БИЙ МАНГЫТОВ, КОРОНОВАННЫЙ CHIEF: ВОЖДЕСТВА В ИСТОРИИ ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ НОМАДОВ ЗАПАДНОЙ ЕВРАЗИИ[CX]

В. В. Трепавлов

Для типологии ранних государств и вождеств большое значение имеет определение общественного статуса и функций главы социума, носителя властных полномочий. Собственно, объем этих полномочий является одним из главных критериев при отнесении данного общества к одной из категорий вождеств (простое, составное, сверхсложное) или ранних государств (зачаточное, типичное, переходное).

Мир средневековых кочевников, как правило, оказывался в сторо­не от подобных исследований неоэволюционистского плана. Основное внимание было приковано к потестарным и политическим структурам оседлых обществ Старого и Нового Света. При этом, исходя из обыч­ной логики научного поиска, исследователи конструировали социоло­гические схемы, разрабатывали критерии и градацию различных кате­горий вождеств и государств. Подразумевалось само собой (но остава­лось за скобками для «чистоты эксперимента»), что любой социум яв­ляется чрезвычайно сложной системой, в которой присутствуют в ка­честве зачатков, элементов или рудиментов параметры различных ста­дий общественного развития. В русской научной терминологии фено­мены подобного рода именуются, как правило, «укладами» - понятие,

прижившееся в социально-экономических исследованиях. Диастадиаль- ные формы социально-политического ряда не имеют столь же обще­принятого обозначения. Поэтому пока приходится пользоваться сино­нимичными характеристиками общего порядка (например: в каждом составном вождестве присутствуют черты, признаки, элементы, пара­метры и т.п.

Эти схоластические, на первый взгляд, замечания имеют принци­пиальное значение для номадистики. Общеизвестно, что кочевая эко­номика была нестабильной, зависела от природных изменений и поли­тических катаклизмов. Соответственно и скотоводческим социумам была присуща стадиальная изменчивость. Существует много однотип­ных примеров вырастания кочевых улусов в могущественные степные державы, впоследствии распавшихся и возвратившихся к исходной ста­дии кочевого улуса. Уже a priori, до конкретного рассмотрения разви­тия каждого из таких образований, можно предположить, что в орга­низации улуса содержался потенциал для превращения его в кочевую империю. Такой потенциал пребывал в «летаргии», в ожидании подхо­дящих условий.

Данное утверждение верно, очевидно, не только для кочевого об­щества. Но именно для него наличие черт, признаков, элементов, пара­метров и т.п. (см. выше) различных стадий развития было гораздо бо­лее актуальным, чем для оседлых цивилизаций. Когда совокупность земледельческих общин достигает уровня государственности, то черты предыдущих уровней развития начинают постепенно отмирать за не­надобностью. Общество все жестче конституирует себя на новой ста­дии и совершенствует свое новое состояние. Следы предшествующей социальной истории понемногу хиреют и исчезают как пережитки. У кочевников же все по-иному. Они, проживая, например, в раннем госу­дарстве, не допускают отмирания признаков вождества, поскольку пер­вая же пандемия чумы или вражеская агрессия способны уничтожить их нестабильную (по определению) государственную структуру, и им придется возвращаться на один из предыдущих этапов развития. Дело здесь, конечно, не столько в предусмотрительности степняков, сколько в объективной подготовленности всей их общественной организации к подобным перипетиям.

Таким образом, кочевой мир являл сочетание и сосуществование параметров всевозможных типов вождеств и государства. Историчес­кие обстоятельства на протяжении полутора тысячелетий новой эры неоднократно предлагали жителям евразийских степей выбор одного из них.

В настоящем очерке мы обратимся к фигуре правителя Ногайской Орды. Судя по многим признакам, это образование представляло со­бой суперсложный чифдом (Трепавлов 1995: 207). Следовательно, его глава занимал промежуточное положение между предводителем состав­ного вождества (совокупности общин) и монархом. Рассмотрим его положение по основным параметрам: титулатура, соотношение с но­гайской аристократией и окрестными правителями, обоснование влас­ти, функции, наследование ранга, имущественное положение.

