Изобразительные мотивы и их мифологемы

Статистико-комбинаторные исследования типов орнаментов предполагают классификацию и способов их нанесения, и составляющих их элементов — с после­дующим выяснением различных взаимовстречаемостей.

Вполне очевидно, что орнаментация керамики Юго-Восточной Европы на всём протяжении энеолита — бронзы носила кольцевой, преимущественно регулярный характер, изредка нарушавшийся доминирующими изображениями. При этом вовсе периоды существовало два полюса: полное отсутствие орнамента и пиктограммные его проявления.

В первом из названных полюсов проступает идея яйиа, зародыша мироздания, знакомого нам уже по камешкам в могилах, булавам и др. Эта идея, как заметила М. В. Андреева [28. с. 46—47]. наиболее присуща майкопской керамике. Встречающиеся на этих сосудах изображения 11—3 оконтуренных точек-«глазков» (а в к. 45 у ст. Устъ- Джегутинская даже личины «в виде кружочка с двумя точками, передающими глаза, и углублением вместо рта* [542, с. 23—26]) символизировали, вероятно, зооантропоморф- ные зародыши. Во всяком случае такой орнамент, встречающийся затем и в других культурах, иногда и на орнаментированных другим способом сосудах, вполне отвечает широко распространённым шаманско-экстазным представлениям о трансформации округлых предметов (сосудов, голов и др.) в яйцо как зародыш Вселенной; последняя изображалась обычно личинами [412; 413, с.

Подобные изображения встречаются среди петроглифов Каменной Могилы (рис.

6. 7,12); аналоги майкопским «глазкам» [678. табл. XIXJ можно отнести к проявлениям закавказских влияний [191, с. 67—68; 966]. Вполне вероятно, что эти влияния, коренящиеся наближневосточной прародине майкопсхой культуры, распространились вместе с майкопской керамикой и её дериватами до Днепро-Дунайского междуречья [543]. наложившись здесь [966; 980, с.43—44] на личинообразные росписи трипольской керамики [479. табл. XCII: 5—7]. Указанное влияние наиболее очевидно в памятниках новоданиловского типа [190. с. 100; 538, с. 31]. Тройные, напоминающие личины налепы на амфоре из основного захоронения Новоданиловского могильника коррелируются с «петроглифами в виде линий, которые пересекались в различных направлениях, и небольшими чашевидными углублениями» на перекрывшей могилу плите [759, с. 113, рис. 43:4J. Майкопские влияния В. Н. Даниленко отмечает и для каспийско-днепровской фазы становления ямной культурно-исторической общности, относя к этой фазе два сосуда из п. 15 к. 112 у с. Политотдельское на левом берегу Нижней Волги; майкопскиежс-влияния сказались и на формировании памятников типа Осокоровка — Михайловка I [190, с. 32, 47—53].

Сосуд пзокружённогокромлехом—подобно майкопским и многим Новоданиловским погребениям — п. 12 у с. Осокоровка на р. Базавлук [683, рис. 6:3] имел под венчиком пару отверстий, которые Н. А. Чмыхов счёл приспособлениями для астрономических наблюдений [911, с. 213—215]. Однако ввиду проходящей между отверстиями трещины их можно считать свидетельством обычной починки. Более очевидноастрономическое предназначение, а вместе с тем буквальное выражение идеи «глазков» (сопоставимых с глазами звездочётов, использовавших этотсвоеобразный секстант)—обнаруживается в чаше из раннеямного п. 15 к. 12 у с. Политотдельское, гае два отверстия были «просверлены по сухой глине» под венчиком целого сосуда [727, с. 267, рис. 22:16]. К тому же в орнаментике этой чаши и второго, яйцевидного сосуда из π.

Календарность основ орнаментации вышерассмотренной керамики не пока­жется нам стол ь невероятной, если учесть зодиакальные (от греч. ’ шествие зверей' • изображения на металлических сосудах Майкопского кургана [28, с. 47] и существование в индоевропейской ойкумене по крайней мере с VIHIVтыс. дон. э. системы святилиш-обсерваторий [975, с. 101—ПС].

