ГЕРОИЧЕСКИЙ ПЕРИОД ГРЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ

Героический период заключает в себе мифы о героях. Герои — это полубожественные существа, стоя­щие на промежуточной ступени между богами и людьми. Чаще все­го один из родителей героя был ка­кой-нибудь бог.

а). Главные герои и их подвиги.

Геракл, сын Зевса и смертной женщины Алкмены был -националь­ным героем дорийцев. Его всю жизнь преследовала ревнивая жена Зевса Гера. Будучи еще младенцем, он задушил двух змей, положенных ему в колыбель Герой. Достигнув юношеского возраста, Геракл в не­решительности остановился на жизненном распутье. Тогда пред­стали перед ним две женщины: Арета (добродетель), скромная и простодушная, и Какия (порок), бесстыдная и сладострастная. Каж­дая из них старалась склрнить его идти по ее дороге; он последовал за первой. Когда он вполне возмужал, то любимейшими занятиями его сделались охота и война. По прика­занию микенского царя Эврисфея, Геракл совершил двенадцать под­вигов. Из числа их особенно приме­чательны битва с немейским львом, которого он задушил и с тех пор стал носить на плечах львиную шкуру; битва с лернейской гидрой, у которой на месте одной отрублен­ной головы вырастали две новые. Затем он в один день очистил Авги­евы конюшни, вмещавшие в себе три тысячи быков; потом завладел поясом Ипполиты, царицы мужепо­добных амазонок, и вывел из под­земного царства адскую собаку Цербера. Из других похождений

Геракла можно упомянуть битву его с ливийским великаном Антеем, получавшим при каждом соприкос­новении с матерью-землей новую силу; Геракл приподнял его и заду­шил. Далее следует комическая битва с карликами-пигмеями, на­павшими на героя во время сна; он собрал их в свою львиную шкуру и отнес в Микены.

Геркулес (Фарнезе)

Но и Геракл подвергся гонению рока. Он влюбился в прекрасную Иолу и этим возбудил ревность в своей супруге Деянире.

117

Тезей, сын царя Эгея в Аттике, был национальным героем ионий­цев, в особенности афинян, считав­ших его творцом их политической

самостоятельности. Уроженец Тре- зена, он очистил дорогу в Афины от разбойников и чудовищ. Прежде всего он убил сосносгибателя Сини- да, который соединял две сосны вершинами, привязывал к ним но­гами путешественников и таким об­разом разрывал их на части. Потом уничтожил Прокруста-вытягивате­ля, названного так за то, что он ма­лорослых вытягивал на своей длин­ной кровати, высоких же уклады­вал на короткую и обрубал им но­ги. Но величайшую заслугу Тезей получил из-за того, что освободил Афины от постыдной человеческой дани. Каждые семь лет, по приказа- нию критского царя Миноса, афи­няне должны были посылать семь юношей и семь девушек в жертву чудовищу Минотавру, которое жи­ло в лабиринте, построенном зна­менитым мастером Дедалом.

Кентавр

В третий раз наступило время платить эту ненавистную дань. От­цы и матери рыдали, юноши и де­вушки воплями оглашали город, и жребий должен был решить, кому из них суждено быть принесенным в жертву. Тогда выступил вперед

Тезей и предложил себя доброволь­но в число четырнадцати молодых людей, надеясь освободить при этом свою родину навсегда от этой дани. Он приказал кормчему вмес­те с черным парусом, поднимаемым в знак безнадежного траура, взять на корабль и белый парус, чтобы при возвращении поднять его в знак полного освобождения.

мощи которого он должен был вы­браться из лабиринта после того, как убьет Минотавра. Тезей унич­тожил это чудовище и таким обра­зом прекратил позорную дань. На обратном пути он заехал на остров Делос. Здесь, во исполнение данно­го им обета и в благодарность Аполлону за дарованную ему побе­ду, он установил танец, в котором подражали извивам лабиринта.

Тезей, побеждающий Минотавра

Приближаясь на своем корабле к Аттике, Тезей забыл приказать кормчему поднять белый парус. Его отец Эгей, с беспокойством ожидав­ший возвращения сына, едва заме­тил вдали черный парус, бросился со скалы в море. У остальных граж­дан, охваченных на мгновение тем же скорбным чувством, страх сме­нился восторгом с прибытием Те- зея. Герой был встречен громкими радостными восклицаниями и, как избавитель от дани, был единодуш­но и единогласно провозглашен ца­рем. Корабль, на котором Тезей со­вершил свою поездку, ежегодно украшали по-праздничному и посы­лали на остров Делос в честь Апол­лона.

