2.1. Социальное происхождение
Из 74 подьячих Ивана III социальное происхождение удаётся установить у 18 человек. Выходцев из дворянства здесь 10.
Отцом подьячего Алексея Малого Григорьевича Щекина, по всей видимости, был новгородский помещик Григорий Семенов сын Микулина Щокин.
Его имения в 1495/96 г. и 1497/98 г. располагались соответственно в Устьволомском погосте Деревской пятины и в Которском погосте Шелонской пятины[875]. В 1499/1500 г. владел поместьем в Михайловском погосте Водской пятины Иван Микулич Щекин, дядя Григория Семеновича[876]. Служили они, скорее всего, с городом, как и большинство новгородских помещиков.В двух случаях (Губа Моклоков, о нём уже говорилось выше, и Родион Должиков) социальное происхождение подьячего устанавливается на основании данных о его службе до перехода на приказную работу. В записной книге поместным земельным дачам митрополичьим и патриаршим слугам есть запись от 26 июня 1597 г. о пожаловании патриархом Иовом своего сына боярского Ивана Зиновьева Руготина двумя пустошами, тянувшими к дворцовому с. Игнатовскому Вышгородского стана Дмитровского уезда. При определении размеров земельной дачи дьяки патриаршей канцелярии обратились к «книгам письма Родиона Должикова 7002-го году»[877]. Остаётся лишь гадать, по какой причине для справки были использованы материалы вековой давности. Как бы то ни было, но проведение кадастровых работ это служба, к которой обычно привлекались дети боярские. Конечно, и дьяки и подьячие тоже бывали членами писцовых комиссий, но не в качестве писцов. Судя по тому, что Родион Должиков упомянут как единственный составитель «книг письма», он именно писец. Так как чин его особо не оговорен, то, скорее всего, Родион сын боярский.
Четыре случая, когда критерием определения социального происхождения подьячих послужили указания на сословный статус их ближайших родственников.
Степан Константинович Буженинов. В 1555/56 г. поместьем в Ильинском на Сяси погосте Обонежской пятины владел Иван Константинов Буженин. Рядом располагалось порозжее поместье, бывшее ранее за Степаном Константиновым Бужениным. Рядом описаны имения
Третьяка и Богдана Ярова Бужениновых и Ивана Неклюда Дмитриева Буженинина[878][879][880][881]. Явно, что Буженин, Буженинин и Буженинов это разные варианты написания одной и той же фамилии. Степан это подьячий, а Иван это его брат. Если писцы не делают особой оговорки о чине или должности помещика, то, скорее всего, речь идёт о сыне боярском. Если брат подьячего был из дворян, то и сам подьячий, явно, происходил из той же среды.
Применительно ко второй половине XV - началу XVI вв. нам не удалось найти упоминаний о ком-либо из Бужениновых, кроме подьячего. В XVI столетии Бужениновы 437 438 439
известны как новгородские , рязанские и владимирские землевладельцы . Игнатий Леонтьевич Буженинов упоминается как сытник[882]. Василий Буженинин служил митрополиту Московскому[883]. Федор Алексеевич Буженинов в 1578/79 г. был записан в ряжской десятне как новик первой статьи с окладом 150 четв.[884] Всё это указывает на то, что Бужениновы служили в основном с городом.
Великокняжеский подьячий Оладья Андреев сын Климентьев в 1464-1473 гг. писал данную Федора Давыдовича Хромого митрополиту Филиппу[885]. В 1477-1494 гг. он купил вотчину в Рахове стану Волоцкого уезда[886]. Одна из шести деревень-купель Оладьи упоминается в 1545/46 г. в купчей Константина Андреевича Ордина Нащокина. Он приобрел д. Загорье у старицы Варварского монастыря Марфы. Инокиня указала в акте: «А тою меня деревнею пожаловал государь мой Стефан Пирог Максимович за мое приданое»[887].
Степан Пирог, прямой наследник великокняжеского подьячего Оладьи, в первой половине XVI в.
неоднократно упоминается в актах Волоцкого уезда. В 1517/18 г. он послушествовал в купчей Иосифо-Волоколамского монастыря купившего у Афанасия Ивановича Маринина его вотчину в Раховском стану Волоцкого уезда. В данном акте указано практически полное прозвание Степана и его брата: « . Степан Пирог да Иван Оладьины дети Плохого . »[888].Приведенные выше документы не оставляют сомнения в том, что Степан и Иван сыновья подьячего. Следовательно, календарное имя Оладьи - Максим, а фамилия - Плохово.
Здесь же, в Рахове стану Волоцкого уезда, упоминаются и другие носители данной фамилии[889]. Судя по расположению их земельных владений, все они родственники Андрея
Климентьевича Плохово, чья биография должна приходиться на середину - первую половину XV в.