Титулом ногайского лидера служило понятие «бий». Это поздняя восточно-кипчакская форма общетюркского «бек», которая фиксирует­ся в документах не ранее XV-XVI вв. (Бартольд 1968: 36, 399) наряду с промежуточным вариантом «бик» (Ахметзянов 1991: 67). В тюркских политических образованиях XIV-XVI вв. бек (бий) служил синонимом арабо-персидского «эмир» и монгольского «нойон». Таким образом, данный термин обозначал принадлежность к разряду знати, стоящей рангом ниже династийной, правящей аристократии (которая практико­вала титулы «хан», «султан», «оглан», «торе»). Неразвитость социаль­ной градации в кочевых обществах приводила к политисемантичности титулатуры. В разных регионах бий мог означать и родового старейши­ну (у башкир и казахов [Кузеев 1960: 31,179; Султанов 1982:99]), и главу племени, номинально представлявшего это племя при хане (Крымское и Касимовское ханства [Вельяминов-Зернов 1864:410]), и высшее должно­стное лицо после хана (Золотая Орда, Узбекское ханство [Усманов 1972: 92]), и просто «начальство в широком смысле» (Бартольд 1968: 502).

В Ногайской Орде у власти стоял род бия Эдиге из племени мангы- тов. В конце XIV в. Эдиге сумел обосноваться в яицких степях, а поддер­жка Тимура, разгромившего Золотую Орду, позволила ему стать факти­ческим правителем империи Джучидов. Потомки Эдиге стали занимать ведущие военные посты в позднеордынских ханствах и зачастую назна­чали ханов по своему усмотрению.

Ногайский нобилитет (мирзы) обращался к главе Орды, используя выражения «бий-хазрат», т.е. «княжое величество», в средневековом русском переводе (РГАДА 1626 г. 1: 60-61). Вероятно, тот же оттенок звучал в обращении крымского хана Менгли-Гирея к бию Мусе в 1492 г. «величеству твоему счастливому» (Карпов 1884: 154). Ногайские по­слания к соседним государям наиболее наглядно демонстрируют отли­чие верховного бийства (ногаи называли его «бийлик» - см.: арабо­письменный оригинал челобитной мирзы Джан-Мухаммеда царю Ми­хаилу Федоровичу от 10 января 1641 г. [РГАДА 1640 г. 11: 3]). Хотя почти все подобные адресанты сохранились не в оригинале, можно ясно представить себе амплитуду статусных притязаний биев. Достаточно скромная формула «болшово в князех Сид Ахматово княжое слово» в 1535 г. (РГАДА 2: 114) обнаруживает лишь первенство Саид-Ахмеда. Его племянник Урус, занявший престол в 1578 г., именует себя уже бо­лее определенно: «Мангытцкого государя от Уруса князя» (1578, 1581) (РГАДА 8: 230 об; 10; 86 об.). В данном случае титулатура уже очерчи­вает территориальные и этнические пределы властвования. «Мангытс- кий» здесь является синонимом «ногайского», так как тот же Урус в 1579 г. заявил русскому послу: «Яз в наганской земле князь и государь всей земле нагаиской» (РГАДА 9: 152 об.).

Однако ни у самих биев, ни у их русских корреспондентов не было иллюзий насчет реального объема власти в «Ногаях». Самые пышные звания бии присваивали себе в те времена, когда их Орда находилась в относительно стабильном состоянии, была сильна и влиятельна. Апо­геем могущества можно считать период «княжения» Саид-Ахмеда и Шейх-Мамая, т.е. 20-40-е годы XVI в. Шейх-Мамай даже осмелился заимствовать обозначение своего престола баб-и-али у османского сул­тана. В русском переводе грамоты 1548 г. значится: «Высочайшего по­рога государя и повелителя, от воина от благочестнаго Ших Мамая князя» (РГАДА 3: 18-18 об.).