Но Тезей задумал совершить еще более великое благодеяние — про­извести в своем отечественном за­конодательстве важные перемены.

Уже Кекропс разделил Аттику на двенадцать небольших областей, постепенно сделавшихся независи­мыми и часто находившихся между собой, вместо взаимных мирных и дружеских отношений, в ссо­ре и вражде. Из-за этого власть об­щего главы государства являлась крайне ограниченной. Для пресече­ния этого зла Тезей посетил все от­дельные области, предложил унич­тожить существовавшие в них су­дейские и правительственные дол­жности и учредить один общий для всех суд в главном городе, которым впоследствии стали Афины. Чтобы вознаградить знатных и сильных, игравших в отдельных областях первенствующую роль, он предо­ставил им значительное участие в управлении государством, оста­вив на долю своей царской власти лишь предводительство на войне и наблюдение за исполнением законов.

Предложение это было одобрено, так как опасались выступлений бывшей на стороне Тезея бедней­шей части населения, самой огра­ниченной в своих правах. Так со­вершилось дело объединения, вос­поминание о котором ежегодно от­мечалось афинянами торжествен­ным праздником, который называл­ся синойкия (сожительство). Об этом же событии напоминал и дру­гой, справляемый с необыкновен­ным великолепием, праздник в честь богини Афины, первоначаль­ное название которого «афиней- ский» Тезей изменил на «панафи- нейский», то есть праздник всех афинян. Сверх того, Тезей заботил­ся об увеличении населения Афин. Для этого он обещал дать права гражданства чужеземцам, которые не замедлили в большом количест­ве устремиться в Афины.

Для установления правильных взаимных отношений Тезей разде­лил всех граждан на три основных сословия: эвпатридов (т. е. благо­родных), занимавших правительст­венные должности, толковавших законы и наблюдавших за богослу­жением, земледельцев и ремеслен­ников, не имевших доступа к выше­означенным должностям.

Такие важные перемены не мог­ли обойтись без многократных вол­нений, направленных против Те­зея. Один из эвпатридов, Менестей,

Тезей (с античной статуи)

завидуя славе и положению Тезея, старался озлобить знатных граж­дан, которые с трудом терпели Те­зея, за то, что он лишил их прежне­го могущества в собственных обла­стях. Менестей подстрекал к бунту и простой люд, внушая ему, что его свобода призрачна, что Тезей погу­бил отечество, лишив его собствен­ных святынь, и теперь вместо мно­гих царей, законных и добрых, на­род подчиняется одному владыке, который к тому же пришелец и чу­жеземец.

Все это привело к тому, что Те­зей потерял любовь и уважение на­рода. Отправившись на некоторое время из Афин для совершения во­енных подвигов, при возвращении в Афины он встретил вместо преж­ней покорности всеобщее сопротив­ление. Отчаявшись в успехе своего дела, он удалился на остров Ски- рос, где имел право на отцовское наследство и с царем которого, Ли- комедом, находился в дружеских отношениях.

Голода Медузы

Минос был царем Крита, сыном Зевса и Европы, дочери финикий­ского царя Агенора, которую Зевс похитил, приняв на себя образ бы­ка. Знаменитый афинский мастер Дедал построил на острове Крит царю Милосу лабиринт. Минос не захотел отпустить Дедала с остро­ва, и тогда Дедал сделал искусст­венные крылья и улетел с Крита со своим сыном Икаром. Икар упал в море и утонул, Дедал же приле­тел в Сицилию. Что касается Мино­са, то он за свою мудрость после смерти стал судьей в подземном царстве.

Персей, сын Зевса и Данаи, со­вершил целый ряд подвигов. Он победил трех страшных крылатых молодых дев — трех Горгон. Сопро­вождаемый Гермесом и Афиной, он нашел их спящими. Взгляд Горгон обращал в камень всякого смертно­го, поэтому Персей осторожно при­близился к ним, подступая задом, и с помощью зеркального щита Афины и серповидного ножа, дан­ного ему Гермесом, отрубил Горго­не-Медузе голову и с быстротой молнии спрятал ее в мешок. Оста­льных двух Горгон он победил, бла­годаря доставленной ему Гермесом шапке-невидимке, делавшей его не­зримым. Персей почитался в Ар­госе.

