Vll Этрусское искусство: мифологические сюжеты

Проблема искусства древнего народа всегда тесно свя­зана с проблемой его происхождения. Поэтому к ней луч­ше обратиться, ознакомившись со всеми вновь дешифро­ванными словами, которые предлагает настоящая работа.

Многие авторы жаловались на то, что этруски слишком беззастенчиво обращались с сюжетами греческой мифоло­гии. Герхард воздевает руки к небу, видя на этрусском зер­кале изображение Медузы Горгоны в виде мужчины, да еше бородатого. Действительно, этрусские художники оказыва­лись зачастую слабыми мифографами. В этом отношении они были сильно похожи на своих заказчиков. Поэтому слу­чалось, что гравер создавал эклектическую сценку, нечто вроде мифологической окрошки, где неожиданно встреча­ются герои разных легенд, дотоле не знакомые между со­бой. А наивный клиент покупал эти шедевры, радуясь, что узнал знакомое лицо Аполлона, Геркулеса или Венеры. Он ведь не был ни греком, ни педантом...

Однако в этих мифологических сценах мы видим целую гамму чувств и отношений, далеко не безынтересных. Как все

произведения древнего искусства, они всегда сюжетны. То они вызывают в зрителе самые благородные чувства: жалость, сочувствие, восхищение; го они рассказывают ему интерес­ную историю; то созданные просто, чтобы позабавить, они изображают' комическую или скабрезную ситуацию.

Начнем с мифологической сценки на вазе. Ее сопровож­дает надпис!,, подчеркивающая трагический характер леген­ды об Алкссте, которая жертвует собой, чтобы спасти жизнь своего мужа, царя Адмета. На рисунке 33 изображены суп­руги, обнимающиеся в последний раз.

с с а — «вот»;

ersce — слово, интересное с двух точек зрения: семан­тической и морфологической. По значению я узнаю в нем албанское errshem — «темный» (М. 96). Форма его позволяет нам сделать три вывода: а) двойное г сведено к одному. Ь) этрусское sc, оказывается, может быть эквивалентом ал-

Рис. 33. Сцена прощания Адмета и Алкесты в присутствии подземных божеств

8 - 7049 Майякн

біінского sh, с) конечное т албанских прилагательных этой категории всегда отсугсгвуе і в л русском языке;

п а с — «ночь». уже нам встречалось в виде этрусского nata и албанского nate;

a χ г u m — «Ахерон». Так называлась река в аду да и сам ад у греков;

f 1 е г — «обет, обещание, желание». Вокруг этого слова шла большая битва, так как оно практически соответствует понятию «изображение, статуя», но значение этого слова- VOtum («обет», а также «обещанный» или «принесенный в жертву предмет»), так как первоначально любое произведе­ние искусства изображало существо или предмет, посвящен­ный богу.

Orce-turce — «дал» (албанское dhuroj).

«Вот (как) темной ночью она дала (выполнила) свой обет Ахерону».

Автор другой сценки также стремится взволновать зри­теля. На ней изображены два героя в шлемах, которые спо­койно разговаривают между собой и не замечают позади себя двух возбужденных женщин. Это таблица CCCLXy Герхарда, который считал, что на ней изображены три ге­роя и фурия. О персонаже слева он говорит: «Юноша сле­ва... одетый во фригийский колпак, поднял правую руку, как бы защищая свою точку зрения в споре». Произвольность такого толкования очевидна. Этот предполагаемый юноша на самом деле — вторая фурия. Она держится за спиной у центрального персонажа и не принимает никакого участия в споре, а наоборот, по-видимому, руководит фурией с то­пором, готовящейся нанести фатальные удары персонажам на переднем плане.

Надпись из трех слов с большим трудом поддается рас­шифровке. Герхард по ошибке прочел ее слева направо; Iamn (?) aπιira npheil и заключил, что перевести ее невозмож­но. Я предполагаю, что читать ее надо так: nf3il amira Iamni. amira — здесь единственное ясное слово. Оно род­ственно албанскому атёг (М, 5) и етёг (М, 94) — «указы-

вать». Т. е. левая фурия указывает, что нужно сделать, и на­правляет руку второй фурии (или богини);

Iamni- возможно, албанское Iamje — «чудовище* (М, 235). Г. Мейер, правда, связывает это слово с новогре­ческим, но оно вполне могло произойти от древнегречес­кого Lamia — «жестокое чудовище в образе женщины».

n f § і 1 (?) — возможно, соответствует албанскому fshij. mpshij — «смести, стереть, уничтожить» (М, 116) или fsheh, fshih — «прятать, скрывать».