Официальным полным титулом правителя Ногайской Орды слу­жило понятие «улубий», равнозначное золотоордынским формулам «амир ал-умара» и «беклярибек», которые не употреблялись в среде ногаев. «Великий князь» (улубий) сопровождает, как правило, в источ­никах имя беклярибека Эдиге, предка мангыто-ногайских биев (см. например: Приселков 1950: 468; ПСРЛ 1897: 205; 1903: 14; 1911: 425; 1995: 140). «Великим князем» в переводах ногайских документов на­зван также Саил-Ахмед (РГАДА 2: 16), а сам пост бия - «большое кня­женье» (РГАДА ф. 123, 13: 168 об.), что полностью соответствует ело-

восочетаниям «улуг беклик», «улу бийлик» и «амир ал-умаралык» (пос­леднее восстановлено Х.Иналджиком по посланию султана бию Юсу­фу [Inalcik 1948: 359]). Подобным же образом иногда титуловали главу Ногайской Орды и крымцы (РГАДА 1586 г. 5: 5). Но надо сказать, что в глазах Гиреев ногайский правитель никогда не являлся равновели­ким им монархом. Княжеский ранг формально отводил ему место у подножия трона, а не рядом с ним. Бахчисарайская канцелярия много­кратно подчеркивала, что улубий есть не более чем слуга (карачи) крым­ского хана, причем это распространялось на тех улубиев, с которыми у крымского юрта складывались дружественные отношения (см.

Столь же невысоко ценили ранг улубия и в Турции. Стамбульские депеши к Урусу в 1570-1580 гг. титуловали его всего лишь «бег-мир- зой», «хакимом ногаев», «беем, мирзой страны Больших Ногаев» (Bennigsen 1967: 83, 85), а Юсуфа за глаза обозначали и вовсе как «од­ного из ногайских беев» (Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1972: 226).

Русские государи всегда называли ногайского лидера только кня­зем и, в зависимости от конъюнктуры межгосударственных отношений, то своим братом, то другом, то холопом. До середины XVI в. и в Мос­кве и в столице Ногайской Орды Сарайчуке правили «великие князья». Принципиальным рубежом в ликвидации номинального равенства меж­ду ними послужило обретение Иваном Грозным царского достоинства (Трепавлов 1994: 57-58). Рядом с «царями» Казанским, Астраханским, Сибирским и позднее Московским заволжские правители воспринима­лись не иначе, как только «княжата ногайские» (Курбский 1914: 173, 177), т.е. потомки «великого князя» Эдиге.

Теперь рассмотрим статус улубия внутри Орды. Близкие родствен­ные отношения в недрах правящего клана Эдиге придавали связям меж­ду его членами видимость патриархальности. Несмотря на самые раз­ные степени кровного родства с бием, мирзы расценивали его как сво­его «отца и дядю» (см. например: РГАДА 4: 113,169,383). То есть фор­мально он занимал место старшего в роде, родового старейшины, пат­риарха мангытов. В глазах же соседей он стремился предстать как аб­солютный суверен: выше цитировались слова Уруса о том, что он госу­дарь всей земли Ногайской; в той же тираде он характеризует мирз как «холопей моих» (РГАДА 9: 152 об.). Но в действительности в распоря­жении бия не оказывалось практических средств, чтобы заставить ро- дичей-мирз подчиниться своей воле. В 1611 г. в ответ на предложение

'^λ'λ

русского правительства послать ногайские войска на помощь против поляков, причем мобилизовать «не всех охотников, иное и неволни- ков» (т.е. обязать силой), бий Иштерек откровенно отвечал, что «у них Орда самоволная... кто захочет, тот и едет, а силою никово послать нельзе» (Богоявленский, Рябинин 1915:18). Единственное, чем мог при­грозить Иштерек в ту пору непокорным мирзам, - это его эмиграция, откочевка «казаком с улусом своим» и призыв на помощь Бога и рус­ской рати (Богоявленский, Рябинин 1915: 21). Мирзы же терпели его властные полномочия «за старость (т.е. старшинство в роде - В.Т.) и покаместа он... силен улусными людьми» (РГАДА 1617 г. 1: 48). Как только мирза обзаводился собственным сильным и многолюдным улу­сом, он начинал проводить независимую политику. Это явление суще­ствовало как тенденция в XVI в. и в полной мере обнаружилось в нача­ле XVII столетия, в период распада Ногайской Орды.