Репликой зверей-созвездий Майкопскогокурганаявляются рельефные изображен»» человека, собаки, кошачьего хищника и козлов на куро-эраксском сосуде из п. 2 к. 2 Сунженского могильника [676, с. 54] и могли стать зооморфные символы на сосуде из Михайловского кургана у Запорожья [190, с. 89, рис. 59;5]; впрочем, вопреки утвер­дившемуся мнению, эти знаки напоминают не столько животных, сколько излучающие свет оерпы Луны или созвездия. Последние (особенно 3 звезды пояса Ориона, поро­дившие образвеаийскогоТишьи и авестийскогоТиштрьи в облике лучника, коня иля златорогого быка [406, с. 46—47]) могли обозначаться также «глазками», «жемчужина­ми» и лунками вышерассмотреннььх сосудов и петроглифов.

Горизонтальные ёлочкообразные ряды, выполненные на сосудах изп. 15 к. 12у с. Политотдельского штампами из раковин и деревянной или костяной лопаточкой («веслом»?), могли ассоциироваться не только с годами и др.

горизонтальные пояса туловоишейку сосуда. Здесьтоже обнаруживаются закономерности • 4-сезонного 13-месячного4-недельного 29-суточного лунного) календаря, а крест на дне сопоставим с образом заключённого в Праяйие зародыша Праджапати (символи­зировавшегося числами 16 или 17 [7 Ll₅с. 127]). Помешение сосуда в могилу вверх дном подчёркивает его магическую суть. Находки подобных сосудов на Северном Кавказе [422, с. 65—66; 190, с. 68—69] дополняют вышесказанное о контактах ямной и майкопской культур, а также позволяют привлечь для объяснения происхождения сс\тантики этих сосудов Кишпекский курган с его конструкцией в виде «луны-ладьи* и медной ладьей—или луновидной (овальной) чашей с крестом на дне [75, с. 77; 900], и другие материалы «той обширной, но недостаточно изученной культурно-историчес­кой области, которую представляется возможным называть кавказо-малоазийской* [422, с. 42]. На правомерность такого привлечения указывает и поза адорации вышерассмотренных п. 15 ил. 22; она несвойственна ямной, зато характерна для ближ­невосточных культур [761, с. 15—16].

К той же каспийско-днепровской фазе В. Н. Даниленко отнёс комплекс из п. 2 к. 27 Архаринского могильника (правый берег Нижней Волги), включавший лоша­диноголовый скипетр и сосуд [ 190, с.

Необходимо отметить, что опрокинутостъ древовидных («ёлочкообразных*) символов чаще всего передавалась горизонтальным их размещением. При этом суть таких изображений могла не исчерпываться архетипом «пренатального древа», а включать и другие значения. Так, семантика (срубленного, воистину потустороннего) древа выясняется в горизонтальной «ёлочке» рамнеямного сосуда из п. 4 к. 31 Павловского могильника на Среднем Дону по комплексу найденных в этом же погребении металлических плотницких инструментов кавказского происхождения [711, с.

праяйиом-Хнраньягарбхой и жертвенным прачеловеком-Пурушей. из которого самозародилась или была создана Вселенная.

Исследователи вслед за В. Н. Даниленко и Н. Я. Мерпером [190, с. 32—80; 492. с. 30—54] выстраивают типологический ряддреанейшей керамики ямной культуры, в который после сосудов из нижневолжских п. 15 к. 12 у Политотдельского, п. 22 к. 5 у Бережновки. п. 2 к. 27 у Apxapa ставят сосуды из л. 1 к. 7 у ст. Кубанской [190. с. 68—69], п. 7 и п. 9 к. I-XVIII у с. Верхняя Маячка в Орельско-Самарском междуречье [333, с. 78—79. табл. Х:4, XII: 7—8]. п. 3 к. і у Каменной Могилы [507. с. 213. рис. 5]. п. 4 к. ЗI —VII у хут. Попова на Нижней Волге [738. с. 384—387, рис. 27:6] и др. Особый интерес представляют сосуды из двух последних захоронении.