Итак, в общих чертах мы, видимо, можем перевести текст так: «Lamni руководит убийством» или «Невидимая фурия указывает». Пока вопрос остается открытым. Одна­ко это не мешает нам упомянуть здесь об одном предании из фольклора басков. Некогда баски верили, что в доисто­рических пещерах живут духи и им подобные легендарные создания. Эти существа назывались lamina. Ф. Вейрен пи­шет: «Видимо, словом lamina назывались все существа муж­ского и женского пола, созданные фантазией людей... Их было бесчисленное множество»¹.

А вот другая гравюра на зеркале, также волнующая зри­теля, но гораздо менее жестокая, чем предыдущая. На ней изображена Фетида, похищенная Пелеем^[110][111]. Здесь все содер­жание передано одним словом: parsura (А). Слово это совер­шенно понятно, так как непосредственно перекликается с албанским глаголом perza, аорист которого perzura — «хва­тать, охотиться, уносить, высылать» и тл. (М, 382). Однако не исключено, что мы имеем здесь причастие прошедшего времени этого глагола с окончанием женского рода а, по об­разцу албанского dashur — «любимый», Iodhur — «усталый» (любопытно, что в русском языке есть слово «лодырь») И Т.Д.

Значит, в первом случае перевод будет выглядеть так: «Он похитил»; во втором: «Похищенная».

Теперь обратимся к сыну Пелея, Ахиллу, этому знаме­нитому герою Троянской войны, которому поклонялись все

древние. Вот рисунок на зеркале, где мы видим Ахилла на колеснице. мчащегося куда-то с головокружительной ско­ростью М. Патлогтино считает, что это скорей изображе­ние бога Caικua. Но в надписи мы явно можем разобрать имя героя. Герхард также считал. что на рисунке изображен бог Сатнца на своей колеснице, и объясняет, что в надпи­си упомянуто имя владельца зеркала^[112]. Но в тексте надписи есть глагол в прошедшем времени. Я могу высказать лишь свои предположения по поводу надписи, сопровождающей этот динамический рисунок, хотя некоторые ее элементы абсолютно ясны. Вотнадпись(Р. 329; СП, 2175): aχiei truies. 6« flufarce.

a χ і е і - это слово очень мало отличается от имени aχle, написанного около головы того же героя на фреске в скле­пе Франсуа. Следовательно, это Ахилл;

I г u і е s. β е s: по всей видимости, мы здесь имеем два слова, причем второе утратило начальную букву. Я предпо­лагаю, что это была буква и, второе слово — уже встречав­шееся нам udhes («с дороги, по дороге») — и эти два слова означают «по дороге в Трою» или что-нибудь в этом роде;

flufarce — не следует ли разделить это слово на θuf — «армия» (?) (см. Р, 137: zilc flufi tenβas) и албанское tube — «армия, войско» (М, 528), которое Г. Мейер считает произ­водным от латинского tumba — «куча» и агсе — «сделал»? Но я скорей бы подумал здесь об албанском thupur, thuper — ♦удар кнута» (М, 583). Следовательно, надпись мы прочтем так: «Ахилл, стегающий (своих лошадей) по дороге в Трою».

А вот другая, очаровательная, полная юмора сценка на зеркале. Она вознаградит нас за все наши горести и коле­бания и даст еще один убедительный аргумент в нашу пользу. Этрусский художник изобразил одну из самых скан­дальных страниц в хронике Олимпа. Глядя на эту сценку, простые смертные, вероятно, ошушали, как много общего между ними и их богами.

На этот раз художник рассказывает историю Юноны, оказавшейся прикованной к собственному трону. Этот трон-

ловушку придумал, запатентовал и сконструировал се соб­ственный сын Сетланс, этрусский Вулкан. Он был очень рассержен на свою мать, и лишь вино могло смягчить его сердце. На рисунке мы видим, как Сетланс освобождает свою мать. Ему помогает мускулистый помощник, который изо всех сил бье г молотком по цепям, не интересуясь семей­ными делами, которые его не касаются. Около него одно слово: tretu (А). Это албанский глагол tres — «бить молот­ком, разбивать на куски» (М, 523), аорист его — treta, при­частие прошедшего времени — tretun...