Не удивительно, что важнейшие политические вопросы решались бием не единолично, а в совете с самыми могущественными аристокра­тами. К числу таких проблем относились, в частности, общеордынские военные действия, отношения с иностранными монархами, междуна­родные союзы и коалиции.

Все прочие «юрты», что возникли на развалинах Золотой Орды, управлялись сюзеренами из разветвленного клана Чингисидов. Не при­надлежа к этому клану, главы мангытов-ногаев не смели претендовать на ханское звание. В принципе был еще один путь к утверждению мо­нархического статуса - создание сверхдержавы, удачные войны, кото­рые заставили бы соседей признать за ногайскими правителями любой угодный ногаям ранг. Судя по некоторым отголоскам в источниках, такая попытка была предпринята в Ногайской Орде в конце 30-х годов XVI в. Разгромив и убив крымского хана на западе, казахского хана на востоке, ногаи сочли себя вправе сформировать у себя пирамиду влас­ти, аналогичную структурам управления в побежденных ханствах. Бий Саид-Ахмед в грамоте Ивану IV объявил о своем намерении заступить на место хана; тут же были объявлены наследник престола-калга и глав­ный военачальник-беклярибек (Трепавлов 19936: 47-49). Как нам уже известно, никто в сопредельных державах этих притязаний не признал: глава Орды так и остался «великим князем», а не ханом. Улубии были вынуждены смириться с этим. Впрочем, административный аппарат сохранился, но ногаям пришлось изобрести собственную номинацию должностей; ведь они не образовали легитимного ханства и официаль­но не имели права учреждать администрацию, присущую ханству. И европейские наблюдатели на протяжении XVI в. отмечали отсутствие государства у ногаев (Герберштейн 1988: 179;Штаден 1925: 61), как бы игнорируя управленческие возможности улубия.

Усилия обзавестись ханским венцом сопровождались попытками идеологического обоснования власти. Реликты поисков легитимности сохранились в одном из вариантов дестана «Эдиге», записанном Г.А- наньевым в прошлом веке. Когда сын Эдиге Нурадил (исторический Нур ад-Дин) убил хана Тохтамыша и стал сам править подданными, те принялись судачить: происхождения-де Тохтамыша было от Чингис­хана, а Нурадил «не из этого племени». Новый властитель отозвался так: «Я от рождения верил и признавал единого Бога; сам Бог мне всю­ду покровительствовал; читал я много священных наших книг. А что я не из рода Чингизхана, то это меня ничуть не унижает, ибо я из племе­ни славного турецкого богатыря Хочамат Бабатукла». Народ, выслу­шав эту речь, успокоился (Ананьев 1900: 12). В соответствии с много­численными ногайскими родословными, Ходжа Ахмед Баба-Туклес - это не богатырь, а мусульманский проповедник, потомок праведного халифа Абу-Бекра. Таким образом, потомки Эдиге возвели себя (ко­нечно, искусственно) к соратнику Пророка и тем самым обрели закон­ность правления. Военные и политические успехи (покровительство Аллаха - см. слова Нурадила) обеспечили им необходимую харизму. Кажется, это оказалось довольно действенным идеологическим факто­ром, поскольку за всю историю Ногайской Орды не было ни единого случая, чтобы чужеродная знать посягнула на властные полномочия Едигеевичей.

