МЕТАЛЛЫ

Важное место в жизни древних насельников Ханаа­на занимала обработка металлов. Об этом свидетельст­вуют находки орудий и прочих предметов из меди, се­ребра, золота и свинца.

Самые ранние медные изделия были найдены в Ан­тиохийской равнине в слоях, датируемых либо концом V, либо началом IV тысячелетия.

Рис. 10.Медный топор из Me пер а

Рис. И. Медный топор из

Бет-Шеана

При обработке дерева применялись топоры и тесла. Медные топоры от второй половины IV тысячелетия, обнаруженные в районе Беэр-Шевы, имеют прямоуголь­ную форму со слегка расширяющейся рабочей частью.

Тесла дошли до нас от более позднего времени по сравнению с топорами. Все пять тесел из Мецера об­наруживают, по мнению Дотана, высокую степень ма­стерства кузнецов L К числу особенностей тесел и то­поров из Ханаана относится отсутствие у большинства из них проушин для рукояток.

Самые ранние кинжалы и ножи из меди датируются серединой IV тысячелетия. Клинок их представляет со­бой вытянутый треугольник, а в черенковой части сде­ланы 3—4 отверстия для заклепок, которыми скрепляли клинок с рукояткой. Длина кинжалов доходит до 20 см [27, 244—245; 185: 5; 47, 82; 49, 78; 46, 487; 94, 12, XXV: 50, XXVIII: 1]. В Рас Шамре и в одном из поселений Антиохийской равнины было вскрыто по одному мало­му орудию (длиной 6—7 см и шириной 12 мм) анало­гичной формы. Однако их рукояточная часть не имеет отверстий. Поэтому мы склоняемся к мысли, что будет правильнее отнести эти орудия к ножам [127, 257, VIII: 27; 27, 245, 185: 7].

¹ О медном кладе из Пещеры сокровищ см. ниже.

88

Поперечный разрез всех описанных нами кинжалов и ножей имеет ромбическую форму, которая определяет­ся наличием более или менее четко выступающего про­дольного ребра.

Рис. 12. Медное наверилие булавы

В Абу Матаре и Сафади из меди делались дисковид­ные и грушевидные навер- шия булав. Они подражают по форме каменным орудиям этого рода, но уступают по­следним в размерах. Высота и диаметр медных наверший равны соответственно 3,5 и 4,5 см.

Особенностью всех этих орудий является наличие в каждом из них небольшого сквозного отверстия, необ­ходимого для прикрепления к рукоятке. Египетские изображения времени III тысячелетия дают нам воз­можность судить о том, как осуществлялось скрепление каменного навершия с рукояткой. Чтобы навершие не

соскакивало, его соединяли специальным витком ремня, который начинался в одном конце отверстия, затем тя­нулся по всей поверхности орудия и, наконец, исчезал в другом конце. Рукоятка для удобства была сверху донизу покрыта ременной обмоткой. Иногда на южно­ханаанских навершиях булав, сделанных из мягкого из­вестняка, встречаются вертикальные штрихи, нанесен­ные красной краской. Возможно, это также имело связь с только что описанным способом крепления. Вероятно, так же соединялись и рассматриваемые медные ору­дия.

О назначении булав существует несколько мнений. Полагают, что они служили орудием охоты, а также оружием. Считают их своего рода жезлом — символом власти древних вождей [142, 15] (см. раздел «Камень»),

Среди находок в Абу Матаре есть предмет, который Перро условно назвал «рукояткой с украшениями». Длина ее 8 см при наибольшем диаметре около 3 см. Украшения на ней составляют кольцеобразные утолще­ния. Рукоятка эта имеет идущее в длину, сквозное, не­

большого диаметра отверстие. Об этой важной детали будет говориться в дальнейшем.

Из меди делались и приспособления для рыбной лов­ли. В Библе и Фаре были открыты небольшие медные рыболовные крючки (94, 12, XXVIII: 8; 47, 82].

От середины IV тысячелетия дошел до нас медный предмет длиной около 20 см с утолщением-головкой на одном конце и острием на другом. Эта находка, назван­ная Брейдвудами шпилькой служила, скорее всего, ши­лом-проколкой [27. 244—245, 185: 4].