Диоскуры (т. е. сыновья Зевса) Кастор и Полидевк были особенно чтимы в Спарте. Они совершили множество подвигов в качестве превосходных возничих и в качест­ве замечательных кулачных бой­цов. После гибели Кастора с позво­ления Зевса неразлучные братья стали жить попеременно то в за­гробном мире, то на Олимпе.

О фракийском певце Орфее пре­дание рассказывает, что очарован­ные его пением, за ним следовали дикие лесные звери, двигались де­ревья и утесы, а реки останавлива­ли свое течение. Когда его жена Эвридика погибла от укуса змеи, Орфей спустился в подземное цар­ство и так тронул душу владыки Аида, что тот позволил ему вывес­ти Эвридику на землю, но Орфей нарушил приказание не оглядывать­ся назад до тех пор, пока не вый­дет из мрака, и Эвридика должна была навсегда вернуться в царство мертвых.

б) Общие предприятия герои­ческого периода. Фиванские войны, Лабдакиды или сказание об Эдипе.

В то время, как афиняне нашли в Тезее основателя и строителя своего политического устройства, соседнее с ними фиванское государ­ство стало ареной больших волне­ний, начавшихся со времени вступ­ления на престол царя Эдипа, судь­ба которого стала излюбленным со_г держанием для греческих трагедий.

Сущность предания об Эдипе со­стоит в следующем. Лаий, сын фи­ванского царя Лабдака, узнал от оракула, что будет убит собствен­ным сыном. Поэтому, когда его же­на Иокаста родила сына, он прика­зал бросить ребенка в лесистом ме­сте на съедение диким зверям. Ре­бенку прокололи ножки и оставили в лесу. Там его нашли пастухи и принесли коринфскому царю По- либу. Бездетный Полиб усыновил и воспитал мальчика, дав ему имя Эдип, что значит «с опухшими но­гами». Однажды насмешки товари­щей, намекавшие на таинствен­ность его происхождения, возбуди­ли в Эдипе сомнения. Он отпра­вился к оракулу спросить о своей

Слепой Эдип, изгоняемый своими сыновьями (по другим источникам — слепой прорицатель Тересий)

судьбе. Оракул посоветовал ему не возвращаться в отечество, потому что в противном случае он убьет своего отца и женится на своей ма­тери. Тогда Эдип не вернулся в Ко­ринф, а пошел по дороге в Фивы. На пути в этот город он встретился в одном ущелье с незнакомцем и, поспорив с ним о том, кто кому должен уступить дорогу, вступил с ним в ссору и убил его. То был отец его Лаий. Затем он освободил Фивы от сфинкса — чудовища, со­стоявшего наполовину из льва и наполовину из женщины и сбрасы­вавшего с утеса каждого, кто не мог разгадать его загадку. Загадка гласила: «Кто утром ходит на четы­рех, днем на двух, а вечером на трёх ногах?» Эдип разгадал, что это человек в детстве, в зрелом воз­расте и в старости с палкой. В награду Эдип получил руку овдовевшей Иокасты и фиванский престол. От этого .брака родилось четверо детей: Этеокл, Полиник, Антигона и Йемена.

Страшная тайна открылась бла­годаря слепому прорицателю Тире- сию. Иокаста лишила себя жизни, а Эдип выколол себе глаза. Шурин его Креонт отрекся от Эдипа, и тот, проклинаемый своими жестокосер­дыми сыновьями, покинул отече­ство и, сопровождаемый дочерью Антигоной, нашел успокоение в го­роде Колоне близ Афин.

Проклятие отца перешло на сы-

Битва под стенами Фив (с этруской вазы)

новей. Этеокл и Полиник услови­лись между собой занимать фи­ванский престол попеременно, каж­дый в течение года. Первым занял престол Этеокл и до такой степени пристрастился к власти, что по прошествии года не пожелал оста­вить трон. Обманутый Полиник удалился к аргосскому царю Адра- сту, своему тестю, и просил у него помощи.

Семь вождей выступили со свои­ми отрядами против сильно укреп­ленных Фив. То были: Полиник, Адраст, Тидей, Амфиарай, Капа- ней, Иппомедон и Партенопей. Прежде чем оставить Пелопоннес, они учредили в Немейской роще игры, остававшиеся у греков долгое время после этого в большом почете.