Указанная религиозно-идеологическая комбинация подняла пре­стиж мангытских династов в глазах собственных подданных, но не до­бавила веса за рубежом. Вымышленное происхождение от Абу-Бекра все равно не давало оснований для занятия ханского трона. Ведь улу- бий не представлял собой самостоятельного государя - этот пост дол­жен был дароваться от вышестоящего правителя. И именно так полу­чали свои звания мангыто-ногайские бии в XV и начале XVI в. Когда Саид-Ахмед и его преемник Шейх-Мамай превратились в настоящих гегемонов Восточной Евразии, практика посторонней инвеституры улубия угасла и ногаи сами выбирали себе «великого князя». Но по­скольку последний все же не стал ханом, то и церемония его возведе­ния, очевидно, мало напоминала коронацию. В источниках не сохра­нилось описания подробностей данного ритуала. Есть лишь некото­рые сведения о принципе «вокняжения»: «А выбирали на наганское княжение мурзы меж себя сами по степени и по болшеству, и садились на княженье в Нагаах» (РГАДА 1641 г. 5: 27). С начала XVII в. была восстановлена санкция иноземного государя на «княжение»: русский царь своей грамотой подтверждал избрание нового бия мирзами, а ас­траханские воеводы разработали торжественный церемониал введения

■

его в должность. В 1600 г. новоизбранному Иштерску имеете со пип нейшеми мирзами было предложено приехать в Астрахань √u∣mмруче ния жалованных грамот из Москвы. По прибытии ногаи узнали, чю им предстоит совершить действо самого настоящего воцарения - под­нятия на ханство. Воеводы придумали, чтобы мирзы подняли Иштерс- ка на войлоке, подобно тому, как провозглашали ханов - Чингисидов в независимых кочевых державах - Золотой Орде, татарских ханствах. Мирзы задумались: «А того де они не ведали, что ево Иштерек мурзу, на княженье поднять на епанче... И из давних де лет николи того не бывало». Однако, посовещавшись целый день, согласились, и улубий впервые в ногайской истории был «поднят на епанче» (РГАДА 1641 г. 5: 32-33). Следующий и последний бий, Канай, в 1622 г. воспринял этот акт уже без всяких возражений (РГАДА 1623 г. 1: 101-102).

Тюркские и славянские правители осознавали силу Ногайской Орды и до начала XVII в. не стремились посягнуть на авторитет ее лидеров. В пределах своих кочевий улубий осуществлял административные функ­ции, присущие любому самостоятельному кочевому правителю. Он после совета со знатью объявлял ежегодные маршруты кочевий, ука­зывал места для поселения подвластным илям (племенным общинам), подтверждал наследственные права мирз на подданных, «улусных лю­дей» (Калмыков и др. 1988: 34; Кочекаев 1988: 43; Поноженко, Асанов 1993: 119; РГАДА 5: 220 об.). Традиционно за ним оставалась обязан­ность верховного военачальника, ведь прежде улубий (беклярибек) со­стоял главой вооруженных сил ханства. Правда, у ногаев в ходе офор­мления административной системы появился свой аналог военачаль- ника-беклярибека - нурадин, глава правого крыла. На бие, кроме того, лежала обязанность обеспечивать своему народу безбедное существо­вание или хотя бы доступ к обогащению. Евразийские кочевники не­редко добивались этого набегами на оседлых соседей. Ногаи же чаще использовали мирные средства - меновую торговлю и взимание тради­ционных периодических платежей, «мангытских доходов», которые поступали к ним из Казанского и Астраханского ханств и, возможно, из Сибирского юрта.