На п. 3 к. I у Каменной Могилы мы останавливались при рассмотрении челове­ческих жертвоприношений. Вспомним, что сочетаясь с отчлененным черепом (вполне наглядным свидетельством обращения жрецов к подсознанию) и антропоморфной стелой (с отчленяющим голову кинжалом в руке?), этот сосуд был включён в сюжет, отвечающий основному мифу Ригведы. Изображение на дне сосуда подобия деревз- отмежеванного зигзагом («землёй») отёлочной орнаментации тулова. возвращает нас к образам л. 2 к. 27 у с. Архара, но в данном случае акцентировано, по-видимому, про­тивостояние потустороннего и небесного (связанногос космическими водами и потому тоже потустороннего) «древ жизни», связанных с идеей «небесной бадьи». 12+1 эле­ментов первого отвечают количеству месяцев полного годового пикла (лунного календаря), л 6+1 второго — месяцев благоприятного полугодия Орнаментика этого сосуда продолжает традицию всех предшествующих ему в вышеуказанном списке: с сосудом из п. I к. 7 возле Кубанской его сближает также совместное расположение с человеческим черепом на перекрытии могилы.

Hc исключено, что кости ребёнка из п. 4 к. 31—Vll у хут. Попова были не «перемещены грызунами», л также представляли остатки жертвоприношения: на это указывают наличие «лишенной обоих эпифизов плечевой кости» и костришепод цинов­кой в заполнении могилы. Эта камышовая циновка всеверном углу символизировала, вероятно, бр.теман, представленный также в оригинальной, решетчатой орнаментации сосуда. Здесь такой орнамент вполне мог отвечать шумерскому знаку возделанного поля или благоустроенной земли [ 186, рис. 47], как прослежено и в орнаментике подобного сосуда среди петроглифов пл.4 Каменной Могилы [678. табл. IV; 975. с. 180—183]. При этом измельчённые кости жертвенного ребёнка могли символизировать посев и маги­чески содействовать урожаю [854, с. 320—326]: этой же цели служило, очевидно, мно­жество перемешанных с останками костяных бусин. Орнаментика наибольшей из 5 больших бусин (по числу «решеток* на сосуде) в виде 11+11+(5x3) насечек обнаруживает календарное значение: 1/10 количества суток года и, вероятно. 11 -месячный годовой цикл (наиболее укоренившийся затем в греческой Аттике). К сказанному надо добавить, чго горизонтальные полосы между полями-решетками» могли означать воду, верти­кальные чёрточки поверх них — всходы, а насечки на венчике — зёрна.

Предполагаемая семантика «решёток» хорошо подтверждается орнаментикой рогатых усатовских амфорок. В тех случаях, когда ручки сосудов или выступы на их крышках-чашах имеют двурогую форму [606, с. 112, рис. 25:1; 1019, рис. 29:3, 33:2] или же на туловах имеются изображения «рогаток»-быков [1019, рис. 41:2, 55:4], то становится вполне очевидным, что сопряжённые с ними «решетки* или «сетки»

означают возделанное поле.

Рассмотренный типолого-семантический ряд однокультурных, ОТНОСЯЩИХСЯ к становлению ямной культуры сосудов обнаруживает сложность представлений, закладывавшихся даже в визуально простые орнаменты.