Этеокл заперся со своим войском в Фивах, и все семеро вождей, оса­дившие город, не могли выгнать его оттуда, так как они были сильны лишь в открытом бою, а не в осаде

укрепленных мест. Уже много храбрых воинов пало с обеих сто­рон, а Капаней свалился с лестни­цы, которую он уже приставил к городской стене, когда Этеокл и Полиник решили кончить свою распрю единоборством. Было вы­брано время и место поединка. Братья бросились друг на друга, нанесли один другому смертельные раны и оба испустили дух. По обы­чаю греков, сжигавших своих по­койников, обоих братьев положили на один костер. Взаимная нена­висть братьев была настолько без­граничной, что самое пламя разде­лилось, как бы боясь смешать даже их пепел.

Царем стал Креонт, брат Иока­сты. Под страхом смерти запретил он хоронить прах Полиника. Но Антигона не могла допустить, что­бы тело ее брата осталось непогре­бенным, и совершила обряд похо­рон. За это она была замурована в подземелье, а ее жених Гемон, сын Креонта, лишил себя жизни. Это столкновение двух обязанно­стей: долга повиновения закону с долгом любви и благочестия, очень трогательно изобразил Со­фокл в трагедии «Антигона».

Креонт продолжал войну против осаждающих городов. При первой же, совершенной им кровопролит­ной вылазке почти все аргосские предводители пали. Из семи вож­дей в живых остался только Ад- раст. Он с такой поспешностью об­ратился в бегство, что не успел да­же совершить обычного жертвопри­ношения в честь убитых в сраже­нии и сжечь их тела. Фиванцы тор­жествовали победу. Но семеро вож­дей оставили после себя сыновей, так называемых Эпигонов, оказав­шихся достойными мстителями за своих отцов. Десять лет спустя они

Ясон (с античной вазы)

вторглись в страну своих врагов. На этот раз фиванцы потерпели поражение и покинули город, кото­рый был разграблен. Сын Полини­ка Терсандр, хотя и завладел вла­стью в Фивах, но над фиванским государством беспрерывно тяготело удручающее несчастье во всё вре­мя, пока им управляли преемники Эдипа.

в) Поход аргонавтов.

Одновременно с этими события­ми, сопутствовавшими образованию отдельных государств, появились

Аргонавты (с обломка вазы)

новые движения, бывшие началом того общего стремления в Азию, которое проистекало из сознания идеи единства греческого народа. К ним принадлежит и поход арго­навтов.

Этот поход вообще событие исто­рическое, но подробности его, по­добно всем рассказанным выше происшествиям, безмерно изукра­шены эпическими и трагическими поэтами, черпавшими в происшест­виях того далекого времени содер­жание для своих произведений.

Пелий, царь фессалийский, полу­чил предостережение оракула про­тив «обутого на одну ногу». Однаж­ды на пиршество, куда он пригла­сил своих друзей, явился один че­ловек, потерявший при переправе через реку обувь с одной ноги и та­ким образом оказавшийся действи­тельно обутым на одну ногу. Это был Язон, родственник Пел ия, имевший право на фессалийский престол. Чтобы сделать Язона для себя безвредным, Пелий приказал ему предпринять опасный поход в отдаленную Колхиду и похитить там золотое руно у свирепых вар­варов. Это золотое руно была шку­ра золотого барана, на котором не­когда фиванский царевич Фрике и его сестра Гелла, спасаясь от пре­следований мачехи Ино, переправ­лялись из Греции в Колхиду. По дороге Гелла упала в море, которое с той поры было названо Геллес­понтом, то есть морем Геллы. А Фрике достиг Колхиды, барана принес в жертву богам, а шкуру его повесил в священной роще бога Ареса, где она охранялась огнеды­шащим драконом. Позже Фрике был убит тамошним царем.

Поход аргонавтов, кроме проче­го, имеет значение и для истории кораблестроения. Корабль, на кото­ром отправился Язон, называвший­ся «Арго», был необыкновенной,

126

невиданной дотоле величины, по­строенный одним финикийским ма­стером. На призыв к неслыханно­му еще в Греции путешествию от­кликнулось множество отборней­ших героев: в их числе были и зна­менитые братья Кастор и Полидевк из Лакедемона, и Геракл, и Тезей, и непревзойденный певец Орфей. Аргонавты вышли из Иолкского за­лива в Фессалии, направились сперва к острову Лемносу, оттуда проплыли через Геллеспонт и Про­понтиду; потом отправились через новый пролив, названный Боспором Фракийским, и вошли в Черное мо­ре. До этих пор оно называлось Ак- синским, то есть негостеприимным, морем, а после того, как аргонав­там удалось благополучно совер­шить свое путешествие, было пере­именовано в Эвксинский Понт, то есть гостеприимное море.

