Баку

А. Ф. Писемский

Наконец я был в море. Адмирал пошел в Баку и пригласил меня. В девять часов утра вышли мы из Астрахани. Я еще хорошо помнил мою поездку на Бирючью косу, но на этот раз дула моряна: ни Княжеская, ни Харбайская, ни даже Раку- шинская россыпи нас не задержали.

Проснувшись на другой день поутру, я по стуку машины догадался, что мы идем, поспешил одеться и вышел на палубу. Надо мной было небо, а кругом во­да. Приятное и вместе с тем какое-то боязливое чувство овладело мною; на те­леграфах, на железной дороге, на пароходах как-то невольно начинаешь боль­ше уважать человека, больше верить в силу его разума, видя, как он почти с вол­шебной силой пробегает пространства, на враждебной ему среде строит себе дом, заставляет этот дом слушаться руля; воспользовался ветром, изобрел ком­пас, наконец приложил новый двигатель — пар; но, с другой стороны, сильна и неразумная стихия; новичков обыкновенно пугают качкой, и это еще, говорят, ничего, — но бывает шторм: руль сломан, компас бесполезен, пар бессилен. При этой мысли мне невольно захотелось увидеть хоть бы где-нибудь вдали землю.

— Будут ли на нашем пути острова? — спросил я штурманского офицера.

— Нескоро; ближе всех Тюлений остров, да и тот вряд ли увидим, — отве­чал он.

“На землю, стало быть, рассчитывать нечего”, — подумал я. Между тем задул небольшой ветерок, нанеслись облака, и стал накрапывать дождик.

— Непогодь делается, — сказал я простодушно капитану.

— Какая непогодь? — спросил он.

— А ветер и дождик, — отвечал я.

— Это хорошо, зыбь скорей уляжется, — объяснил он мне.

Тюленьего острова мы действительно не видали, но зато видели целый ко­сяк тюленей: там и сям стали показываться на море одно, два, более двадцати черных пятен; вынырнут, поиграют и скроются, а потом опять вынырнут. Хоть все это не очень любопытно и живописно, однако среди морской пусты­ни нас заняло на целый час.

К вечеру на другой день мы подошли к острову Чечень; но было уже тем­но, так что я едва рассмотрел что-то зеленеющее вдали.

— Вот мы теперь в настоящем море, — сказал мне поутру адмирал.

— А там? — спросил я, указывая назад.

— Там лужа, мелко, а здесь глубоко.

— Глубоко?

— Да, совсем дна нет, нельзя смерять, — отвечал адмирал.

“Мало что я в море, да еще в бездонном”, — подумал я и невольно посмо­трел на ровно идущие одна за другой волны, которые как будто бы похожи на речные, только шире разливаются и совершенно аквамаринового цвета; атам, внизу, под водою, продолжал я рассуждать сам с собой, поглощены, может быть, горы, леса, города. Предположение, что море Каспийское некогда было соединено с морем Черным, не имеет в настоящее время никакого сомнения. Начиная от Кубани через всю землю Войска Донского и поднимаясь выше вплоть до Каспия, можно проследить одни и те же породы раковин, одинако­вого свойства наносный грунт, всюду раскиданы соленые озера, озерки, ясно свидетельствующие, что некогда все это пространство было морским дном. Но куда девалась вода? Испарения тут недостаточно. Я говорил об этом любопыт­ном факте с Бэром. Он полагает, что Каспийское море в соединении с Черным занимало только северную часть свою, но последовавшим действием вулкани­ческих сил подняты восточные Кавказские горы, и образовалась пропасть, со­ставляющая ныне южную часть Каспия, вода хлынула в нее, мелкие места об­мелели еще более, обсушились, и море разделилось.

К полудню на горизонте забелелось что-то вроде туманной полосы — это Кавказские горы. Чем дальше, тем берег виднее, наконец показались и Два Брата, два огромные камня, стоящие вдали от берега и на довольно значи­тельной глубине.

Апшеронский пролив был уже недалеко: его образует морской берег и го­лый, пустой, низменный остров, называемый Святым, от могилы какого-то

благочестивого дервиша, на поклонение которой ходили некогда персияне. На берегу между тем показалась башня, потом другая, третья. Кавказское предание говорит, что это сторожевые башни, построенные Александром Ма­кедонским (Искендером), который, между нами сказать, совсем и не бывал в этих краях.