Нетрудно заметить, что уже в самом начале формирования курганного обряда идея Л раяйиа потерпела существенные изменения. Она нескалькоантропоморфизировалась ••глазки» майкопской и контактировавших с нею культур; «пренатальное древо жизни» п- 2 к. 27 у с. Архара и следующих за ним погребений) и, согласно выводу М. В. Андреевой [28, с. 47], обрела «генетически связанный с ним. но значительно более сложный образ мандалы». 'Кругу' последней ]800] отвечает уже нс только форма сосуда и размещение орнаментики, нои наличие довольно развитых калачакр ('колёс времени', представленных вышерассмотренными календарями). Скипегр-ваджра из п. 2 к. 27. ножевидная пластина в сочетании с изображением кинжала из п. 3 к. 1 у Каменной Могилы, чаша-ваджра [АБр IV. 1.4] из п. 15 к. 12 у Политотдельского в сочетании с изображениями на дне сосудов из двух последних и п. 22 к. 5 у Бережновки отвечают помещению «ваджр» (символов мужского начала) в центре мандал. Вследствие этого примыкающие к центральной орнаментальные зоны следует считать «янтрами® — символами женского начала. В яйцевидном горшке из п. 15 под янтрой подразумевались космические воды (порождающие—согласно рассмотренной выше семантике данного сосуда, а также ведийских её соответствий — 'Золотой зародыш’ Хираньягарбху), в остальных случаях — время и земля (сочетание которых соответствует ведической Адити —воплощавшейся ариями в сосудах ]AB XVIII.4.30; ШБр 6.5-1~7]). Показательно, что знак ваджры на дне сосудов встречается редко, тогда какянтра на верхней их половине —дело обычное; сосуды, таким образом, символизировали преимушественно женское начало (см. выше об Адити). Сопоставимые с ваджрой изображения на дне сосудов в BMjcacTpxibHbLx знаков (лучей п. 15 и креста п. 22. который впоследствии станет едва ли не единственной ваджрой). а также древа жизни (п.З) следует считать символами мужского начала, древо жизни, впрочем, гораздо более характерно для янтр и выступает обычно символом женским.

Такие, в обших чертах, мифологемы бытовали в орнаментации керамики из древнейших курганов Юго-Восточной Европы. Будучи куда менее развитей докуро- зраксской, а тем более трипольской орнаментики, она. тем не менее, уже вполне отвечала ведическим представлениям, явившись, по-видимому, одним из компонентов их формирования; при этом важно учитывать ближневосточные истоки и влияния вышерассмотренной орнаментации.

Переходим к рассмотрению орнаментации керамики последующих периодов.

Всреднестоговско-нижнемихайловский период наиболее активизировалась «азово­черноморская линия развития степногоэнеолита», соседствовавшая, а той переплетавша­яся (как в новоданиловском типе) с формирующейся ямной культурой [190, с. 87—106]. В Великоалександровском и Староссльском курганах прослежено, как вступили в контакт носители доку ро-араксской и трипольской культур, породив кеми-обинскую Г*6] . как этот же контакт, а затем кеми-обинская культура стимулировали переход от среднестоговской к ямной культуре, и как сосуществование кеми-обинской и ямной жулыуР было прервано приходом старосельского типа алазано-беденской культуры [954; 956]. Всё этовлеклозасобой взаимовлияния и изменения орнаментики, но ввиду крайней скудности керамики в погребениях раннеямного периода (Михайловка II) об этом можносудить, преимущественно, на основании росписей кеми-обинских гробниц.

Переход от древнейших неорнаментированных к развитым, расписанным охрой и сажей, а иногда и покрытым рельефным орнаментом гробницам кеми-обинской культуры осуществился, по-видимому, не без влияния керамики и проч, куро- араксского и усатовского ареалов. В первом из них обнаруживаются все основные элементы, а отчасти и сюжеты кеми-обинской орнаментики [532, табл. XHV —ХМ; 85”. рис. 2:2]; прототипами кеми-обинских гробниц могли стать дома-святилиша с расписными стенами и гробницы, подобные Нальчикской [41Lc. 165:899]. Последний памятник особенно важен антропоморфными стелами и лунным календарём, характер­ными также для кеми-обинских гробниц [195]. Эти же особенности все более выявляются и вусатовской культуре. Уже прослежена связь между антропозооморфны- Mii изображениями на керамике, статуэтках и знаменитой стеле из к. 3-І возле Усатово [606, с. 77—81,112]. На ней «изображено рогатое человекоподобное существо женского пола, наделенное лабрисовидными и лунарными знаками» [612, с. 20] — прообраз Артемиды ]189, с. 221] или же Дьявы ]975, с. 119—120]. Специфические антропо- и зооморфные, а также геометрические аналоги изображениям Усатовской стелы. Нальчикской и Новосвободненской (к.28) гробниц бытовали затем в орнаментике кемя-1 обинских каменных ящиков [390. рис. 3; 1008, рис. 2—4; 195. рис. I; 954, рис. 2; др.]. ’ В перечисленных памятниках, а также в моделировке стел [563, рис. 21—23; ∣O9^-1 особенно важны признаки антропоморфности и соотношения различных символов с частями тела и убранства, что при всей зыбкости таких соотношений (см. ■ предыдущем разделе об орнаментации трипольских статуэток) всё же облегчает анализ семантики орнаментированной керамики.