Изготовление всех этих инструментов продолжалось и в эпоху древней бронзы. Форма их остается пример­но прежней. Исключение составляли особого типа топо­ры с полукруглым лезвием, появившиеся в конце древ­ней бронзы III, и некоторые тесла, которые, как думают, подражали по форме раннединастическим египетским.

Впервые в начале III тысячелетия появились медные наконечники копий и пила — столь важный для дерево­обделочников инструмент [136, 21—22].

Украшения из меди представлены маленькими дис- ками-бусами и браслетами [116, 171, 20: 21; 117, 189; 82, 426].

Найдены также фрагменты различных изделий. Так, в одной могиле энеолитического времени в Мегид­до был обнаружен продолговатый кусок меди длиной 26жлг[61, 161, LXXVI; 4].

Из приведенного обзора видно, что медных изделий от энеолита, как, впрочем, и от времени ранней бронзы, известно чрезвычайно мало. Но они представлены до­вольно разнообразным набором изделий — орудиями для обработки камня, кости, дерева и украшениями. (Нет данных об изготовлении и использовании медной посуды). С полным, однако, основанием можно допу­стить, что в древнейшие времена их было значительно больше. До нас дошло лишь ничтожно малое количест­во металлических предметов по вполне понятным при­чинам. Медь, как и другие металлы, в древности весьма ценилась, и поэтому пришедшие в негодность изделия переделывались, шли в переплавку. Тем не менее и эти отдельные металлические находки имеют совершенно неоценимое значение, так как они позволяют выяснить уровень развития металлургического дела, который су­ществовал в стране в пору энеолита.

О приемах работы древних рудокопов-металлургов можно судить по открытиям, сделанным экспедицией под руководством Ротенберга в Вади-Тимне, располо­женной в 20—30 км к северу от залива Акаба. На пло­щади в 100 кв. км были обнаружены остатки хижин, черепки и кремневая индустрия, типологически сходная с соответствующими орудиями поселения Абу Матара. Были открыты и базальтовые кувалды, дробилки — гранитные блоки, на которых при помощи каменных желваков-молотов размельчали руду, а также песты и ступы из того же материала. На некоторых из этих камней сохранились следы медных руд, распространен­ных в Вади-Тимне, и в частности малахита. Веским до­казательством в пользу датировки указанного поселе­ния горняков-металлургов началом IV тысячелетия, как полагают Ротенберг и другие исследователи, является весьма примитивная технология получения металла [126, 57—59, XIV: 8].

Более совершенным способом получали медь метал­лурги района Беэр-Шевы. Руду они дробили также кремневыми и каменными молотами-желваками на больших камнях, в ступах [116, 75]. В некоторых под- и'мных помещениях Абу Матара археологами были об­наружены большие известняковые камни с тщательно ибработанными боковыми плоскостями, небольшие кремневые желваки и куски медной руды. Здесь рабо­

тали металлурги. Предполагают, что полученную по­рошкообразную массу затем «веяли», чтобы отделить более легкие примеси, как, например, кремний, содер­жание которого в руде доходило до 20% [99, 69].

Предварительное восстановление обогащенной руды производилось сперва, как думают, на костре, а уж на втором этапе — в печах. Археологический материал из Абу Матара свидетельствует о том, что выплавка там шла в своеобразных горнах. До нас сохранилась лишь нижняя часть их стен, состоявших из смеси глины и мелко нарубленной соломы. Внутренняя их поверхность была покрыта глазурью, в состав которой входили медь и шлак. Для сооружения верхней части печей, по мне­нию Перро, применялся специальный плоский кирпич. Подом служила утрамбованная земля и глина.

Собранные после разгрузки печей слитки меди кла­лись в тигель, который затем ставили на огонь, чтобы расплавить металл и произвести дальнейшее очищение его от примесей. Медь плавится при температуре около 1050° С в отличие от процесса восстановления (выплав­ки), который начинается уже при 700° С, вследствие чего дутье было обязательным условием рассматривае­мого процесса.

