АЛТАЙСКОЕ УКРЫТИЕ

Монотонный ландшафт Арало-Каспийской равнины на востоке пе­ресечен цепью горных кряжей: Алтаем, Тарбагатаем, Сауром и, нако­нец, Западным Тянь-Шанем. Склоны этих гор - одно из красивей­ших мест Земли, и неудивительно, что обитатели Алтая мало похожи по культуре, быту и историческим судьбам на жителей Степи: гузов, канглов, карлуков и даже куманов.

По отношению к степным соседям, Алтай - крепость «Крутой скат» (Эргене Куй), где при любых переменах вокруг можно отсидеть­ся, не сдаваясь противнику. Пищи там достаточно. Для скота есть прекрасные пастбища - северные склоны речных долин, опаленные южным солнцем, а для охоты - южные склоны, поросшие густым ле­сом, по которым солнечные лучи только скользят, не иссушая почву и не сжигая растения. В чистых речках много рыбы, на опушках леса - птицы. Короче говоря, Алтай - самое благоприятное место для сохра­нения культуры, даже зародившейся в совсем других местах; потому так богата и разнообразна археология Алтая. И не случайно, что именно на Алтае началась добыча и обработка железа, ранее получае­мого хуннами из Тибета и Китая.

Однако для того чтобы пользоваться дарами природы, надо само­му быть энергичным, смелым и творческим. Географическая среда может помочь или помешать, но она не заменяет пассионарности, ибо последняя - тоже природа, только расположенная внутри этноса. Фаза надлома - возрастная болезнь этноса, катаклизм, который надо уметь пережить, что удается не всегда и не всем.

Во время жестокой эпохи перелома, перемоловшей все племена в муку, военные отряды часто комплектовались из представителей раз­ных этносов: хуннов, сяньбийцев, тангутов и прочих. Во главе одного такого небольшого отряда (500 семейств) стоял некий сяньбиец Аши- на, служивший хуннам Хэси в 439 г. После завоевания страны табга- чами Ашина увел свой отряд вместе с семьями воинов через Гоби на север, поселился на склонах Алтая и «стал добывать железо для жужа- ней».

ла. Тюркютами называли тюрков жужани, разговорным языком коих был сяньбийский, т. е. древнемонгольскии. Но Алтай укрыл за свои­ми хребтами не только дружину Ашины.

Китайская историко-географическая традиция сохранила смут­ные сведения об «отрасли дома Хунну от Западного края (так назы­вался в древности бассейн Тарима) на запад». Это, безусловно, слух о державе Аттилы, т. е. гуннах, по легенде начисто истребленных сосе­дями; уцелел лишь один девятилетний мальчик, которому враги отру­били руки и ноги, а самого бросили в болото. Там от него заберемене­ла волчица. Мальчика все-таки убили, а волчица убежала на Алтай, спряталась в пещеру и родила там десять сыновей, а о дочерях нет и помина. По прошествии нескольких поколений некто Асянь-ше (Арслан-шад) вышел из пещеры и признал себя вассалом жужаньско- го хана⁶. Дальше идет нормальная история каганата, включающая, на­ряду с изложенной, еще две версии происхождения тюркютов (древ­них тюрок), менее романтичных, но более вероятных и, скорее, более верных. Но речь идет не о том. Разумеется, понимать легенду о маль­чике и волчице буквально - неправомерно. Важнее отдельные детали.

Мальчик брошен в болото, похожее на озеро Балатон, около кото­рого гунны потерпели сокрушительное поражение. Венгерское назва­ние «балатон» произошло из славянского «болото», так что гуннский перевод верен.

Волчица, родившая от искалеченного ребенка десять сыновей, - образ, такой же, как «галльский петух», «английский леопард» План­тагенетов или «русский медведь». Пещера, в которой скрылись по­томки волчицы, - центральная часть Горного Алтая, место, весьма пригодное для укрытия.

И наконец, тюркские ханы сами себя считали, по психической структуре, волками, и слово «Ашина» обозначало «Благородный волк», хотя корень слова монгольский⁷.

Этот сюжет введен в китайскую хронику как одна из версий тюрк­ского этногенеза, но на самом деле это поэма, а не история. Подумать только: перед нами четверной перевод. Гуннский вариант переведен на древнетюркский язык, тот - на китайский, а последний - на евро­пейские языки. Известно, что каждый перевод поэтического текста снижает его эстетическое достоинство на порядок. Так поэма превра­тилась в изложение сюжета, как если бы кто-либо составил пересказ «Песни о Нибелунгах», убрав из нее все поэтические удачи.

«Песнь о Нибелунгах» здесь приведена не случайно. Она такой же отзвук гуннской трагедии, как и перевод легенды о волчице и ее по­томках, только сохранилась западная версия полнее, потому что пер­гамент лучше сопротивляется губительному Хроносу, чем береста.

Но что дает этот скудный пересказ науке, стоит ли эта недостовер­ная информация того, чтобы уделять ей внимание?

Пожалуй, стоит. Она показывает, что при полной политической раздробленности идейное единство хуннов и гуннов сохранялось, что этническая традиция, она же - сигнальная наследственность, была не нарушена и, наконец, что западный поход Истеми-хана в 555 г. был идейно связан с хуннскими миграциями II в., т. е. что 400 лет между этими двумя походами были не провалом в этнической памяти, а по­водом для преодоления исторической несправедливости, ибо гуннам и тюркютам предательство гепидов и сарагуров представлялось имен­но таковым. И последнее, эстетическое восприятие прошлого - это сила, способная вдохновить народ на великие дела. Тюркюты их со­вершали, и теперь мы знаем почему: незабытые деяния хуннов и гун­нов вдохновили их на подвиг.

Так сомкнулись две нити повествования: историко-географиче­ская и этнологическая, причем первая подтвердила правильность второй. Объединение орды Ашина с племенами хуннов усложнило эт­носистему и сделало ее способной к сопротивлению, а потом и к за­воеваниям. Пребывание этноса в привычном ландшафте повело к восстановлению кочевого хозяйства и развитию оригинальной куль­туры. Тюркский период был продолжением хуннского, хотя социаль­ные формы изменились: вместо родовой державы возникла орда, но сменившие тюркютов уйгуры вернулись к родо-племенной системе, так что, очевидно, обе формы сосуществовали, образуя «эль»⁸.