sero мира и его входа—выхода, жертвенности, потустороннего (закатного, зимнего) солнца, причастности к годовому циклу; дополнительные признаки могут конкрети­зировать значение этого символа.

Здесь уместноостановиться на конкретике Х-образного жертвенника внутри чаши ■з предусатовского поселения Черкасов Caa Il [606, с. 48—49], послужившей, быть может, одним из прообразов арийского Валы. Отверстие под венчиком и противолежащая »е.мка-вход (вэту модельсвятилиша), предназначавшиеся, очевидно, для астрономических наблюдений — пересекли модель жертвенника так, что в совокупности с ним должны SfcLin представляться Ж-образным символом (изображения которого встречаются в ернаментации кеми-обинских ящиков, ямныхетел и керамики различных культур). Этот символ связан с обрядом акрогинии, «с земледелием—плодородием и влагой* [564, с. 139—140]; вместе с тем рассматриваемый сосуд указывает на сочетание в нем •посредством наблюдений за светилами, а также раскладывавшегося на жертвеннике огня и производившихся возлияний) огненной и водной стихий, небесного и потустороннего миров.

Если рассмотренная чаша действительно отразила один из прообразов Валы, то Х-образный жертвенник внутри неё — прообраз заключённого внутри Валы ^Co.iHua'- Сурьми и Агни-’Огня’. Важно, что это изделие можно поставить в основу типологического ряда расписных чаш, чаш-крышек (антропозооморфных амфорок), вередко сопровождавших усатовские погребения и жертвоприношения, а также курильний нижнемихайловской и последующих степных культур. Рассмотрим орнаментацию некоторых из них.

В отличие от 3-4-«лелестковой» орнаментации чаш и крышек из погребений усатовской культуры, двурогая (Тельцовая) чаша-крышка из единственного погребения к. З—Il возле Усатово [603, с. 83—85] была орнаментирована 7+1 «лепестками», расписанными внутри, соответственно, М-образными знаками (быков ■ проч. [473, с. 160; 564, с. 138—139]) и двумя продольными линиями (как и круг впентре орнамента). Последние два знака можно трактовать как символы рождения, а первый как символ божественной сути уже рождённых существ. Эта мифологема перекликается с I слоем плит и 7 слоями разных камней на перекрытии могилы, которые перемежались остатками жертвоприношений и были покрыты костром. В описанном ритуале (а значит и в орнаментике чаши) прослеживаются соответствия образу 'Огненного Зародыша’ и, главное,'Яйца мёртвого' Мартанды—прародителя смертных, Vlll сына праматери Адитн, отринутого ею или преданного семью старшими братьями [294, с. 119; 1019, с. 66, 94]. В таком случае чаша-крышка «•голова» на поставленной в могилу антропоморфной амфорки?) символизировала саму Адити или её прототип, а рогатость рассмотренного сосуда и божества заставляет сопоставить их с женским быкоголовым персонажем на стеле из к. 3-І возле Усатово. (Это, кстати, ешё один аргумент в пользу отождествления указанного персонажа с Дьявой или Дьяусом-Притхиви—Отцом-’Небом’ и Матерью-’Землёй’, дочерью и воплощением которых считалась Адити [788, с. 45; др.]).

Из нижнемихайловских или постмариупольских чаш особенно выразительна найденная в Никольском могильнике [760, с. 12—13]. 3 её ножки отвечают 3- часгности орнамента (крест, зигзаг и ограничивающее их кольцо из двух концентрических окружностей, образованные, в основном, тремя параллельными

линиями)- Такая форма и орнаментика соответствуют образу потустороннего солнца-’(О)Живителя’ Савитздэа. который [PB IV.53-5]

... охватывает своим величием

Тройное воздушное пространство, три небесных

пространства, три светлых пространства. Он приводит в движение три неба, три земли. Он сам охраняет нас тремя обетами.