Тигли, судя по находкам в Абу Матаре, представ ляли собой небольшие керамические сосудики (11Х Х8 см) с круглым основанием и овальным для лучшего литья устьем [116, 80; 94, 12, XXVIII: 1]. Аналогичны!’ тигли были найдены в южноханаанских пещерных жп лищах Лахиша от начала III тысячелетия. То были грубо сделанные полусферические чаши диаметром от 9 до 12 см и с носиком для слива, начинающимся у дна [132, 145, LXVIII: 71]².

² Тиглями не могли служить большие плоские чаши, так как расплавленная медь легко вступает в реакцию с кислородом возду ха, образуя окись меди. Металлурги стремились уменьшить пл

Жидкий металл выливали в форму. К сожалению, археологам не удалось добыть четких данных относи­тельно материала, из которого они изготовлялись.

Перро и другие исследователи допускают, что ли­тейные формы делались в песке, но могли быть и гли­няными. В Мегиддо была найдена одна форма из гли­ны, датируемая временем начала III тысячелетия [116, 180; 54, 41, /ЗА]. При литье в открытые формы получа­лись болванки, соответствовавшие топорам, теслам, рез­цам и подобным им предметам. В случае необходимости эти сплошного литья изделия подправляли ковкой. Та­кой дополнительной обработке обычно подвергали и ра­бочую часть орудия. Известно, что медь в процессе хо­лодной ковки становится значительно тверже и в твер­дости лишь немногим уступает бронзе. Однако недоста­ток такого способа увеличения твердости заключается в том, что процесс этот обратим. Искусственно создан­ная, более плотная структура через некоторое время распадается, и медь вновь становится мягкой. Твер­дость приходится восстанавливать повторной проковкой. Следы такой вторичной обработки были обнаружены на больших резцах от середины IV тысячелетия, откры­тых на севере Антиохийской равнины [27, 245]^[19][20].

Впечатление о сравнительно высоком искусстве ме­таллургов района Беэр-Шевы усиливается еще находка­ми предметов, изготовленных способом, который может быть лишь условно назван «закрытым». Литье рассмот­ренных булав и «рукояток с украшениями» и выступа­ми требовало более сложной литейной формы, чем бол­ванки, из которых делались топоры, тесла и резцы, и производилось не по восковой модели, т. е. не было пу­стотелым.

Сквозному углублению изделий в форме должна бы­ла соответствовать перемычка-стержень диаметром все­го в несколько миллиметров. Предполагают, что и в этом случае формы были песчаные. Вопрос о материа­

ле, из которого делали стержень-перемычку, до сих пор не поднимался. Нам кажется, что для этого могли при­меняться стержни из камня малого диаметра.

В районе Беэр-Шевы весь металлургический процесс шел на поселении. Исследования показали, что хими­ческий состав медной руды, найденной в Абу Матаре и Хорват Бетере, и состав руды, имеющейся в Вади- Фейнан (к югу от Мертвого моря), очень схожи. По­следнее обстоятельство навело на мысль, что металлур­ги упомянутых поселений пользовались рудой из наз­ванного месторождения, отстоявшего от района Беэр- Шевы примерно на 100 км [116, 79—80; 42, 40—41].

Остается, правда, неясным вопрос о том, кто имен­но производил добычу руды. Кеньон предполагает, что эти поселения получали сырье путем обмена, и привле­кает это в качестве доказательства существования в то время оживленных торговых, по ее терминологии, свя­зей [83, 79]. Другие, как Анати, допускают, что сами металлурги Абу Матара и Хорват Бетера были одно­временно и горняками. Ниже мы подробнее остановим­ся на проблеме связей, поэтому здесь ограничимся лишь рассмотрением точки зрения Анати. Продолжая мысль исследователя, можно предположить, какие трудности пришлось бы преодолеть древним металлургам в слу­чае, если бы они стали обрабатывать руду на месте до­бычи. Для длительного пребывания там пришлось бы строить жилища, снабжать провиантом людей, возмож­но также, и фуражом транспортных животных. Если бы поблизости не было воды, то ее также надо было бы до­ставлять. Нужное для металлургического процесса топ­ливо либо должно было транспортироваться, либо уг­лежжением занимались бы на месте, если поблизости росли деревья, о чем тоже нет точных данных. Послед­нее обстоятельство приводило опять к увеличению кон­тингента людей, а следовательно, усложняло вопрос о содержании экспедиции. Ко всему этому надо добавить еще возможность столкновения с враждебными пле­менами, которые могли оказаться соседями рудокопов- металлургов.