Царем Колхиды был дикий вар­вар Ээт, предложивший им опас­ные испытания: запрячь в плуг двух огнедышащих быков, вспахать ими твердое поле, посеять в бороз­ды драконовы зубы, победить оде­тых в медные доспехи исполинов, которые вырастут из этих зубов, и наконец, убить самого дракона, стерегущего руно. Но все это не представило Язону особых за­труднений, так как его полюбила единственная дочь царя Медея, умевшая колдовать; при помощи ее чар Язон оказался неуязвимым для огня и ударов. Она же дала ему усыпляющий напиток против драко­на и волшебный камень. Когда он кинул этот камень в посеянные драконовы зубы, то выросшие из них исполины обратили свой гнев против самих себя и растерзали друг друга.

Язон вместе с Медеей и золотым руном сел на «Арго» и бежал из

Медея

Колхиды. Ээт пустился за ними в погоню, но Медея, заметив возле устья Истра (Дуная) парус отца, прибегла к отчаянному средству. Она убила и разрезала на куски взятого с собою маленького брата Абсирта, выставила его голову и ру­ки на высокой скале, а остальные части тела разбросала по берегу, с целью отвлечь внимание отца и заставить его задержаться, чтобы Собрать члены любимого сына.

Язон вернулся с Медеей на роди­ну. Но впоследствии, когда он захо­тел жениться на дочери коринфско­го царя — Креузе, его постигло мщение покинутой им Медеи. С по­мощью отравленной одежды и вен­ца она умертвила невесту и убила

своих собственных детей, рожден­ных ею от Язона. После этого она спаслась в Афины на колеснице, запряженной крылатыми драко­нами.

г) Троянская война.

Еще более замечательной, чем поход аргонавтов, и еще более про­славленной в поэзии является Тро­янская война. В ней, как в общена­родном предприятии, приняли уча­стие не только отдельные герои, но и все греческие государства. Этот поход был вызван различными вза­имными оскорблениями, наносимы­ми с той и другой стороны. Еще до возникновения великой персидской монархии, начавшей впоследствии непримиримую борьбу против Гре­ции, на малоазийском берегу суще­ствовало троянское государство, старавшееся не столько распро­странить свое господство на Евро­пу, сколько войти с нею в сноше­ния. Уже во время похода аргонав­тов Геракл и другие герои успешно сражались с тогдашним царем Трои — Лаомедоном. Причиной но­вой войны стал дерзкий поступок сына троянского царя Приама Александра, обычно называемого Парисом.

Парис приехал в Пелопоннес, остановился у спартанского царя Менелая и, согласно тогдашнему обычаю, был прнят им с необыкно­венным радушием. Но Парис очень дурно отплатил за такое гостепри­имство. Своей красотой он пленил су­пругу гостеприимного хозяина, зна­менитую Елену, и в свою очередь сам пленился ею. В отсутствие Ме­нелая Парис, захватив большую часть его сокровищ и Елену, уехал в Трою. Вся Греция не столько бы­ла возбуждена таким поступком, сколько соединенным с ним оскорб­лением. Поэтому Менелаю удалось привлечь на свою сторону много влиятельных мужей, согласивших­ся объехать всю Грецию, чтобы пригласить всех царей и царских сыновей для участия в общем похо­де на Азию. Самыми известными из них были: брат Менелая, микен­ский царь Агамемнон, Одиссей — царь острова Итаки, лежавшего между областью Акарнанией и ост­ровом Кефалонией, и Диомед Аргос­ский. Одиссей прославился своим хитроумием и красноречием, а Дио­мед — своей неустрашимостью и силой.

Это предприятие сулило такую богатую добычу и такую выгоду от торговли с Понтом Эвксинским, уже открытым и посещенным арго­навтами, что собрало невиданно большое войско, для перевозки ко­торого требовалось тысячу двести кораблей. Жители отдаленнейших областей при этом впервые позна­комились друг с другом и научи­лись сознавать себя членами одной великой нации.

Агамемнон был выбран верхов­ным вождем всех племен. Но этим правом он не мог пользоваться по своему усмотрению и был весьма ограничен в отношении власти над воинами других предводителей. Пе­ред началом каждого предприятия предводители собирались на общее совещание, сидя в большом кругу на камнях. Всякий желающий гово­рить приказывал присутствовавше­му здесь вестнику подать себе ски­петр, который он возвращал после произнесения своей речи. Особен­ным весом на этих собраниях поль­зовались мнения Одиссея и преста­релого Нестора из Пилоса. В после­дующих битвах больше всех отли­чались: аргосский царь Диомед,

Менелай (с античного бюста. Ватикан)

царь острова Крит Идоменей, сы­новья Теламона Саламинского Аякс и Тевкр, но больше всех пред­водитель мирмидонян Ахиллес из Фтии в Фессалии, соединявший в себе силу, отвагу и мужество льва. При них находился и жрец Калхас, заботившийся о необходи­мых жертвоприношениях, вопро­шавший богов и узнававший их ве­ления по внутренностям жертвен­ных животных.