Надо полагать, что ножки чаши символизировали 3 земли, трёхлинейность орнамента ~ 3 воздушных пространства и проч., трёхчастность орнамента — 3 небі Возможно, не случайна вышербленность в одном месте венчика: эта метка могла использоваться для астрономических наблюдений подобно выемке чаши из Черкасова Сада II. Обнаруженные в крестах на их дне соответствия образам Агни и Савитара не противоречат друг другу [PB Н.38.5]:

По-разному в жилищах (людей) распространяется

домашний (огонь).

На весь век, мощное пламя Агни.

Мать сыну* установила лучшую долю

По его желанию, возбуждённому Савитаром.

45'7; 331. рис. 5:8; 528. с. 16]. срубной и сабатиновской культурах [379. рис. 17:9—10; S94. рис. 3:2]. Такие изображения особенно распространились в позднекатакомбный период. В качестве примера можно сослаться на амфорку из ингульского п. 4 к. 3 у с Бурлацкое на Донетчине [701. с. 248]. Закономерно, что. сопровождая уложенного ничком погребённого, сосуд был поставлен вверх дном, накотором был изображен крест с 3x4 исходящими из центра лучами. Этот знак Солнца и месяцев годового цикла был повторен 4 ручками с 3x4 треугольниками между ними. Ручки, помимо времен года и дневного светила, могли означать также «четыре потока», выпушенные Индрой из расколотого им Валы. Знаком воителя служил, очевидно, каменный топор. — а раскалывание Валы ассоциировалось с отчлененпем головы и наложением на неё «маски» (что было рассмотрено выше).

Концепция Валы, как показано во 2 разделе данной главы, была особенно выражена в курильницах на крестообразных ножках, распространившихся в восточном ареале катакомбной культурно-историческом обшности. Насколько соответствовали этой концепции кресты, прочерчивавшиеся иногда на дне полусферических чаш западного ареала (представленного, в основном, ингульской культурой?). Рассмотрим несколько наиболее показательных случаев.

П. 7 к. IO у с. Богачёвка Красноперекопского р-на Крымской области занимало обособленное, крайнее восточное место в кургане; вопреки обычаям катакомбных времён, входная яма была обращена к его вершине [139. с. 18—19; рис. 15. 20. 25]. Мужчина зрелого возраста был уложен головой на север, хотя у «ингулыгев» .доминируют южные ориентировки. Между правым плечом И BbLXOHOM из камеры лежали впритык (уподобленные друг другу? — согласно Айтарее Брахмане IV. 1.4) каменный топор и глиняная чаша. Внешняя поверхность последней покрыта резным орнаментом, образующим сложную мандалу. От креста-ваажры в круге-янтре на дне расходятся к венчику 7 лучей, разделённых чередующимися 4 ромбами и 3 кругами: лучи упираются в 4+4-частный меандр, в который вписана двурогая ручка; венчик орнаментирован горизонтальной «ёлочкой».

Змеевидность меандра нс вызывает сомнений. В таком случае ручка могла символизировать не только букранмй и Тельца [905; 906; др.], но и голову' кос­мического змия, воплощавшегося во Млечном Пути и меандре [523, с. 149—150]. Такой синкретизм быка и змеи (или змей, в виде которых иногда изображались бычьи рога) восходит к святилищам Чатал-Гуюка Vll тыс. во н. э., к зарождению индоевропейской общности [1078. рис. 17—22]. К ямному, катакомбному и срубному временам, т. е. к индоиранской обшности, относятся как совместные находки костей змей и крупногорогатогоскота в погребениях, так и соответствующие петроглифы Каменной Могилы и Закавказья [191, с. 66—68]. В ведийской мифологии указанный синкретизм проступает в двойственной природе Адитьев «особенно Варуны)—возникших как змеевидные асуры, ноставшие быкоподобными дэвами [797, с. 359]. На чаше из Хасанлу IV (Иран, рубеж Il-I тыс. до н.э) апофеоз журрито-хаттско-хсттского Кумарби представлен его выездом в колеснице, влекомой изрыгающим поток небесным быком (Млечный Путь и Телец), а также его •осседанием на змиеподобном потустороннем троне [219, с. 86—87; 406]. Наиболее очевидно сочетание признаков быка-Тельца и змия — Млечного Пути в образе треческого Зевса [447, с. 142—182]. явившегося в какой-то мере воспреемником Кумарби и Варуны [42, с. 176-179; 259, с. 17-18; 1019, с.200].