Абуматарцы, как и металлурги соседних поселков, предпочитали транспортировать сырье на поселение, так как это давало некоторые преимущества. В самом деле, небольшая группа людей за несколько дней выламыва­

Ла такое количество руды, которое могли перевезти животные. Малахит, как известно, залегает близко к поверхности земли. Для его добычи достаточно сделать неглубокие траншеи. Руда из Вади-Фейнан была нео­бычайно богата медью. В ней содержалось 56% этого металла. Поэтому и отходы были не так уж велики. Расстояние в 100 км, отделявшее район Беэр-Шевы от рудников Вади-Фейнан, по мнению Анати, можно было преодолеть в три дня. Думается, что такие экспедиции за металлом устраивались зимой, в более прохладное время года, после окончания посева и полевых работ [116, 79; 16, 311]^[21].

Нельзя также обойти молчанием и синайские зале­жи руд. Известно, что начиная с эпохи древней бронзы ханаанеяне получали оттуда металл или сами разра­батывали его. Но не исключено, что медь поступала уже в конце IV тысячелетия. По крайней мере, Перро нашел в Абу Матаре подвески из бирюзы, самые близ­кие месторождения которой известны лишь на Синае, что, в свою очередь, указывает на наличие связей с этой областью уже в середине IV тысячелетия [2, 106, прим. 132; 117, 171].

К сожалению, не установлено происхождение меди, из которой изготовлены предметы, обнаруженные в энеолитических слоях Фары [94, 12—16]. Можно лишь предположить, что металл этот поступал из рассмотрен­ной нами южной металлоносной зоны.

Значительно более сложной является проблема про­исхождения сырья, из которого были сделаны медные изделия, найденные на севере. Ее решению способство­вали бы систематические спектральные и химические анализы найденных там предметов. Однако такого рода анализов меди сделано чрезвычайно мало. Часто наход­ки — металлические предметы — оказываются настоль­ко малыми и коррозированными, что их невозможно подвергнуть анализу [85, 40, 85, 171]^[22].

Анализ медных орудий с Антиохийской равнины по­казывает, что почти все они имеют одинаковый состав. Зафиксированы естественные примеси: никель и мышь­як. Только в одном случае наличие алюминия в мед­ном резце как будто говорит о другом источнике сырья по сравнению с предыдущими изделиями, поскольку известно, что разный набор естественных примесей в меди связан с различием в происхождении руд, из ко­торых были получены эти металлы [27, 119, 244—245].

Нет точных данных и о составе меди, применявшей­ся в Рас Шамре, если не считать лаконичного сооб­щения Кушке о том, что маленький кинжал (см. выше) был сделан из чистой меди. По-видимому, Кушке хо­тел отметить отсутствие в металле олова, предполагая, что это была медь, а не бронза, так как трудно допу­стить, чтобы в меди не было абсолютно никаких при­родных примесей [127, 257].

Вопрос о химическом составе металлических пред­метов из Библа и Мецера за неимением данных мы вы­нуждены обойти молчанием. При столь скудных све­дениях о химическом составе нельзя сказать ничего оп­ределенного и относительно источников этого сырья.

Новейшие исследования выявили на территории древнего Ханаана залежи медных руд помимо Негева и Вади-Фейнан и в других местах, например южнее Алеп­по, но сведения об их эксплуатации в IV тысячелетии отсутствуют [15, 335; 68, 57—63; 12, 202; 101, 5]. Не обнаружено на древних поселениях севера ни остатков горнов, ни кузниц.