Попав в зависимость от России, руководители Орды все более по­лагались на «государево жалованье» - деньги и подарки из Москвы. Умение бия организовать приток подобных доходов служило одним из критериев его компетентности. И не раз бывало, что ногайский ли­дер просил царя, дьяков и воевод не отправлять дары мирзам в обход его, бия, чтобы «я бы из рук своих то твое царское жалованье братье своей и племяннком, и детем роздал», поскольку «они все у мене казны просят, а у меня казны нет, и дати им нечево. И в том мне бывает вели­

кий сором» (РГАДА 1617 г. 3: 11-12). Но и при жесткой финансовой зависимости от России существовал предел, за который даже марионе­точный бий XVII в. переступить не мог. Функция раздачи внутриор- дынских привилегий являлась принципиальной. В 1630 г. до улубия Каная дошел слух, будто некий ногаец Атей получил тарханство (осво­бождение от налогов) из рук русского государя. Канай тут же известил Михаила Федоровича, что подобное положение несовместимо с его, Каная, рангом - «и толко, государь тот человек (тарханом - В. Т.) ста- нетца, и моему княженью быть нелзе» (РГАДА 1630 г. 3: 19-20, 59).

Как видим, функции улубия не отличались от обычного набора прерогатив кочевого владетеля, как бы тот ни титуловался. Не отли­чался оригинальностью и порядок преемственности высшего поста у ногаев. В одной из своих работ мы отмечали несоответствие между официально признанным порядком престолонаследия в Монгольской империи (родовое старшинство) и фактически осуществлявшимся (тен­денция к династийному правлению) (Трепавлов 1993а: 102-111). Та же коллизия, видимо, имела место и в Ногайской Орде. Формально счита­лось, что улубий избирался «по степени и по болшеству» (т.е. старшин­ству). Претенденты на «вокняжение» в качестве основного выдвигали тезис «я старее всех» (см. например: Ананьев 1900: 23; РГАДА 1604 г. 3: 16; 1640 г. 11: 3). А на деле каждый бий стремился закрепить власть за своими сыновьями.

В непосредственном содержании улубия и под его прямым управле­нием находился его личный удел, который, по воспоминаниям Каная, состоял из четырех улусов: «Сеит, Хозя, Базар, Сараичук» (РГАДА 1623 г. 3: 15). Изредка упоминаются «базарские люди», «базарники» (напри­мер, у Исмаила в 1652 г.: они «в улусах моих оприченная казна моя» [РГА­ДА 2: 12; 6: 84 об.]). Видимо, речь идет о населении орду-базара - коче­вой (летней) ставке. «Сеит» - возможно, какой-то кочевой аналог вакуф- ных земель, находившихся под покровительством улубия. «Хоза» (ход­жа) пока не находит объяснения из-за единичного упоминания.

Центральный двор представлял собой совокупность нескольких чиновных магистратов с канцеляриями, занимавшихся в основном фи­нансовыми вопросами (подробно см.: Поноженко 1976:71-72; 1977:94- 95; 1987: 37). Но к началу XVII в., при распаде Орды, биям пришлось полагаться только на ближайших родственников и нескольких писцов; все остальные инстанции исчезли в ходе смут.

Теперь вернемся к характеристикам правления ногайского лидера, которые были перечислены в начале статьи, и попытаемся определить его принадлежность к какому-либо типу социальной организации. Ти- тулатура.правителя при всех восточных цветистостях оставалась на

уровне ниже ханского, т.е. монархического. Номинально улубий яв­лялся первым среди беков - военной и родовой знати Дешт-и Кипчака. Все окрестные владыки, в том числе и российские после венчания на царство Ивана IV, имели более высокий ранг, а управляемые ими вла­дения - соответственно более высокую таксономическую категорию. Ханства были государствами, Мангытский юрт оставался «Ордой» - предгосударственным образованием с рядом признаков государства. Этими факторами определялось и соотношение с соседними сюзерена­ми. Легитимность статуса бия в среде мангыто-ногайской аристокра­тии базировалась лишь на добровольном согласии мирз подчиняться предводителю. Никаких законных средств заставить их выполнять свою волю у предводителя ногаев не находилось. Улубий был вынужден изыс­кивать ненасильственные приемы, которые могли бы утвердить его власть. Прежде всего это нединастийное обоснование прав на «княже­ние» - возведение происхождения клана не к общепризнанному родо­начальнику монархов Чингисхану, а к первому халифу.