На дворянский статус Плохово указывают брачно-семейные связи Максима Андреевича. Подробнее мы разберем их ниже, в соответствующем разделе работы. Какие-либо сведения о службе Плохово, кроме фактов биографии Оладьи Климентьева, обнаружить не удалось. Скорее всего, представители исследуемой фамилии относились к числу городовых детей боярских.
Петеля Пивов. В XVI в. известны, по меньшей мере, две фамилии Пивовых: выезжей «литвы» и кашинских землевладельцев. Среди обеих имеются приказные деятели.
Петеля принадлежал к кашинским Пивовым. Об этом недвусмысленно свидетельствует купчая его вдовы и сыновей[890]. Ниже этот акт будет разобран подробнее. Переход Кашина в удел кн. Юрия Ивановича предопределил дальнейшую карьеру Петели. 26 января 1504 г. он упоминается как недельщик в правой грамоте, доложенной кн. Юрию. Спорные земли располагались в родной для Пивовых Жабенской волости Кашинского уезда[891]. Получается, что Петеля Пивов оставил приказную работу, перешел на службу в удел и затерялся в массе городовых детей боярских.
На дворянское происхождение Петели Пивова указывает его брак с Фетиньей Даниловной Ботвиньевой. Этот альянс будет подробно разобран ниже в соответствующем разделе работы.
В источниках XV - первой половины XVI в. упоминается целый ряд родственников и однородцев подьячего. Пивовы дети боярские, землевладельцы и контрагенты в актах Кашинского[892]и Угличского уездов[893]. Служили Пивовы кн. Юрию Ивановичу.
В 1495/96 г. в Ужинском и Нерецком погостах Деревской пятины владел поместьем Михаил Дрозд Васильевич Рукавов[894]. Относительная редкость фамилии, общность отчеств и проживание в одном регионе дают основания заключить, что Дрозд приходился родным братом Некрасу Васильевичу Рукавову, подьячему. В ходе русско-литовских войн первой четверти XVI столетия Михаил Васильевич попал в плен. В 1525 г. вместе с другими русскими пленными он содержался под стражей в Киевце, а к 1538 г. умер в Берестье[895]. Брат подьячего, скорее всего, сын боярский, служивший с городом.
В трёх случаях основания для выводов дают антропонимические данные. Великокняжеский подьячий Леонтий Яковлевич Мещерский вряд ли каким-то образом был связан с одноименной княжеской фамилией. Применительно к истории приказной бюрократии
XV - XVI вв. до сего дня не выявлено ни одного достоверного факта службы в дьяках какого- либо носителя княжеского титула.
Кроме князей Мещерских в исследуемую эпоху жили и их однофамильцы, не обладавшие княжеским титулом. В первой половине XVI в. Мещерские встречаются среди новгородских[896]и новоторжских[897]помещиков, в числе вотчинников Дмитровского уезда[898]. Федор Андреевич Мещерский был записан в Дворовой тетради по Ржеве[899]. Какие-либо служебные назначения Мещерских не выявлены. Можно полагать, что они относились к массе городовых детей боярских.
Огаревы. Применительно к XV в. нам не удалось найти в источниках ни одного однофамильца подьячего Ивана Васильевича. В первой половине XVI столетия Огаревы упоминаются среди землевладельцев и контрагентов в актах под Москвой[900], в Новгороде[901], Ростове[902]и Юрьеве Польском[903].
Сведения о службе Огаревых в первой половине XVI в. немногочисленны. Ряд Огарёвых был записан в Дворовой тетради по Дмитрову [904], Юрьеву Польскому[905]и Ярославлю[906]. Андрей Елманов и Василий Неклюдов Огаревы упоминаются в Тысячной книге как ржевские помещики II ст.[907]В Боярской книге 1556 г. Андрей записан в 21 ст. Отмечено держание им кормления: «съехал с Виляди на происхождение честнаго креста 63, держал 2 году»[908]. В 1557/58 г. он городничий в Юрьеве Ливонском[909]. Федор Огарев в январе 1549 г. участвовал в приёме литовского посольства Станислава Петровича Кишки[910].
Можно полагать, что в XV - первой половине XVI века Огарёвы служили с городом, и только к середине столетия часть из них выбилась в рядовой состав Государева двора.
Шамшевы в XV в. известны как вотчинники Владимирского уезда[911]. В первой половине
XVI в. представители интересующей нас фамилии продолжают оставаться во Владимире[912]. Основная же их масса упоминается в Новгороде среди помещиков Водской и Деревской
пятин[913]. Служебные назначения Шамшевых в XV - первой половине XVI столетий неизвестны. Скорее всего, служили они с городом.