Р. и Л. Брейдвуды, возглавлявшие раскопки на Ан­тиохийской равнине, не делают по этому вопросу ни­каких выводов и ограничиваются замечанием, что мед­ные орудия энеолитического периода «F» (вторая по­ловина IV тысячелетия) были очень развитой формы [27, 244]. Шеффер, Кушке и Дюнан, исследовавшие энеолитические культуры в Рас Шамре и Библе, пока тоже не высказали какого-либо определенного сужде­ния относительно источника меди. Правда, более ча­стые находки медных изделий в Рас Шамре во второй половине энеолита (слой III В) ставятся в связь с на­чавшимися в то время контактами с Южным Двуречь­ем периода Убейд. Положение, однако, не раскрывает­ся, и поэтому остается неясным, имелось ли в виду по-

ступление из Двуречья металла или подразумевается лишь влияние металлургического искусства мастеров Двуречья [127, 196].

В порядке гипотезы можно допустить, что в случае, если расположенные в пределах Северного Ханаана за­пасы медной руды не разрабатывались в IV тысячеле­тии, то медь могла доставляться туда извне, и в част­ности из рудников Анатолии. Таково мнение Р. де Во о происхождении сырья для части медных изделий эпохи древней бронзы в северной половине Ханаана [136, 21, 24]^[23]. Последнее предположение тем более вероятно, что в указанной области залегали и другие цветные метал­лы, о которых будет речь идти ниже и которые, по мне­нию ученых, также вывозились оттуда. В Анатолии, со­гласно последним археологическим находкам, обработ­кой металлов занимались уже в VII тысячелетии. По Остроумному выражению Брентьеса, период VII тысяче­летия в Анатолии можно было бы назвать «докерами- ческим энеолитом», поскольку в то время там еще не знали керамики. Из Каппадокии (Анатолия) в доволь­но большом количестве поступал обсидиан (см. раздел «Связи»). Этот факт свидетельствует о наличии связей между населением Анатолии и северной частью Ха­наана.

К сожалению, археологический материал так фраг­ментарен, что нельзя выяснить, в какой мере можно го­ворить о существовании связей между северными и юж­ными металлургами, хотя, как мы увидим ниже, север и юг страны не были изолированы. Так, в поселениях Кабри и Иерихон были найдены бусы из малахита. О происхождении этого материала никаких точных данных нет, но не исключено, что малахит в данном случае по­ступал с юга (Негев).

Открытым приходится оставить вопрос и о контак­тах и возможном взаимном влиянии уже известных нам центров металлургии, расположенных в Негеве (Вади-Тимна и Вади-Фейнан — Беэр-Шева). Их раз­новременность (датировка первого — начало IV тыся­челетия, а второго — середина IV тысячелетия), как и

Некоторые различия в металлургическом процессе, не дают основания говорить о связях.

Решение проблемы происхождения металлургии ос­ложняется еще тем, что от начального периода освое­ния металла в описываемой нами стране металлических изделий почти не сохранилось. До сих пор в литературе не встречалось упоминаний об использовании в стране самородной меди. В одном поселении Антиохийской до- • лины в слое «В», датируемом временем около 5000 го­да, сохранились лишь следы меди на камне [27, 84]. В Библе медь появляется впервые в энеолите (энеолит «В»), но металл был зафиксирован лишь в четырех мо­гилах из 851, вскрытой там археологами. Однако обна­руженные там четыре кинжала (см. выше), у которых были массивные клинки с продольным осевым ребром, свидетельствуют, по мнению Чайлда, о высоком ма­стерстве. Это дало ему основание допустить существо­вание в IV тысячелетии в северной части страны осо­бой, как он назвал, школы металлургов со своими тра­дициями, отличавшимися от месопотамских и египет­ских.