Следовательно, и в данном отношении глава Ногайской Орды не может быть уподоблен правителям сопредельных государств. Однако его функции в целом совпадали с таковыми у ханов. Бий возглавлял армию, собирал ясак, распределял военную добычу и иностранные под­ношения между мирзами; формально он считался главой всего народа и представлял его в переговорах с чужеземными посольствами. Комп­лекс прерогатив свидетельствует о вполне сформировавшемся инсти­туте центральной администрации, хотя и, конечно, довольно прими­тивном, во многом сконцентрированном в персоне улубия. Некоторой опорой его власти служило автономное имущественное положение - наличие собственного удела и подданных. Именно семейная экономи­ческая база давала возможность и соблазн почти каждому бию пытаться изменить традиционный кочевой порядок престолонаследия - с родо­вого на династийный. Однако неразвитость социальных отношений и периодические смуты не позволили утвердиться династии у ногаев.

Развитие институтов управления в Ногайской Орде происходило крайне противоречиво. Достигнув апогея к середине XVI в., админист­ративная структурированность Орды вошла в стадию кризиса, начала уменьшаться и упрощаться. В соответствии с «ногайской альтернати­вой» исторического развития (Трепавлов 1995) изменилось и положе­ние улубия. На вершине политического могущества ногайской держа­вы Саид-Ахмед и Шейх-Мамай уже могут расцениваться как монархи, хотя и никем не признанные. Во 2-й и 3-й четвертях XVI в. Ногайская Орда приобрела ряд черт раннего государства. Однако по мере ее рас­пада объем власти центральных органов все сужался и, к исходу второ­

го десятилетия XVII в., сошел на нет. В условиях политического и эко­номического коллапса улубии оказывались не способными ни отстаи­вать статус, приобретенный их предками (не говоря уже о его повыше­нии), ни осуществлять свои традиционные функции. Очевидно, бий мангытов не смог преодолеть границы, отделяющей вождя от царя. Провозглашение каждого очередного улубия уже не воспринималось как просто смена родового старейшины, но не обрело и престижа, при­сущего коронации. Глава Ногайской Орды так и остался суперчифом, сверхвождем - иногда могущественным, но никогда не почитаемым, без полноценного аппарата власти, без четкой системы ее передачи, с искусственным и малоубедительным ее обоснованием.

ЛИТЕРАТУРА

Ананьев Г. 1900. Карано гайские исторические предания // Сборник материалов для опи­сания местностей и племен Кавказа. Вып. 27. Тифлис: 1-58.

Ахметзянов М.И. 1991. Татарские шеджере. Казань: Тат. кн. изд.

Бартольд В.В. 1968. Сочинения. М.: Наука. T. 5.

Богоявленский С.К., Рябинин И.С. (отв. ред.) 1915. Акты времени междуцарствования. М.: Моск. ун-т.

Буганов В.И. (отв.ред.) 1984. Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой, 1489- 1508 гг. М.: Ин-т истории СССР.

Вельяминов-Зернов В.В. 1864. Исследование о касимовских царях и царевичах. СПб: Рус­ское археологическое общество. Ч. 2.

Герберштейн С. 1988. Записки о Московии. М.: Моск ун-т.

Ибрагимов С.К. (отв. ред.) 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII вв. Алма-Ата: Наука.

Калмыков И.Х., Керейтов Р.Х., Сикалиев А.И.-М. 1988. Ногайцы: историко-этнографи­ческий очерк. Черкесск: Ставроп. кн. изд.

Карпов Г.Ф. (отв.ред.) 1884. Памятники дипломатических сношений Московского госу­дарства с Крымскою и Ногайскою Ордами и с Турцией. СПб: Русское историческое общество. T. 1.

Кочекаев Б.-А. Б. 1988. Ногайско-русские отношения в XV-XVIII вв. Алма-Ата: Наука. Кузеев Р.Г. 1960. Башкирские шежере. Уфа: Башк. кн. изд.