Согласно устоявшимся в науке представлениям, схождение образов Акиана — Энлиля — Кумарби — Тешуба, с одной стороны, и Океана — Урана — Крона — Зевса, с другой, отразило этапы развития мифологии, а вместе с тем этносов—малоазийских и греческих, контактировавших между собой и возникших от общего праэтно» (анатолийского и последующего арийско-греко-армянского диалектного единства распадаюшейсяиндоевропейской общности). На мой взгляд, такая точка зрения должна быть дополнена и даже подчинена выдвинутой В. Е. Ларичевым гипотезе о приуроченности греческих (и малойзийских?) представлений о сменах поколений богов к 4-летним ι: годовым лунным циклам, с которыми связывались 4-, 8- и 11-частные майские календари [420, с. 177—183]. Эта гипотеза хорошо объясняет метаморфозы Зевса, егс взаимосвязи с Кроном, Дионисом и проч.; кроме того, она вполне согласуется с концепцией Ф. Б. Я. Кёйпера о календарном (а не этноисторическом, как принято было считать) противостоянии арийских асуров и дэвов [229, с. 17—18; 294, с. 28—37].

Опуская невыразительные параллели рассматриваемой чаши с малоазиатскими мифами, сосредоточу внимание на гораздо более явственных греческих и арийских соответствиях.

Два знака господствуют в орнаментике чаши: ручка-Телен и потустороннее Солнце-«ваджра». Оба они указывают на ночное (зимнее) небо, хтонический мир Последнее-. обстоятельство подчёркнуто горизонтальной «ёлочкой*» на венчике, отражающей распространённую мифологему о перевёрнутом древе жизни потустороннего мира. «Это также относится к идентификации ночного неба и космических вод. Если это небо представляет нижний мир в положении вверх дном, чаша у подножия миро­вого дерева должна тогда бытьперевернута и висеть над его корнями», уподоблясь Луне [294, с. 159]. В таком случае меандр под «ёлочкой» означал Млечный Путь как поток космических вод и священного напитка Сомы растительного происхождения. Бык- Телен в этом потоке и Солние пол ним — мифологема определённой календарно­астрономической ситуации. Наиболее выразительные сочетания Млечного Пути. Тельца и Луны, а также Солниа в начале Il тыс. до н. э. (дата изготовления чаши» приходились на периоды солнцестояний. В самые длинные ночи, когда потусторонние силы одерживали победу над Солнцем, а Телен на полгода уходил на за горизонт. Млечный Путь ярче всего блистал в небесах, и молодая Луна всходила у вершины era Когдаже летнее Солнце достигало своего апогея и навостоке появлялся Телец, Млечный Путь блек и уходил с ночного неба, а его основание перерезалось серпом старой Луны Эти-то ситуации и были воплощены греками вмифы об оплодотворении Ураном-небсм Геи-земли. а затем его оскоплении собственным сыном Кроном-Тельцом по наушению матери. При этом Млечный Путь представлялся фаллосом Урана, а старая Луна ~ серпом; оскопление же ассоциировалось с жатвой [420, с. 131—134].

Обращенность катакомбы выходом к западу, отсутствие в ней серпа и др режуших инструментов указывают на акцентирование первой (зимней) частя указанного мифа. В таком случае крест на дне чаши должен был символизировать не только потустороннее Солнце, но и апофеоз Урана. Ещё более соответствуют этому знаку арийские Савитар и Варуна. Признаки первого были рассмотрены выше; наиболее явственным признаком второго являются 7 расходящихся от крестя на дне чаши лучей. Известно, что Варуна «живёт посреди устья рек, окруженнья семью сёстрами», что «он правит семью (потоками)» [PB VIII.41.2,9]. Что же касается связей Варуны с Савитаром, то они несомненнь.. [PB 1-24. 3,7,8,10]:

К тебе, о бог Савитар, Владыке всего желанного. Мы идем за долей, о (ты), даюший!

