§ 3. Последние Антонины. Конец периода «римского мира».

«Золотой век» Римской империи закончился к началу второй поло­вины II в. Уже с 160-х годов обнаруживаются явные признаки надвигающегося кризиса и упадка. После смерти Антонина Пия в 161 г.

Однако на этот раз эти опасные возможности раздоров между правителями были преодолены благодаря исключительным лич­ным качествам Марка Аврелия, «философа на престоле», как называли его еще в древности. Уже в 12-летнем возрасте, одетый в скромный плащ ученого, он привлекал общее внимание своими выступлениями на сложнейших философских диспутах. Став императором, он написал свою знаменитую книгу «Размышле­ния наедине с самим собой» («К себе самому»). Этот труд представ­ляет до сих пор крупнейший памятник античной философской мысли (стоицизма). Несмотря на полную непригодность своего соправителя Луция Вера (это был распущенный и беспечный чело­век), Марк Аврелий терпел это двоевластие в течение 8 лет, т е.

до самой смерти Вера в 169 г. Он следовал в данном случае одному из высказанных им в его книге положений: «Если с людьми злыми и бесчеловечными не будешь кроток, а тоже жесток и бесчеловечен, то берегись, как бы не сделаться таким же, как они».

Правление этого «императора-философа» оказалось, однако, вре­менем чрезвычайно напряженных и опасных войн. Кончался длительный период «римского мира», господствова­вшего при его предшественниках, и начиналась новая военная эпоха в римской истории.

укрепленный пограничный рубеж (лимес), подобный рейнскому и дунайскому, с множеством оборонительных сооружений, непре­рывной цепью тянувшихся на сотни километров от Востры до Фи­ладельфии и надолго прикрывших Сирию от парфянских втор­жений.

В 168 г. в ослабленное войной, чумой и голодом Римское госу­дарство ворвались задунайские племена германцев — маркоманов, квадов и вандалов, к которым присоединились и сарматы-языги. Римская оборонительная зона была прорвана сразу в четырех северных провинциях — Реции, Норике, Паннонии и Дакии. Раз­громив римские укрепления в Альпийских проходах, разрушая все на своем пути, германские орды рассеялись по Венетской области и осадили даже Аквилею; в неудачной битве с ними погиб префект претория Фурий Викторин. Спешно собрав отовсюду военные силы, оба императора должны были лично отправиться на эту опасную маркоманскую войну. В 169 г. умер, возвра­щаясь с одного из походов, Люций Вер. Марк Аврелий все осталь­ное время своего правления должен был провести на северной границе, стараясь отбросить маркоманов, квадов и языгов до Богемских гор и Карпат и этим мощным горным заслоном при­крыть римскую границу с севера в предупреждение новых наше­ствий. Созданы были два новых легиона и размещены в Реции и Норике, лихорадочно возводились новые укрепления вдоль бере­гов Дуная.

Но несмотря на громадные траты материальных средств и большие потери людьми Марку Аврелию и здесь не удалось до конца осуществить свои планы. Римская оборона везде начи­нала давать трещины. Неспокойно было уже и в Британии, и на Рейне, Испания страдала от пиратских набегов берберов из Мав­ритании. В Египте на недоступных болотистых островах дельты Нила собирались отряды «буколов» — пастухов-повстанцев, раз­громивших целое римское войско и уже начавших наступление на Александрию под предводительством некоего жреца Исидора.

Еще хуже стало в тринадцатилетнее правление сына Марка Аврелия — императора Аврелия Коммода (180—192 гг.), или просто Коммода, как его принято называть. Это был грубый и самодовольный человек, полная противоположность своему отцу, находивший удовольствие лишь в обществе гладиаторов. Себя са­

мого за свои гладиаторские подвиги он называл Геркулесом, но современники за дикие сумасбродства сравнивали его с Калигулой. Правили вместо него его фавориты и фаворитки. Они погубили его сестру Луциллу, его жену Криспину, многих сподвижников его отца, они же вносили расстройство в управление государ­ством. Война с германцами была прекращена Коммодом еще в самом начале его правления, так как он не желал для столь хлопотливого и опасного дела жертвовать удовольствиями, предо­ставляемыми жизнью в столице. В 192 г. его фавориты убили и самого Коммода в его спальне.