Вечером обогнули мы Шахову косу и вошли на Бакинский рейд, а к утру подтянулись к пристани. “Где ж Баку?” — спросил я, входя на палубу; мне ука­зали на другую сторону. Я обернулся и чуть не вскрикнул: впечатление мое очень походило на впечатление человека, который вдруг неожиданно взглянул на театральную сцену, где давали какой-нибудь восточный балет. Представьте себе дугообразный морской залив, в недальнем от него расстоянии крепость, над которой идут, возвышаясь по берегу, белые, без крыш, вроде саклей, доми­ки и, образуя как бы пирамиду, коронуются ханским дворцом с высоким мина­ретом. Ко всему этому прибавьте благораствореннейший воздух, которым грудь не надышится. Сначала я думал, что это личное мое ощущение, но оказалось, что и другие то же самое чувствуют: сухой и горный, притекает он с берега и здесь увлажняется и смягчается морем и пропитывается нефтяными газами. “Душа наша” — называют персиане Баку за ее климат. Для наших астрабадских крейсеров она служит лечебницей: часто болезненные и изнуренные лихорад­кой, приезжают они из Астрабада в Баку — и в неделю поправляются.

В настоящее время есть предположение устроить в Баку порт. Адмирал со своими офицерами объездил для испытания всю бухту: глубина оказалась до­статочною, грунт для якорных стоянок удобный, а защиту от ветров мы сами испытали; в день нашего приезда к вечеру задул сильнейший SO, а пароход хоть бы колыхнулся.

По общему желанию мы прежде всего пошли осматривать ханский дворец и, пройдя таможню, тотчас же должны были подниматься в гору. Прелесть пер­вого впечатления Баку совершенно пропадает, когда войдешь вовнутрь ее. Кто не бывал в азиатских городах, тот представить себе не может, что такое бакин­ские улицы: задние, грязные закоулки наших гостиных дворов могут дать толь­ко слабое о них понятие; мы шли между стенами без окон по двое в ряд, и уж третий с нами не уставился бы; над собой видели только полосу неба, а под но­гами навоз. Задыхаясь от усталости мы добрались наконец до обиталища вла­стителей. Каково оно было в свое время внутри, судить невозможно: в главном здании теперь сделаны казармы, а в мечети хранятся оружие и артиллерийские принадлежности. Наружный вид сохранился еще довольно цельно: галерея,

Диалог источников

идущая вокруг дворца, и некоторые входы, украшенные резьбой, прекрасны; видимо, что это дело греков и никак не персидского вкуса; но что лучше всего, перед чем действительно можно простоять несколько минут в восторге — это вид с террасы на спускающуюся вниз уступамй Баку, на раскинувшееся в сто­роне предместье и, наконец, на море, уставленное судами и сливающееся вда­ли с горизонтом, и все это как бы облитое ярким солнечным светом.

Из ханского дворца мы пошли к чрезвычайно высокой башне в левой сто­роне крепости. Вероятно, это был прежде тоже сторожевой пункт, но народ­ное воображение, назвав ее Девичьей башней, украсило такого рода предани­ем, что один из древних ханов воспылал страстью к родной своей дочери и долго склонял ее на свои преступные желания; дочь противилась, наконец объявила, что готова разделить любовь в таком только случае, если для нее построена будет на берегу морском особая башня.

Осмотрев, таким образом, город, мы предприняли прогулку на море. Вер­стах в двух от пристани и в очень недальнем расстоянии от берега, на шести­футовой глубине, существует подводное здание; оно состоит из нескольких башен, между которыми идет стена, внизу у башен есть на морское дно сходы уступами, наподобие лесенки. Вообще вид его совершенно напоминает неко­гда бывший караван-сарай, но каким образом он очутился под водою? Пре­дания об этом, как водится, и бестолковы и противоречат друг другу: одни го­ворят, что уровень моря поднялся, а другие, наоборот, рассказывают, что пре­жде море обмывало основание Девичьей башни, которая теперь стоит до­вольно далеко на берегу. Всего, кажется, вероятнее объяснить это явление присутствием в огромном количестве нефтяного газа по всему Бакинскому полуострову, который заставляет предполагать пустые пространства в самом материке; очень может быть, что над одной из этих подземных пустот берег обрушился и с находившимся на нем зданием опустился на дно морское; но в таком случае трудно понять, каким образом при провале каменное строение могло так цельно сохраниться.