Этот же бог-кузнец изображен на другом зеркале, где он является участником сцены, содержание которой весьма за­путанно. Около бога слева указано его имя — Сетланс: око­ло лошади тоже — Pecse, т.е. Пегас, любимый скакун героев и поэтов. А что это за ,тип, стучащий молотком, на рисунке справа? Имя его не названо, точно так же, как и на преды- душем рисунке, имя человека, работающего в той же позе.

Корссен думал, что на этой картине художник изобра­зил Эпея, строящего Троянского коня под наблюдением Сетланса; О. Мюллер же считал, что на ней изображен мо­мент, когда Пегаса заковывают в цепи. Но если это Пегас, то почему он без крыльев, а если это Троянский конь, то почему не Афина наблюдает за его изготовлением? Однако дело мифологов определить точно, какие легенды смеша­лись в этой сценке. Нас же больше всего интересует над­пись: huins etule pecse se61ans (В).

h u і n s — связано с албанским hyjni — «божество», hyjnuesl⅛m — «божественный», hyinesh⅛ — «богиня», hyjnoj — «обожествлять» (М, 164);

etule — видимо, это прилагательное tul, связанное со­юзом с предыдущим прилагательным huins — «тонкий, де­ликатный» (М, 528);

Pecse- это Пегас. Но, возможно, здесь это слово употребляется как эпитет;

S е б 1 a h s — бог, о нем мы уже упоминали.

Следует отметить, что последнее слово остается несколь­ко в стороне.

молотком: а) «(какой) божественный и деликатный Пегас, (о) Сетланс'» или Ь) «Божественный и породистый Пегас — Сетланс»

Теперь займемся мифологической сценкой, посвящен­ной знаменитым братьям Диоскурам — Кастору и Поллук­су. Истинный смысл этой сценки установил М.Ф. Шапутье в 1935 г. Разъясняя краткую надпись, мы сможем одновре­менно поспорить с автором. Эта сценка опубликована Гер­хардом^[113] и изображает Диоскуров, борющихся с гигантом, над которым мы читаем χaluχasu.

Рошер думает, что центральный персонаж, «называемый χaluχasu*. находится в состоянии опьянения, и сыновья Леды его поддерживают. Паули-Виссова напоминает, что братья являлись символами дня и ночи и что у одного был белый конь, а у второго черный, но нельзя считать, что они символы звезды вечерней и утренней, поскольку по леген­де они всегда были неразлучны. Однако Шапутье сумел доказать, что, наоборот, в те далекие времена Диоскуров представляли обреченными на вечную разлуку, как две звез­ды, одна из которых блистала ночью, другая — днем^[114].

В сборнике Герхарда (т. Ill, табл. CCLV) я нашел другой этрусский документ. Став понятным благодаря исследова­нию М. Шапутье, он еще раз подтверждает его правоту. Знаки месяца и звезд на этой картинке объясняют нам ис­тинный смысл первой сценки, взятой из Герхарда. И та и другая сценки вовсе не изображают стычку с пьяным. Эт­русский гравер хорошо понял миф о братьях, которых раз­лучают насильно, несмотря на их сопротивление. Но что хотел он сказать, назвав словом χaluχasu (В) того, кто раз­лучает братьев? Означает ли это слово: ночь, луна, рок или какое-нибудь другое возвышенное и величественное поня­тие? Вовсе нет. Мы оказались на границе, разделяющей два мира: мир этрусской мифологии и реальный мир этрусков.

Нашего художника совершенно не интересуют все эти дра­мы рока и судьбы. Во всей этой истории он видит и пока­зывает выдающееся проявление силы атлета, который с лег­костью справляется с двумя противниками. Он-то и назы­вается χaluχasu. В албанском языке мы находим целый ряд вариаций этого слова: kalikaς, kalapiς, kalakuς, kalapesh, kalaqa — у всех них одно значение — «на спину» (М, 172. 175, 176). Мы узнаем в них уже упоминавшееся Ical- «ло­шадь». «На спину лошади?» «Верхом?» Вторая часть kaς сама по себе гоже переводится как «на спину» (М, 172), однако Г. Мейер связывает ее с турецким ketch, kitch (М, 182) — «круп». Но вполне возможно, что слог kas (от kalukas-u) из этрусского соответствует оскско-умбрийскому kasit (лат. — decet), которое есть не что иное, как албанское gjaset — «со­ответствует, подобает» (М, 142). «Как подобает лошади», «подобно лошади». Оказывается, среднего этруска, обладав­шего крепким здоровьем и душевным равновесием, боль­ше всего интересовала спортивная сторона этой истории, а не душевные или моральные страдания ее героев.