Первое знакомство населения юга страны с медной рудой — малахитом относится к началу VII тысячеле­тия. В слоях докерамического неолита в Вейде и Иери­хоне были найдены бусы из малахита и просто кусочки его, употреблявшиеся, вероятно, в качестве зеленой краски, в частности в косметике [84, 58]. Можно допу­стить, что от случайно попавших в огонь кусочков ма­лахита получились блестящие красноватые зернышки металла, привлекшие внимание первых случайных ме­таллургов. Процесс выплавки меди из этой руды, как мы видели выше, был очень прост. Вследствие всего сказанного можно допустить возможность и самостоя­тельного возникновения металлургии в древнем Ханаа­не. В пользу существования такого независимого очага металлургии на юге говорит и наличие там местных обычаев изготовления изделий из металла: наверший булав, аналогичных каменным, а также «рукояток», не­известных на севере.

Перро, напротив, считает, что обработка меди не могла возникнуть в районе Беэр-Шевы самостоятельно, а была привнесена сюда извне. К такому заключению он пришел на том основании, что в процессе лабора­

торного анализа в металле обнаружили недостатки, яв­лявшиеся, как думают, следствием постоянного падения мастерства кузнецов. Последнее, в свою очередь, связа­но, по мнению тех же исследователей, с удаленностью от первоначального центра металлургии. Двумя годами позднее, в 1961 г., он пришел к заключению, что навы­ки у кузнецов Беэр-Шевы были очень высокими. А это, по его мнению, предполагает, что они, прежде чем при­шли в Негев, должны были иметь контакты с такими центрами металлургии, как Армения и Кавказ [121, 139; 122, 32].

До сих пор речь шла о меди, которая, как принято говорить, являлась практически чистой. Это означает, что имевшиеся в ней в небольшом количестве приме­си — естественны. В металле из Хорват Бетера име­лось небольшое количество серебра, золота, попавших из руд при выплавке [42, 32]. Иными словами, такая медь не была легирована.

Помимо этого известны предметы, изготовлен­ные из меди, в которой содержится большой про­цент (до 10) мышьяка. Такой сплав называют мышьяко­вистой бронзой в отличие от истинной, или оловянистой, бронзы.

Любопытный в этом отношении материал обнару­жили в некоторых пещерах Иудейской пустыни. В пред­варительном сообщении указывается, что в одном случае медный клад состоял из множества изделий: топо­ров, тесел, резцов, наверший булав и предметов, кото­рые названы Бар-Адоном «скипетрами» и «коронами» [22, 215—226; 32, 24—26]. Исходя из того, что все они были завернуты в одну циновку с каменными навер- шиями, подобными такого рода энеолитическим наход­кам из района Беэр-Шевы, Бар-Адон склоняется дати­ровать весь клад поздним энеолитом. Приведенные в публикации фотографии, однако, не позволяют согла­ситься с мнением издателя, поскольку таких «скипет­ров» и «корон» до сих пор нигде, кроме Иудейской пу­стыни, не найдено. Последние, насколько можно су­дить по изображениям, являются результатом более сложного мастерства, чем те предметы, которые извест­ны от энеолитического времени. Они сделаны способом так называемого закрытого литья, когда отливка идет по восковой модели.

Кроме того, изготовителям указанных изделий было известно, что добавление мышьяка улучшает литейные свойства, а также увеличивает твердость меди. В само­родной меди, как и в медных рудах, мышьяка чрезвы­чайно мало: количество его доходит всего лишь до 1 — 2%. Минералы с высоким процентным содержанием мышьяка в природе тоже очень редки, и об их место­рождениях в Передней Азии современным ученым ниче­го не известно. Поэтому речь может идти лишь об ис­кусственном легировании мышьяка. Однако источник, откуда поступал мышьяк или мышьяковистая ме'дь, остается невыясненным. Такое легирование означает, что в данном случае мы имеем дело с более высокой ступенью развития металлургии по сравнению с тем, что наблюдалось в Негеве. Если допустить, что эти пред­меты из медно-мышьяковистого сплава в Иудейской пустыне современны изделиям из чистой меди, найден­ным в северном Негеве, то остается непонятным, поче­му кузнецы Беэр-Шевы не пользовались тем же при­емом. Расстояние в 150 км, отделявшее их от пещер Иудейской пустыни, не могло быть серьезным препят­ствием, если вспомнить, что они получали руду и ба­зальт за 100 км. Не скрывает своего изумления по по­воду состава указанного сплава энеолитического време­ни и Р. де Во, хотя и соглашается с Бар-Адоном [135, 32]. Вследствие этого будет правильнее воздержаться от каких-либо выводов относительно датировки изделий до полного издания всех материалов, связанных с ис­следованием медных кладов из пещер Иудейской пу­стыни.