От караван-сарая мы отправились дальше. Темнело, море слегка колеба­лось и вместе с небосклоном более и более тускнело, как бы подергиваясь ма­товыми черноватыми пеленами. Верст через шесть нас вдруг обдал сильный запах нефти, и мы рассмотрели, что море невдалеке от нас слегка пенилось и шипело. Подъехав к месту, мы бросили зажженную пеньку: вспыхнуло ярко­светлое пламя и разлилось на большое пространство*.

На другой день приехал шемахинский губернатор для совещания с адми­ралом по случаю устройства порта и пригласил нас съездить на так называе­мые индийские огни. Близ селения Суруханы почва до того пропитана неф-

♦ Здесь отделяется углеводородный газ, как продукт нефти. — Прим, автора.

тью и углеводородным газом, что стоит на каком угодно месте раскопать не­много землю, приложить огня — и тотчас появится пламя, которое не угаснет до тех пор, пока его не задует ветер.

Часов в пять вечера мы отправились на огни в трех экипажах; впереди нас скакали казаки, и сзади конвоировали комендант и несколько морских офи­церов верхами. Дорога шла довольно ровная, и я с любопытством оглядывал окрестности: последнее время я видел то великолепный Невский проспект, то холодные, но прелестные и сотни тысяч стоящие дачи на Крестовском, на Елагине, то Неву с ее пароходами, то мертвые приволжские степи, то грязные улицы Астрахани; но вот наконец передо мной старые знакомые — хлебные поля, и какие поля: земля здешняя удобрения не знает, пашут ее, едва подни­мая верхний дерн, а между тем пшеница родится сам-восемьдесят. Припоми­ная кровавые труды наших северных мужиков, я невольно подумал: что бы они сделали на этой почве? Или, может быть, так же бы обленились, как ле­нив и здешний туземец?

Подъезжая к монастырю, мы увидели бедно одетую толпу народа с музы­кантами, которые при нашем приближении заиграли на зурнах, заколотили в барабаны. Напрасно я старался в этих оглушительных звуках словить хоть ка­кое-нибудь сочетание: каждый, кажется, выколачивал и выигрывал, что ему вздумалось и захотелось. Утешив нас музыкой, старшие из народа предложи­ли видеть их пляску: для этого один из музыкантов снял с себя верхний каф­тан, сапоги и пошел выхаживать, складывая руки, нагибая голову и закатывая глаза, а между тем музыканты старались, насколько сил хватало, особенно зурнисты, у которых от напряжения лица были красные и глаза налились

Диалог источников кровью. Окружающая толпа народа принимала, в свою очередь, тоже немалое участие: кто прихлопывал в ладоши, кто прикрикивал, и вообще приветство­вали нас с самым неподдельным и искренним радушием. Мне объяснили, что все это татары, хоть они совершенно непохожи на татар астраханских: гор­ский характер ярко отпечатывается и в одежде, и в стройном складе тела, и в каком-то благородном и воинственном выражении лиц.

В монастырских воротах нас встретили двое индусских отшельников, желтолицых, худых и босиком. Один из них уж несколько лет исполняет по­ложенный на себя обет нечесания волос, и потому можно судить, в каком по­ложении была его голова; другой тоже, кажется, не чешется, но уж так, без ис­куса.

В центре монастырской площадки стоял главный жертвенник — что-то вроде каменной, на четырех столбах беседки. Один из индусов принялся за­жигать огни: сначала он бросил огня на пол беседки, и пламя вспыхнуло, по­том поднес на длинных шестах огня к верхушкам столбов — и те запылали. Но, кроме того, нам хотелось еще видеть их богослужение; оказалось, что это довольно нетрудно. Отрекшиеся от мира подвижники в надежде получить ка­кой-нибудь рубль серебра совершают обыкновенно свои священнодействия для всякого путешественника, в какое угодно время и насколько тому жела­ется. Мы вошли в их моленную — это была небольшая комната с купольным сводом, в одном углу ее помещался жертвенник, на котором стояли коло­кольчик, раковины, вода в чашечке и медные истуканчики. Я взял одного из них и спросил индуса, что он изображает? “Баба-Адам”, — отвечал он. “А другой?” — “Абель”, — отвечал он. “А этот, третий?” — “Дьявол!” Словом, пустынножитель, не зная сам хорошенько, болтал мне, что только пришло ему в голову. Свое молебствие индусы совершают обыкновенно нагие, но с нами были дамы, и потому им запретили выполнение этих подробностей, и они начали с того, что в нескольких местах зажгли проведенный в трубочки газ; один из индусов сел на корточки перед жертвенником, что-то зачитал, потом покадил, кажется, кипарисом, позвонил в колокольчик, а другой, не­чесаный, стоя у стены и понурив голову, бил в тарелочки. В моленной между тем была невыносимая жара и какой-то удушающий серный запах.