Таким образом, правление блестящей династии Антонинов и «золотой век» Римской империи заканчивались при зловещих признаках политического ослабления и внешнего упадка. Еще более грозные симптомы кризиса стали к этому времени проявляться и во внутреннем состоянии Римской империи.

ГЛАВА LXII

ЭКОНОМИКА И СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ ВО II в. н. э. СИМПТОМЫ НАДВИГАЮЩЕГОСЯ КРИЗИСА.

В Римском государстве к концу II в. н. э. стало очень заметно растущее бессилие, связанное в значительной мере с оскудением его господствующего ранее центра — Италии. Привыкнув жить на грабительские доходы с провинций, Италия не развила своего значительного хозяйства.

Во II в. в упадке находилось и когда-то цветущее земледелие Италии: императорам приходилось насильно заставлять сенаторов покупать имения и бороться с тенденциями сокращать площади зерновых и плодовых культур, заменяя поля пастбищами. Мелкие земледельцы совсем разорились и обратились, по выражению Тацита, в «грязную чернь». Современник Траяна, Плиний Млад­ший, в своих письмах тоже постоянно жалуется на разорение мел­ких землевладельцев и арендаторов, вызванное «неблагоприят­ными временами». Плиний с печалью говорит и об общем по­нижении цен на земли: даже крупное имение, которое стоит не меньше 500 тыс. сестерциев, предлагается теперь всего за 300 тыс.

8. Экономическая карта Римской империи

Несмотря на ряд законов, покровительствовавших многосе­мейным, рождаемость в Италии неуклонно падала, и всем импера­торам Антонинам приходилось все больше и больше развивать свои «алиментарные» мероприятия — воспитывать за счет госу­дарства брошенных на произвол судьбы разорившимися родителями или осиротевших и беспризорных детей. В римском и италий­ском обществе, оттесненном от общественной деятельности, все сильнее проявлялись политическая апатия, стремление уклониться от выполнения общественных обязанностей, в особенности военной службы, уход в личную жизнь, глубокий упадок нравов и ужасаю­щая распущенность.

Наоборот, в провинциях, свободно вздохнувших со времени Флавиев и в особенности расцветших во II в., в правление вышед­ших из провинциального общества Антонинов, налаживалась интенсивная хозяйственная и культурная жизнь. Восточные про­винции оправились от страшных погромов Суллы, Лукулла, Пом­пея, Цезаря, Брута и Кассия. Вновь ожили старинные промыш­ленные и торговые городские центры Вифинии, Пергама, Сирии и Египта с их развитой индустрией предметов роскоши — дорогих материй и ковров, пергамента и папируса, парфюмерии и художе­ственной посуды. Восстановлены были знаменитые виноградники на островах Эгейского моря, оливковые рощи, плантации техни­ческих культур. Но в хозяйственном отношении с востоком стали соперничать и западные провинции. Галлия и западная Германия (по Мозелю) обратились в сплошной виноградный сад, и тщетны были приказы Домициана вырубить здесь половину виноградных насаждений, чтобы галльские и мозельские вина не конкурировали с италийскими. В Галлии, преимущественно в ее южных и прирейн- ских районах, также возникли крупные центры ремесленной про­мышленности — металлической, текстильной, керамической и сте­кольной, — изделия которой распространялись по всей Средней Европе, Британии и Испании. Дунайские провинции, в особен­ности Паннония и Мезия, обратились в новые житницы Рима и поставляли анноны не меньше Сицилии. Испания обзавелась раз­витой металлургией, добывая в громадном количестве золото, серебро, медь, свинец и олово. Норик был славен своим желе­зом, Дакия своим золотом. Появилось множество новых больших городов — Лондиний (Лондон) — в Британии, Нарбон, Лугдун (Лион), Арелате (Арль), Августа Треверов (Трир) — в Галлии, колония Агриппина (Кельн), Могунциак (Майнц), Аргенто- рат (Страсбург), Августа Винделиков (Аугсбург) — в Герма­нии, Виндобона (Вена) и Сингидун (Белград) — на Дунае, Сар-

мицегетуза — в Дакии, Карфаген, Тамугад, Ламбезис — в Аф­рике и др. Многие из них возводились в ранг римских колоний, и жители их получали права римских граждан, другие становились самоуправляющимися муниципиями, многие, наконец, как боль­шинство древних греческих полисов, пользовались автономией и считались «союзными» или «свободными».