При знакомстве с изделиями из металла мы сталки­ваемся еще с одним труднообъяснимым фактом. Речь идет об оловянистой бронзе. Этот сплав, как известно, имеет большое преимущество перед медью. Он значи-* тельно тверже ее, и температура плавления его ниже, чем у меди, что облегчает кузнечную обработку бронзы.

В литературе можно встретить самое различное употребление термина «бронза». Так, при раскопках гробниц в Мегиддо «бронзовыми» были названы все те металлические предметы, которые не могли быть под­вергнуты анализу. В других случаях авторы оговари­вают, что найденные ими металлические изделия могли быть либо медными, либо бронзовыми, поскольку это

не было проверено [61, 6; 85, 40, 85, 171]. Иногда терми­ном «бронзовый» пользуются при предварительном со­общении об археологических находках, а затем, после уточнения, он уже не встречается.

Наряду с приведенными спорными примерами архео­логами были открыты в энеолитических слоях, если верна датировка, единичные бронзовые предметы. В са­мом верхнем (IV) слое в Гассуле нашли несколько то­поров и других предметов из металла, но из них, как указывает Р. де Во, анализу подвергли лишь один. При этом оказалось, что металл был бронзой, поскольку в нем содержалось 7% олова. Р. де Во, однако, не без ос­нования сомневается в возможности столь раннего (ко­нец IV тысячелетия) искусственного сплавления меди с оловом. В пещере Умм Катафа археологи нашли одно кольцо диаметром 16—19 мм [95, 34; 72, 26; 105, 32, 2: 3, 135, 27]. Относительно металла, из которого сделано колечко, ничего не известно, кроме того, что оно назва­но бронзовым.

Бронза в Ханаане распространялась очень медлен­но. Об этом свидетельствуют единичные находки брон­зовых изделий, датируемых III тысячелетием. Так, в Мегиддо наряду с чисто медными появляются предме­ты, состоящие из меди, в которой был 1 % олова. Иссле­дователи сомневаются в том, что это была легирован­ная медь, поскольку до 1% олова может быть и в мед­ной руде [61, 161]. Следует, впрочем, иметь в виду, что многократные переплавы бронзы, да еще с добавлени­ем лома-меди, могли тоже дать сплав такого состава. То же наблюдается в Рас Шамре. От времени древней бронзы там найден фрагмент бронзового дротика и от эпохи средней бронзы — бронзовое шильце [127, 255, 478]. Бронза получила широкое распространение лишь во второй половине II тысячелетия.

Источники поступления бронзы или олова, несмотря на усилия многих исследователей, остаются неизвест­ными. Дело в том, что правильность мнения Уайнрайта, принятого в 30-х годах, о наличии в древности в север­ной части Ханаана олова теперь подвергается сомнению таким специалистом по древней металлургии, как Фор- бес [56, 255, 301]. Высказываются предположения, что олово или сплав его с медью поступали туда из Анато­лии или Шумера. Некоторые современные исследовате­

ли, как Уорд, склоняются к мысли, что в Египет вре­мени среднего царства (II тысячелетие) олово достав­ляли из Анатолии [61, 161; 141, 35]. Логичным будет допустить, что и в Ханаан в IV тысячелетии оно также попадало из Анатолии. Что же касается Южного Дву­речья, то вопрос о происхождении бронзы периода Джемдет Наср также остается до конца нерешенным [131, 33].

Из других металлов, известных в древнем Ханаане, нужно упомянуть серебро, золото и свинец.

Серебряные предметы от энеолитического времени до сих пор обнаружили лишь в Библе и Телль эль-Фаре. Десятки бус, кольца, браслеты и серьги были найдены в могилах Библа [46, 436; 49, 79].