— Будет!.. — сказал, махнув рукою, уездный начальник, сам задыхавший­ся и заметивший, что все мы, посетители, побледнели до обморока. Индусы остановились и пошли нас обходить, поднося на маленьком блюдечке кусоч­ки леденца, который мы брали и клали им за это деньги, чем они, кажется, ос­тались весьма довольны, потому что кланялись нам, улыбались и прижимали руки к сердцу.

После идолослужения оставалось осмотреть еще два колодца, вырытые по­селянами неподалеку от монастыря. Получаемая из них вода была довольно годная и отзывалась только немного нефтью, но, кроме того, в ней случайно за­метили такое свойство, что если колодец закрыть ненадолго досками, потом

бросить огня на воду, то на поверхности ее вспыхивало пламя. Все это стали по­казывать как фокус путешественникам, но года два тому назад в одном из ко­лодцев пламя разгорелось, его оставили непогашенным, и на другой день, к ужасу, увидели, что в колодце воды уже не было ни капли, а вместо нее зияло огненное жерло, которое горит и до сих пор и в которое мы заглядывали. Веро­ятно, зажженный газ передал пламя нефти, находящейся на дне колодца, вода испарилась, и образовалось что-то вроде маленького вулканического кратера.

Осматривать больше было нечего; порядком усталые, мы вошли в неболь­шую башенку, устроенную над монастырскими воротами, и стали тут пить чай. Музыканты перебрались за нами и уселись на стене, переменив на этот раз свои инструменты: один надувал что-то вроде флейты — дюдюк; другой бил в буб­ны — каваль; у третьего была как будто бы скрипка — каманчар; у четвертого гитара с проволочными струнами — сас; барабан — нагара и зурна. Заиграли они песню, и как будто бы несколько поскладнее прежнего; но вот один из му­зыкантов, кажется, гитарист, запел или, скорее, завизжал, как будто кто-нибудь ущипнул его за руку или за ногу и немилосердно жал. Наступившие темные су­мерки придали всей картине какой-то фантастический характер. Эта толпа на­рода, наигрывающие музыканты, желтолицые индусы и наконец наши дамы в шляпах и бурнусах, мы в шинелях, мундирах, аксельбантах и все освещенные ярким пламенем пылающих огней казались какими-то огнепоклонниками, пришедшими совершать поклонение великой стихии.

Но обратный наш поезд в Баку совершился еще того торжественнее и был почти царственный: кроме нашей конницы, нас конвоировали верхами чело­век тридцать татар с зажженными факелами из нефти, по-здешнему — маша- лами. Среди темной ночи раздавались лошадиный топот, крики и перебранка гарцующих взад и вперед татар, ярко пылали машалы, с которых сдуваемый ветром огонь сыпался на землю. Когда у кого-нибудь из машальников пламя ослабевало, его нагонял молодой татарчонок и на всем скаку подливал в ма- шалу нефть; напрасно лошади фыркали и рвались в сторону от огня: наездни­ки их сдерживали. Подъезжая к Баку, мы увидели весь город иллюминован­ным: на горе, где воздвигнут памятник князю Цицианову, извивались разно­образными линиями огни, по дороге стоял народ с такими же машалами.

— Каково бакинцы торжествуют! — заметил я адъютанту Р—ри.

— Это им дешево стоит — всего девять целковых, — отвечал он.

“Девять целковых — тысячи огней! В Петербурге переулка не осветишь на эти деньги. Что бы сделали и каких бы фабрик настроили здесь англичане, имея под руками даровое топливо и освещение”, — подумал я.

Три дня мы пробыли таким образом в Баку, и я желаю одного — чтобы ста­тейка моя представила воображению читателя этот маленький городок в столь же яркой картине, в какой останется он навсегда в моем воспоминании!