На другой сценке, гравированной на зеркале (кстати, мне хочется вам напомнить, что зеркало — не учебник мо­рали и не свод законов), художник с юмором и не без на­смешки изобразил греческих богов.

В сборнике Герхарда (т. IVa) на таблице СССХХІП мы видим олимпийский конкурс красоты. Этот рисунок похож на сценку из оперетты «Прекрасная Елена». Молодые пыл­кие богини Эрис, Эвтерпа и Альп ну оспаривают друг у друга благосклонность Адониса, которму, очевидно, стало жарко в такой ситуации. Он изображен в центре. C двух сторон его стараются завлечь кто чем может: драгоценностями, обеща­ниями... В общем, комментарии здесь излишни, все ясно. Но в этой картинке есть одна загадка: что это за серьезный человек изображен справа? Он наглухо закутан, держится скромно, но с достоинством. Его облысевший морйцшис- тый лоб и вся его осанка свидетельствуют о том. что он ста­рателен. педантичен и достоин доверия. Своим худым ука­зательным пальцем он слегка толкает в спину молодую осо­

бу которая в этот момент с жаром убеждает Адониса хоро­шенько подумать над тем. что ему предлагают. Быть может, этот человек - доверенное лицо, которое хочет чт о-то сроч­но сказать даме? Или он старается прибавить убедительно­сти выдвинутым ею аргументам? Мы. конечно, об этом не знаем, а знаем только, что человек этот обозначен на ри­сунке стовом arχaιe (А).

Это имя. неизвестное дотоле знатокам мифологии, при­вело составителя сборника в некоторое замешательство. Поскольку латинское area, имевшее среди других значений и значение «гроб*, напоминало загадочное слово, автор был склонен видеть в этом персонаже «жителя заіробного мира*.

Но. полистав словарь Манна, мы чудесно перенесемся из мрачного мира Гадеса в веселый мирок Оффенбаха. — Arke по-албански, как и по-латыни, означает «касса, сокро­вище. денежный ящик*. Arktar значит «кассир» (М. 1 і). как и латинское arcarius. Окончание же te в албанском языке может означать принадлежность: например theker — «зер­но*, Ihekerte — «из зерна, зерновой»^[115].

Итак, загадочный человек с нашего зеркала — хранитель сокровищ. Возможно, он вольноотпущенник. Будучи рас­порядителем финансов, он всегда может дать полезный со­вет и ускорить заключение сделки.

Перейдем теперь к серии из четырех текстов, в каждом из которых есть одно и то же слово. Как вы убедитесь, зна­чение этого слова установлено и не вызывает ни малейших сомнений.

Три первых текста посвяшены Бахусу. На одном рисун­ке мы видим коротенькую надпись, сделанную прямо на прическе вакханки. Герхард объявил, что надпись эту про­честь невозможно^[116], но нам удалось разобрать на ней слово гбтп (А). Это слово — оно-то и встречается во всех четы­рех текстах — здесь очень на месте. В албанском языке мы находим целую гамму его вариантов: idhun — «горький»,

idhnak — «раздражительный, вспыльчивый, яростный», idhtⁱrim — «інев, горечь», ιdhnoj — «досаждать, раздражать» и т.д. Значит, эта вакханка вспыльчива; в то же время это слово говорит о том, как приверженцы Бахуса яростно ис­полняют священные танцы в его честь.

Главная часть сценки, к которой относится вторая над­пись. приведена у Герхарда на табл. XXXV, и он описывает ее так: «Бахус еле идет, шатаясь... поддерживаемый Ариад­ной... Амур, который сопровождает Бахуса, смотрит на него, воздев руки к небесам, как бы гневно осуждая это ставшее уже привычным пристрастие бога к вину»⁸.

Надпись гласит: itχrani (А) (или itχrui?). Это слово пре­красно переводится с помощью глагола idheroj и означает не