Курбский А.М. 1914. Сочинения. СПб: Археографическая комиссия.

ПСРЛ (Полное собрание русских летописей) 1897. СПб: Археографическая комиссия. Т. 11.

ПСРЛ 1903. СПб: Археографическая комиссия. Т. 19. ПСРЛ 1911. СПб: Археографическая комиссия. Т. 22. ПСРЛ 1994. М.: Наука. T. 39.

Поноженко Е.А. 1976. Маслагатный суд и судебный процесс у ногайцев в XVII-XIX вв. И Вестник Московского университета. Сер. 12: Право. № 3: 70-77.

Поноженко Е.А. 1977. Общественный строй ногайцев в XV - середине XVII вв. И Вест­ник Московского университета. Сер. 12. Право. № 4: 92-96.

Поноженко Е.А. 1987. Политический строй ногайцев в XV - середине XVII вв. И Извес­тия Академии наук Туркменской ССР. Сер. обществ, наук. № 6: 33—41.

Поноженко Е.А., Асанов А.М. 1993. Регламентация пастбищного землепользования у средневековых гайцев И Половецкая луна1-2/5-6: 116-125.

''Л

РГАДА (Российский государственный архив древних актов, Москва)

Приселков М.Д. 1950. Троицкая летопись. М.; Л.: Изд. АН СССР.

Султанов Т.П. 1982. Кочевые племена Приаралья в XV-XVII вв. М.: Наука.

Трепавлов В.В. 1993а. Государственный строй Монгольской империи XIII в. М.: Наука.

Трепавлов В.В. 19936. Нурадины Ногайской Орды И Историко-географические аспекты развития Ногайской Орды! Отв. ред. А.М.Аджиев, С.Г.Агаджанов и др. Махачка­ла: 45-61.

Трепавлов В.В. 1994. Россия и кочевые степи: Проблема восточных заимствований в российской государственности И Восток. № 2: 49-62.

Трепавлов В.В. 1995. Ногайская альтернатива: от государства к вождеству и обратно // Альтернативные пути к ранней государственности / Отв. ред. Н.Н.Крадин, В.А.Лынша. Владивосток: 199-208.

Усманов М.А. 1972. Татарские исторические источники XVII-XVIII вв. Казань: Изд. Казан, ун-та.

Штаден Г. 1925. О Москве Ивана Грозного: Записки немца-опричника. Л.: М. и С. Сабаш­никовы.

Aboul-Ghazi Behadour Khan 1871. Histoire des mogols et des tatares. Sanct Petersbourg. Vol. 1.

Bennigsen A. 1967. L’expedition turque contre Astrakhan en 1569. Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 8. № 3: 427-446.

Bennigsen A., Berindei M. 1980. Astrakhan et la politique des steppes nord pontiques (1587- 1588) I I Harvard Ukrainian Studies. Vol. 3/4. № 1: 71-91.

Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. 1972. Le khahanat de Crimee au debut du XVIe siecle de la tradition mongole a la suzerainete ottomane 11 Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 13. №3: 322-337.

Claessen H. J. M., Skalnik P. 1978. (Eds.). The Early State. The Hague-Paris-N. Y.: Mouton. Inalcik H. 1948 Osmanli-Rus rekabetinin mensei ve Don-Volga kanali tesebbusu (1569) // Turk Tarih Kurumu Belleten. Vol. 12. № 46: 349-402.

Johnson A. W., Earle T. 1987. The Evolution of Human Societies. From Foraging Group to Agrarian State. Stanford: Stanford University Press.

Khazanov A.M. 1984. Nomads and Outside World. Cambridge: Cambridge University Press.

²⁴ Речь здесь идет о подтверждаемом надписями значении термина hwrименно в хадрамаутском языке. Возможно, в других языках древней Южной Аравии он имел бо­лее широкую семантику (см., например: Robin 1982: 88).