Провинции и их большие города входили в оживленный обмен между собой, все более и более обходя беднеющую и слабеющую Италию и даже вытесняя посредничество римских «негоциаторов», т. е. деловых людей. Торговля же внешняя была полностью в ру­ках провинциальных торговцев. Греческие и сирийские купцы предпринимали далекие торговые поездки в Индию и на остров Цейлон, используя открытые ими муссоны: некоторые доезжали оттуда даже до Китая. Они привозили пряности, драгоценные камни, индийские ткани, китайский шелк. С другой стороны, галльские торговцы спускались по Рейну и Дунаю, по Висле доезжали до Балтийского моря и Скандинавии. Клады римских монет открыты на низовьях Западной Двины, в окрестностях Риги.

Пользуясь все более распространяющимся в провинциях муни­ципальным правом, т. е. самоуправлением, провинциальные го­рода развили весьма интенсивную общественную жизнь, о чем свидетельствует множество надписей: они говорят об оживленной агитации во время выборов городских магистратов (декурионов, эдилов, квесторов), об активной деятельности различных ремес­ленных союзов (коллегий), о частых съездах (conventus) пред­ставителей целых провинций, чтобы под предлогом посылки верно­подданнических адресов императорам обсуждать местные нужды и посылать центральным властям свои жалобы и пожелания. Осо­бенно известны провинциальные съезды в Лугдуне (Лионе), на который собирались представители от различных частей Галлии, и собрания делегатов Пятиградия (Пентаполиса) — пяти грече­ских городов Западного побережья Понта в Томах, организовы­вавшие общие празднества, состязания и пр. Провинции при­выкали жить самостоятельно и в них стали появляться сильные сепаратистские стремления: к деятельности центрального римского правительства они уже не проявляли никакого интереса.

Рядом с этими симптомами политического разложения стали замечаться и еще более зловещие признаки загнивания и распада самого рабовладельческого хозяй­ства. «Рабство становилось невыгодным... оно изжило себя», — указывает Энгельс. Если во время Аристотеля, по словам послед­него, «раб — лучший вид собственности», то теперь, в I и II вв. н. э. владение рабами становилось одним из наиболее опасных и необеспеченных ее видов. Рабы становились все более непокор­ными, все более росла их ненависть к своим господам.

Правда, уже не было крупных восстаний такого масштаба, как во II—I вв. до н. э,: налаженная администрация и бдительная ноли-

ция императоров быстро ликвидировала отдельные вспышки в их зародыше. Так, при Тиберии в 24 г. началось было движение рабов в Апулии, во главе которого встал отставной солдат-преторианец Т. Куртизий. Немедленно же из Рима был выслан военный отряд, «который притащил, и самого вождя и сходных с ним по сме­лости в Рим на расправу» (Тацит, Анналы, IV, 27). Подобных мелких движений, вероятно, было много, но наши источники не считают нужным о них упоминать. Тацит приводит еще только один случай: в Риме в 61 г. кем-то из рабов был убит городской префект Педаний Секунд, и за это казнены были 400 домашних рабов убитого, все, «кто жил под той же крышей» в момент убийства. Это вызвало возмущение народа, «который хотел защитить столько невинных людей» (Тацит, Анналы, XIV, 42—45).

Рабы свою злобу и ненависть к господам выражали в эпоху империи постоянными доносами на них, часто, несомненно, лож­ными, подводя их под жестокую расправу таких деспотов, как Нерон, Домициан, Коммод, и создавая тем в их среде состоя­ние постоянной острой тревоги. Римская пословица: «сколько рабов — столько врагов», должно быть, сложилась именно в это время.

