оплодотворяют друг друга.

Итак, хотя хунны не восприняли ни китайской, ни иранской, ни эллино-римской цивилизации, это не значит, что они были неспособ­ны. Просто им больше нравились скифы. Выбор вкуса - это право

каждого, будь то один человек или многочисленный этнос. И надо признать, что кочевая культура до III в. н.э. с точки зрения сравни­тельной этнографии ничуть не уступала культурам соседних этносов в степени сложности системы - единственного критерия, исключаю­щего пристрастие и предвзятость.

Неправильно думать, что в кочевом обществе невозможен техни­ческий прогресс. Кочевники вообще, а хунны и тюрки в частности, изобрели такие вещи, которые ныне вошли в обиход человека как не­что подразумевающееся. Первое усовершенствование одежды - шта­ны - сделано еще в глубокой древности. Стремя появилось в Цент­ральной Азии между 200 и 400 гг. Первая кочевая повозка на деревян­ных обрубках заменилась сначала коляской, а потом вьюком, что по­зволило кочевникам форсировать горные, поросшие лесом хребты. Кочевниками были изобретены изогнутая сабля, вытеснившая пря­мой меч, и длинный составной лук, метавший стрелы на расстояние до 700 метров. Наконец, круглая юрта в те времена считалась наибо­лее совершенным видом жилища. В курганах часто встречаются и ки­тайские вещи: шелковые ткани, бронзовые навершия и лаковые ча­шечки. Это были предметы повседневного обихода, попавшие к хун- нам как добыча или дань, также выполнявшаяся китайцами, перебе­жавшими к хуннам (цзылу). Такие вещи отнюдь не определяют на­правление развития культуры.

Мы так подробно остановились на этой теме, чтобы отвергнуть обывательское мнение о пресловутой неполноценности кочевых на­родов Центральной Азии, якобы являвшейся китайской периферией; на самом деле эти народы развивались самостоятельно и интенсив­но⁴⁵, и только китайская агрессия I в. оборвала их существование, что было, как мы видели, одинаково трагично для Хунну и для Китая. Но историческое возмездие не заставило себя ждать.