§ 95. ПАТРИАРХ НИКОН

Присоединение Юго-Западной Руси к Московскому госу­дарству совпало с глубочайшим кризисом национально-госу­дарственного сознания московских людей. Кризис этот свя­зан был главным образом с личностью и действиями патри­арха Никона.

Никон происходил из крестьян Нижегородского уезда, был сначала сельским священником, затем перешел в Москву. По смерти детей, он убедил жену постричься в монахини и сам постригся в монахи в Соловках на Белом море. Впоследст­вии Никон был поставлен игуменом Кожеозерской пустыни (в Онежском крае), а затем игуменом Новоспасского мона­стыря в Москве. Еще в этот период Никон приобрел необы­чайно большое влияние на царя.

Никон взошел на патриарший престол с мыслями о незыблемом утверждении православного царства на твердых и истинных основаниях — согласного делания царя и пат­риарха. Высокое представление Никона о патриаршем сане сказалось в тех «условиях», которыми Никон обставил свое согласие стать патриархом. Царь и весь собор духовенства обещали Никону «послушати его во всем, яко начальника и пастыря и отца краснейшаго». Никон официально получил титул «великого государя» подобно тому, как в свое время Филарет. «Условия» Никона были приняты царем Алексеем не как нечто внешнее и постороннее. Наоборот, царь Алек­сей воспринимал их несомненно, как истинные и правед­ные слова, как выражение своих собственных дум и мечта­ний. С другой стороны, и новый патриарх не мог ощущать «светской» государственной власти как силы, посторонней для себя. Несомненно, в лице «богоизбранной двоицы» царя Алексея и патриарха Никона произошло в первые годы пат­риаршества Никона действительное объединение Церкви и государства, подобное тому, которое было во времена Фила­рета и Михаила.

Ближайшим вопросом внешней государственной поли­тики этого времени был вопрос малороссийский. Это был вопрос о присоединении к Московскому царству западных

русских областей, которые московские князья еще в XV веке считали своей вотчиной. Вопрос был несложный, если бы его рассматривали только с точки зрения внешней, «свет­ской» государственности. Присоединение тогда зависело бы только от удачи московского оружия и успеха московской дипломатии. Но московское правительство не могло рас­сматривать вопрос только с этой внешней точки зрения. Московская Русь не на словах только была православным царством: водители этого царства считали задачей своей не только внешнее устроение жизни русского народа, но и внутреннее — руководство духовной жизнью народа, то есть в первую очередь — церковной жизнью. И вот устрое­ние церковной жизни Западной Руси представляло собой вопрос чрезвычайно сложный и запутанный. Западная Русь являлась особой митрополией чужой патриархии. Митропо­лия эта притом также носила название «всея Руси». Желая в самом титуле своем выставить права свои на западнорус­скую церковь, патриарх Никон принял новый титул пат­риарха «всея Великия и Малыя и Белыя Руси»^[233] — в парал­лель с расширением титула царского. В западнорусской православной церкви кипели большие внутренние силы цер­ковно-национальной энергии. Борьба с латинством, разбивая внешнюю организацию западнорусской церкви, укрепляла внутренний ее дух. В первую половину XVII века киевский митрополит Петр Могила произвел значительные измене­ния в обиходе западнорусской церкви, стремясь прибли­зить ее к церкви греческой. Если царь Алексей и патриарх Никон желали присоединить Западную Русь к православ­ному царству, они должны были создать условия, при кото­рых западнорусская церковь по внутреннему побуждению захотела бы идти под высокую руку патриарха московского.

ковью в Киеве. Такое согласование в обряде и было дейст­вительно предпринято патриархом Никоном параллельно с мерами московской дипломатии, направленными к присое­динению Юго-Западной Руси, — мерами, которые предпри­нимались великим государем царем Алексеем Михайлови­чем, несомненно, в полном согласии и совете с богомольцем его Государем патриархом Никоном.

В понедельник первой недели Великого поста (22 фев­раля) 1653 года состоялась первая дума царя с боярами о принятии в подданство Малой России. Три недели спустя (14 марта) «свершися государская мысль в сем деле». Тогда же грянул первый удар Никона по старому правоверию — перед наступлением Великого поста разослана была по московским церквам память о поклонах и троеперстии («по преданию святых апостол и святых отец не подобает в церкви мета­ние творити на колену, но в пояс бы вам творити поклоны; еще и тремя бы персты есте крестились»). От этой памяти у крепких приверженцев русской старины, как протопоп Аввакум, «сердце озябло и ноги задрожали».

8 января 1654 года происходила Переяславская рада; в начале марта приехали в Москву от Хмельницкого полков­ники Зарудный и Тетеря бить челом о вольностях гетмана и войска запорожского. Утверждая статьи об этих вольно­стях, в Москве сделали оговорку относительно того, чтобы митрополиту киевскому «быть под благословением» Никона. Тогда же, в марте или апреле 1654 года, созван был в Москве церковный собор, который одобрил действия Никона по исправлению старых книг и обрядов.

Деятельность патриарха Никона по реформе церковного обряда вызвала возмущение в толщах русского православ­ного общества, притом наиболее искренне чувствовавшие церковные люди оказались особенно затронутыми в своих чувствах. Действия Никона могли показаться направлен­ными против всей идеологии Третьего Рима, которая вла­дела русским сознанием с XV века. Москва — Третий Рим,

и вдруг оказываются в Москве, в самой сердцевине ее — в церковной жизни, непорядки и ошибки, которые надо исправлять, сообразуясь с указаниями тех греков, которые с времен Флорентийской унии сами-то более чем подозри­тельны по латинству. Между Никоном и старообрядцами происходило, однако, явное недоразумение, так как Никон, несмотря на свое пристрастие ко всему греческому, по суще­ству, также проникнут был сознанием вселенского величия Русской Церкви и русского патриарха^[234].