Вместе с тем рабство становилось чем дальше, тем менее рен­табельным. Рабский труд мешал всякой рационализации произ­водства, принуждая пользоваться самым примитивным инвента­рем (см. гл. LI). Рабский труд был и недешев: раб не получал казенного пайка, как свободный, а работал, по расчету современ­ных исследователей, в пять раз тяжелее свободного рабочего. Нако­нец, самое качество рабов ухудшилось: это были уже настоящие «варвары» — германцы, сарматы, даки и пр., так как отошла в прошлое система порабощения культурных народов, провинции обращались в равноправные части Римского государства, и пре­кратился приток невольников квалифицированного труда. Послед­них стали больше беречь и старались использовать более рацио­нальным образом: их массами отпускали на оброк, предоставляя им пекулий, или даже обращали в вольноотпущенников, которые, не утрачивая зависимости от хозяина, переводились на госу­дарственный паек. Тацит уже прямо утверждает, что так называе­мый «римский плебс» в эпоху Юлиев состоял сплошь из одних вольноотпущенников.

В связи с этим изменялись и взгляды на рабов и обращение с ними. Уже в середине I в. н. э. Колумелла рекомендовал «ласко­вое обращение с рабами», разговоры и даже шутки хозяина с ними. Сенека утверждал, что «рабство противоестественно, противоречит природе и свойственной ей свободе»; «раб имеет такую же природу, как и ты»; «рабы ли это! нет, это люди, наши сожители и смиренные наши друзья». Адриан и Антонин издавали декреты, запрещающие господам убивать своих рабов под страхом того же наказания, что и за убийство свободного, запрещалось также порознь прода­вать рабов-супругов, появились завещания рабов и т. д

Наряду с этим в сельском хозяйстве все большее распростра­нение получал колонат. Колоны «...были предшественниками средневековых крепостных», — писал Энгельс ^х. Состав их был весьма пестрый: посаженные на землю рабы «из наиболее работя­щих» (по выражению Баррона), переходившие на римскую террито­рию части варварских племен, наконец, множество вольных людей из городов, снимавших участки земли («парцеллы») на пустошах частных больших имений. Арендную плату во II в. обычно упла­чивали натурой, и все больше распространялся обычай требовать не только с посаженных на землю рабов, но и с вольных аренда­торов барщинных работ (opera) в пользу помещика или крупного фермера-предпринимателя (кондуктора), снимавшего большой уча­сток имения и потом передававшего его мелкими наделами коло­нам. Барщина, в начале небольшая (6 дней в году), постепенно увеличивалась благодаря произволу и безнаказанности крупных владельцев и богатых кондукторов, оброки увеличивались в нару­шение и договоров и общих законодательных распоряжений; под предлогом задолженности по недоимкам колонам все чаще затруд­нялся уход с арендованного участка по окончании срока аренды, и они все более сближались в своем положении с посаженными на землю рабами.

Особенно хорошо об этом можно судить по найденной в бывшей римской провинции Африке в 1879 г. обширной надписи, представ­ляющей собой жалобу императору Коммоду колонов император­ского Бурунитанского имения (почему и надпись называется Бу- рунитанской) на произвол и притеснение кондукторов и покрови­тельствовавших им императорских чиновников. «Сжалься над нами, — пишут колоны-просители императору, — и соблаговоли приказать священным твоим рескриптом, чтобы с нас не требовали более должного по закону Адриана (см. стр. 721) и по грамотам твоих прокураторов, т. е. шесть барщинных дней, и чтобы по благо­деянию твоего величества молодое деревенское поколение, которое родилось и выросло в твоем сальтусе, не было тревожимо кондук­торами имений, принадлежавших казне». Император, правда, на этот раз ответил, что «прокураторы должны позаботиться, чтобы от вас ничего не требовалось несправедливо, Вопреки раз установ­ленному образцу»; но постановление это, выраженное в столь мягкой форме пожелания, конечно, оставалось тщетным, и закре­пощение колонов продолжалось неуклонно, во все возрастающей степени. Позднее императоры уже издавали указы, что «колоны немногим отличаются от рабов, так как им не дано права уходить с земли», или, что «тех колонов, которые помышляют о бегстве, можно так же заковывать в кандалы, как рабов»^[128][129].

Так к концу II в. н. э. «золотая пора» Римской рабовладельче­ской империи явно подходила к концу и появлялись уже симптомы глубокого социально-экономического кризиса, который должен был повести к полному крушению всего рабовладельческого строя.