В бездонном (пространстве) парь Варуна с чистой силой действия Держит прямо вершину дерева.

(Ветви) направлены вниз. Их основание — наверху. Да укоренятся в нас лучи.

Ведь широкий сделал царь Варуна Путь для солниа, чтобы следовать (ему). Безногому он сделал ноги, чтобы приставить...

Вон те звёзды, что вверху укреплены. Ночью они видны. Куда же днём, уходят? Непреложны обеты Варуны:

-Озирая (всё вокруг) бродит ночью луна.

В данном отрывке немало ассоциаций с рассматриваемой чашей. Особенно показательно то, что этот первый гимн Ригведы, где Савитар и Варуна появляются вместе, открывает никл риши Шунах-шепы, чудом спасшегося от жертвоприношения «взамен чужого сына) Варуне. Поэтому под безногим, которому Варуна сделал ноги, подразумевается не только потустороннее солнпе-Савитар (тут следует вспомнить и о его безрукости или златорукости), но и жертвоприношение человека. В этой связи необходимо указать на то. что кисти и стопы покойника рассматриваемого п. 7 к. 10 у Богачёвки были отчленены и уложены между ног [139, с. 18].

Последнее обстоятельство расширяет круг схождений в рассматриваемом погребении греческих и арийских мифологем (образов Урана и Варуны, Солнца- Гелиоса и Сурьи как ипостаси Савитара [1019, с. 59—61. 199—200]): к нему присовокупляется схождение космогонических расчленений Пуруши (титана) и Диониса (титанами).

В основном мифе о рождении и гибели Диониса были использованы вышерассмотренные календарно-астрономические ситуации (что, очевидно, и стало одной из причин смены поколения Урана—Крона поколением Зевса — Диониса). Зевс, приняв вид «премногоизвившегося дракона», в качестве матери будущего «быкоподоб- HO.ro» Диониса избрал Персефону—змееподобную богиню Луны и преисподней Земли [420, с. 177~ 183; 447, с. 142—182]. Всё это находит соответствие в верхней части ор­наментики чаши («ёлочка», ручка, меандр). Родившись, юный Дионис на 7 дней заменил на троне своего Oiua (крест в круге, сопоставимый вданном случае с Зевсом и Дионисом, а также расходящиеся от него 7 лучей). Титаны, наущенные Герой-землёй (ревнивой супругой Зевса), сманили Диониса с трона 7 игрушками, — яблоки и фаллосы, «конус и ромб» среди которых вполне сопоставимы с ромбами и кругами, изображёнными на чаше между лучами. Эти и другие обыгрываемые в мифе семёрки сопоставимые про­должительностью лунной недели и, особенно, с месяцами между летним и зимним солнцестоянием [420, с. 1771- Сманив Диониса сосвященного трона, титаны разрезали его, что отвечаетвьппеуказаннойрасчленённости покойника.

Рассмотренное п. 7 к. 10 у Богачёвки ешё более расширило наши представления о семантике креста, изображавшегося, в частности, в центре орнаментальных мандат­на дне сосудов. Эта семантика наполнилась теперь конкретными мифологическими образами и сюжетами. Применительнок иніульской культуре они отошли от концепции арийской Валы и стали обретать черты Дионисийского культа в греческом yroe: подтреугольные ручки-упорыс расходяшимисяв обе стороны горизонтальными волосами — это птицы с распростёртыми крыльями, а 3-составиые концентрические круги пол каждой ручкой-птицей—это яйца. Вместе с тем заслуживает внимания версия о схождении здесь, а также на сосуде из п. 19 образов птицы, яйца, быка и женщины, иодтверждаемая более реалистичными изображениями на трипольских [479, табл. .O