В среде подьячих нами выявлен только один потомственный приказной. Учитывая данные антропонимики и факты служебной карьеры, можно полагать, что великокняжеские подьячие Марко и Борис Марков суть отец и сын.
9 подьячих Ивана III отнесены нами к выходцам из демократических слоёв населения. Семеро происходили из духовной среды, один был из посадских, один сын толмача.
Никита Борисович Тарханов явно был сыном толмача Бориса Тарханова[914]. Посольские книги в числе приставов при иностранных послах называют «Елку подьячего попова сына Сергеева»[915]. В остальных случаях мы опирались в основном на данные антропонимики.
Могли быть выходцами из рядов духовенства Михаил Никитич Попов; Евсевий (Евсев) Харлампиевич Протодьяконов; Иван Кузьмич Протопопов; Шулеп Григорьевич Протопопов. Применительно к Евсевию это утверждать более-менее уверенно. Характерна форма его имени, употребленная в двух из четырех правых грамот, несущих информацию о подьячем: «Евсев протодьяконов сын Харлампиев» и «Евсевей сын протодьяконов»[916]. Сюда же следует прибавить Ивана Сухого. Из церковной же среды происходил «Ивашко подьячей дворьцовой дьяконов сын Яковлев»[917].Из посадских мог происходить Андрей Алексеевич Скорняков. Фамилии, производные от названий профессий присущи и выходцам из дворянства, но для горожан они более характерны.
Обобщим. 20 из 74 это 27%[918]. 10 из 74 (13,5%) суть выходцы из дворянства[919][920]. Притом только Никита Моклоков происходил из семьи связанной с Государевым Двором. Остальные подьячие из дворян вышли из провинциальных семей, чьи представители служили либо с городом (Бужениновы, Климентьевы, Мещерские, Огаревы, Рукавовы, Шамшевы, Щекины), либо в уделе (Петелины-кашинцы).
Один из 74 подьячих потомственный приказной (Б. Марков - 1,4%). 9 (12,2%) более или 478
менее точно установленных выходцев из демократических слоёв населения .
В дьяческой среде аналогичные показатели равны соответственно 37,7; 3,3 и 4,9%. В среде подьячих выходцев из дворянства меньше почти в три раза, потомственных приказных - более
чем в два раза, выходцев из недворянской среды, наоборот, больше в два с половиной раза. Это притом, что выводы о социальном происхождении дьяков и подьячих сделаны на основании одного и того же массива источников с использованием одинаковых методов. Складывается устойчивое впечатление о более демократическом составе подьячих по сравнению с дьяками.
Учитывая тесные служебные связи дьяков и подьячих, такой вывод звучит парадоксом. Однако, парадокс этот мнимый. Обязательность для дьяка службы в подьячих расценивается как традиция на основании восприятия исследователями реалий XVI и, даже в большей мере XVII столетий. Институт дьячества возникает ранее института подьячих. По сему, служба в подьячих длительное время не могла быть обязательным условием пожалованием в дьяки. Такая служба должна была достаточно долго восприниматься не как традиция, а как новация. Для того, что новация стала традицией, должно было пройти время.
Из 61 дьяка Ивана III предварительно служили в подьячих 10 человек (16,4%)[921]. Эта цифра мало что даёт, учитывая общую скудость биографических сведений о дьяках и подьячих. Из 73 подьячих той же эпохи дослужились до дьячества 14 человек (19,2%)[922]. Из 10 подьячих, выходцев из дворянства дьячеством были пожалованы трое (30%)[923]. При этом единственный подьячий, чья семья была связан с Государевым Двором, попал в итоге в дьяки. Ни Борис Марков, ни один подьячий выходец из недворян так дьяком и не стал. Из 54 подьячих, чьё социальное происхождение не определено дьяками стали 11 человек (20,4%)[924].
30 и 20,4%. Из числа подьячих, имевших дворянские корни, в дьяки проходил практически каждый третий, а из тех, кто был «из простого всенародства» только каждый пятый. Полагаем, что такая разница не случайна. Можно уверенно заключить, что одним из факторов, определявшим карьеру подьячего, было «отечество». Другим не менее важным обстоятельством, естественно, были способности к канцелярской деятельности. Основная масса и дьяков и подьячих второй половины XV - начала XVI вв. люди «темного» происхождения, то есть, скорее всего, выходцы из демократических слоёв населения. Переход из подьячих в дьяки был в определенном отношении фильтром. Именно этим и объясняются отличия о социальной структуре подьячих и дьяков. Среди исследователей нередко встречается своего рода противопоставление дворянской службы и приказной работы. В одном случае определяющую роль играла «порода», а в другом исключительно профессионализм. Полагаем, что
профессионализм был важен и на дворянской службе (военной, дипломатической и др.), а «порода», «отечество» учитывались и на приказной работе.
2.2.