«Причуды знатока» российской истории Вместо Предисловия
У гениального Басё есть удивительные по своей глубине и метафоричности строки:
Вот причуда знатока! На цветок без аромата Опустился мотылек.
Наблюдательный и отточенный взгляд поэта фиксирует парадоксальное и непостижимое, автор этого трехстишия как бы даже отступает перед величием природы, явления которой он не в силах понять и объяснить.
Для него мотылек - безусловный и непререкаемый авторитет в богатой симфонии цветочных ароматов. Можно было бы, конечно, усмотреть в том, что это создание остановило свой мимолетный выбор вовсе не на благоухающем растении, ошибку, случайное действо хаотически мечущегося неразумного существа, и даже где-то внутренне усмехнуться над его примитивностью - но Басё понимает, что всё это не так, что выбор мотылька, несомненно, чем-то обусловлен, а человек просто не в силах его постичь. Отсюда - сложное переплетение эмоций поэта: досады из-за невозможности узнать, что кроется за таким странным решением этого крошечного виртуоза в понимании запахов, и в то же время явного восторга и преклонения перед величием и недоступностью для человека законов природы, сосредоточенных в данный миг, как в капле воды, в одном этом насекомом. Отсюда и потрясающая по своей силе оценка всей наблюдаемой ситуации как «причуды знатока»...Очень часто исследователи истории чужих для себя культур и других стран предпочитают заниматься проблемами на стыке, на пересечении этих тем и их родного и - как им представляется -
тонко понимаемого прошлого. Наверное, такой выбор вполне естественен и не может вызывать критики: тягаться с учеными, принадлежащими к изучаемым культурам, выросшими в них и понимающими многие детали и нюансы прошлого уже хотя бы по одному факту своего происхождения, всё равно бессмысленно, а так хотя бы можно найти для себя какие-то частные вопросы, в которых реально стать конкурентоспособным.
И лишь немногие отваживаются - естественно, после фундаментальной подготовки и основательного погружения в реалии неродной истории - заговорить с носителями чужой культуры на одном проблемном языке.Японский историк и русист Харуки Вада относится именно к таким избранным. Он вполне мог бы найти для себя какую-либо удобную японо-российскую проблематику - благо, что общих сюжетов, в том числе сложных и неудобных для обеих сторон, между нами по-соседски с избытком, - и, зная русский язык, стать признанным мэтром не только у себя дома, но и среди российских коллег, занимающихся тем же самым - только со своей стороны и чаще всего без японского языка, в лучшем случае - с английским.
Но историк никогда не искал легких путей, а старался ухватить самое значимое - то, что в данный момент находится в острие общественной повестки. Взять хотя бы публикуемое в настоящем сборнике историческое расследование о нашумевшем на излете советской эпохи романе Валентина Пикуля «У последней черты». Харуки Вада не только предпринял основательную и в высшей степени компетентную деконструкцию этого текста, продемонстрировал его многочисленные несовпадения с исторической реальностью, но и объяснил, почему это крайне сомнительное по своим характеристикам произведение оказалось настолько востребованным в позднем СССР. Чтобы написать это исследование, недостаточно было одной лишь подготовки историка-русиста - в гораздо большей степени требовалось особое чутье мастера, своего рода «причуда знатока», чтобы отважиться взяться за неудобный для советской действительности вопрос, который к тому же сам по себе являлся для нашего человека 1970-х годов как бы дешифровкой окружавшей его жизни. Можно предположить, что мотылек Басё опустился на цветок со столь тонким и незаметным ароматом, который поэт просто не смог различить и посчитал его лишенным всякого запаха. Поминаемый Харуки Вада в этом очерке вполне достойный советский ис-
Предисловие 9
торик не уловил (или не захотел улавливать) «аромата» истории позднесамодержавной России, а вот японский русист безошибочно угадал бездонный потенциал этой темы, замаранной распиаренным в угоду больших политических игр литературным шулером.
Можно назвать и другой сюжет - не то чтобы совсем «без аромата», но с «ароматом», который приелся, стал, как представляется, до конца очевидным и потому однообразно прямолинейным. Это работа Харуки Вада о М.Т. Лорис-Меликове - блестящий пример анализа, выдержанного в духе политической антропологии. Биография этого деятеля считается подробно изученной, его взгляды кажутся понятными, а поведение видится прозрачно объяснимым. Однако японский исследователь показывает нам совершенно неожиданного Лориса - точно затерявшегося в целой веренице образов: как он сам представлял себя окружающим, каким его видели окружающие, каким он хотел себя предъявить обществу, что общество хотело увидеть в этом своем новом кумире (а для кого-то - антигерое). Такое впечатление, что, читая статью о Лорис-Меликове, начинаешь вслед за Харуки Вада чувствовать забытые и трудноуловимые вибрации той эпохи. Но для того, чтобы эта вереница образов реформатора стал очевидной, потребовалась очередная «причуда знатока» русской истории - понять, с какой стороны на него взглянуть, и, поняв это, должным образом реализовать свой замысел.
Отдельное направление изысканий исследователя - это народничество, восприятие этого феномена сквозь во многом противоположные друг другу личности Веры Фигнер и Льва Тихомирова. Для Харуки Вады эти люди превратились в персонификации двух политических парадигм, вот уже более двух веков (как минимум - а то и дольше) борющихся друг с другом за право определять курс, по которому движется наша страна. Эти парадигмы - «только сильная власть спасет Россию», за что ратовал Тихомиров, и «Россия должна быть освобождена» - эту установку отстаивала всей своей жизнью Фигнер. Удивительно тонкое наблюдение - видимо, недоступное для нас, их соотечественников и потомков, из-за замыленности взгляда, притупления остроты восприятия, следования штампам вместо свободного и непредвзятого постижения исторической действительности. Словом, опять-таки из-за атрофии своего рода исторического обоняния...
Харуки Вада отмечает свое восьмидесятилетие. И на этот юбилей хочется пожелать сенсею, мастеру сохранения и по возможности приумножения присущего ему удивительного профессионального чутья, благодаря которому он по-прежнему способен демонстрировать «причуды знатока»: усматривать новые повороты и аспекты, казалось бы, избитых, вдоль и поперек изученных, кажущихся лишенными «аромата» тем, ставить неожиданные вопросы, благодаря которым возможны принципиально новые направления исторических изысканий. И за всё это получать самую высокую из возможных наград - безусловный авторитет среди российских историков, изучающих прошлое своей страны и признающих, что им, как оказывается, есть чему поучиться у своего зарубежного коллеги.
Геннадий БОРДЮГОВ