Особый интерес вызывает небольшая серебряная чашечка, изготовленная обычным способом ковки. Р. де Во полагает, что она местного происхождения, посколь­ку керамические сосуды подобной формы были зафик­сированы в Иерихоне в слоях, датируемых началом III тысячелетия [137, 587, XXVIIIa]. Хотя в горах Ли­вана и находят месторождения серебра, но считают, что в древнейшие времена оно поступало в Ханаан из Анатолии. Именно этим, по мнению Р. де Во, объяс­няется медленное проникновение этого металла далее на юг.

В Библе Дюнан нашел бусы и браслет, которые он называет золотыми. Этот металл также мог поступить из Малой Азии. Однако в случаях как с серебряными, так и с золотыми предметами нет полной уверенности, что это соответствует истине. Иными словами, сущест­вует предположение, что иногда это мог быть и металл электрон, естественный сплав серебра с золотом [46, 79; 125, 116].

В одном из поселений Антиохийской равнины был зафиксирован небольшой (длиной 6 см) свинцовый стержень круглого сечения. Месторождение этого ме­талла известно в Анатолии, откуда он, вероятно, и по­ступал. Такого мнения придерживается Рис и в отно­шении свинца, который был распространен в Сирии в эпоху железа [27, 129; 93: 3; 125, 118].

Никаких достоверных сведений об использовании ханаанеянами метеорного или земного железа нет, хо­тя в стране были открыты еще в древнейшие времена

залеЖй железных руд в виде гемйтитй, являющегося окисью железа, вполне пригодного для выплавки этого металла [6, 596]. Но население ограничивалось, по-ви­димому, лишь изготовлением из гематита различных по­делок вроде наверший булав.

Рассмотренный в данном разделе археологический материал позволяет сделать заключение, что в разви­тии металлургии, как на собственной рудной базе, так и на привозном сырье, на протяжении IV тысячелетия обнаруживается заметный прогресс. Он выражается в постоянном увеличении ассортимента орудий и прочих изделий и в росте мастерства изготовителей. Наряду с грубо сделанными предметами археологи открывают об­разцовые. Происходило неуклонное совершенствование технологии выплавки меди, усложнение приемов литья (не только в открытую форму, но применяют новый спо­соб литья, при котором изделие получается со сквоз­ным отверстием) и плющения металла. Начали леги­ровать медь с другими металлами.

Заметен и количественный рост предметов из меди. Данные из Библа подтверждают это положение. Судя по находкам из энеолитического некрополя, большое распространение получили кинжалы, которые были за­фиксированы там в восьми захоронениях. Тремя годами позднее Дюнан отмечает, что в одном погребении их было обнаружено целых пять. В середине IV тысячеле­тия появляются уже более массивные медные орудия, пригодные для обработки не только кости и дерева, но и камня, что имело очень большое хозяйственное значе­ние. Надо, однако, сказать, что, несмотря на довольно большое распространение цеди (из нее делались топо­ры, тесла, резцы, рыболовные крючки, кинжалы, навер- шия булав, а с начала III тысячелетия — пилы и дро­тики), металл этот не применялся для изготовления сельскохозяйственного инвентаря. В энеолите, как и в эпоху древней бронзы, самые распространенные сель­скохозяйственные орудия — мотыги и серпы делались из камня, дерева и кости.

Преимущества металлических орудий перед камен­ными общеизвестны. Они более острые и, следователь­но, способствовали увеличению производительности труда. Металл — более пластический материал, чем ка­мень. Из металла можно делать более специализиро­

ванные приспособления. Например, резцы-долота для работы по дереву и такие же орудия, предназначенные для обработки камня, отличались и толщиной, и углом заточки. Лезвие или острие, которое оказывалось по­врежденным или утраченным в процессе работы, легко могло быть восстановлено ковкой. В случае необходи­мости пришедшие в негодность орудия не выбрасыва­лись, как это часто бывало с каменными, а шли в пере­плавку. Таким образом, один и тот же металл был в хо­ду в течение долгого времени. Все сказанное дает ос­нование считать, что медные орудия открыли перед древним обществом большие возможности для роста производительных сил.