Все корабли и войска собрались в Беотии, в Авлидской гавани. Про­тивный ветер долго задерживал вы­ход флота, и это показалось при­знаком неблаговоления богов. Про­рицатель Калхас объявил, что Ифигения должна быть принесена в жертву богине Артемиде за то,- что её отец Агамемнон убил свя­щенную лань. Во время жертвопри­ношения Ифигении Артемида спас­ла ее, унеся на облаке в Тавриду (Крым), где дочь Агамемнона стала жрицей при храме Артемиды.

Ветер переменился, и флот гре­ков счастливо приплыл к троян­ским берегам.

Но и здесь дела не сразу пошли так, как желали того греки. Троя была укреплена гораздо сильнее, чем Фивы. Город, кроме стен, имел еще валы и башни. Неприятели бы­ли столь же многочисленны, как и греки, так как многие соседние

Похищение Елены (с этруской глиняной вазы. Лувр. Париж)

племена поддержали их и пришли на помощь, а собравшийся за стена­ми Трои народ имел в «шлемобле­щущем» Гекторе, сыне троянского царя Приама, предводителя, не уступающего ни одному греку в си­ле и ловкости. Вследствие этого взятие города неожиданно замедли­лось на долгое время, на десять лет, как утверждает греческий поэт Гомер.

Кроме неприступности городских укреплений, важным затруднением являлся недостаток в съестных при­пасах. Для удовлетворения своих потребностей греки принуждены были частью заниматься земледе­лием в Херсонесе Фракийском, ча­стью добывать необходимое мечом. Так, Ахиллес со своими фессалий­скими воинами напал на остров Лесбос, разграбил его и увел оттуда множество женщин и девушек, ко­торых разделил между остальными предводителями. В другой раз он побывал с такой же целью на Ки­ликийском берегу. Вообще он заво­евал двенадцать приморских и

одиннадцать внутренних городов.

Последствием этого было то, что греческое войско было редко в пол­ном составе, а потому и не было в состоянии вполне обложить город

130

Парис (с античной статуи)

или предпринять решительное сра­жение. При этом военное и осадное искусства находились еще в мла­денческом состоянии. Оба неприя­тельских войска сражались между собой не в полном своем составе и не по общему плану. Сражавшие­ся герои часто употребляли боевые колесницы; на них впереди стоял возница, а из-за него герой бросал свое копье. Иногда вместо копья применялись тяжелые камни.

Но чем менее было в этой борьбе военного искусства, тем более вы­казывалось в ней свободы и игры человеческих чувств и страстей. Изображение их мы находим в зна­менитой эпической поэме «Илиа­де». Героические поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» являются об­разцом эпического изображения и в этом отношении составляли для греков величайшие национальные творения, в которых они искали и находили зародыши своего обра­зования. Здесь мы представляем из них некоторые сцены, изображаю­щие как нельзя лучше дух того времени.

д) Сцены из «Илиады».

Сонмы греков и троянцев стояли друг против друга. Вдруг из рядов

Ахиллес и Одиссей (с античных статуй. Лувр. Париж)

Принесение в жертву Ифигении

троянцев гордо выступает вперед красавец Парис, покрытый барсо­вой шкурой, с луком за плечами, с мечом при бедре и с двумя копь­ями. Громко вызывал он греков оскорбительными словами. Это услышал смертельный враг его, Ме­нелай, находившийся на своей ко­леснице. Радуясь, как лев, почуяв­ший идущую ему навстречу добы­чу, бросился он к нему, соскочил на землю и хотел уже вступить с ним в бой. Но при виде его испугался кудрявый юноша и, как путник, очутившийся на пути своем в опас­ности наступить на ехидну, по­спешно обращается вспять, так и он невольно обращается в бегство и исчезает в толпе прочих тро­янцев.

Это увидел брат его Гектор, и не­достойное поведение Париса приве­ло его в негодование. «Неженка! — кричит он ему,— женолюбивый красавец! Лучше бы ты не родился или умер, прежде чем научился обольщать женщин! Поистине, это было бы лучше для тебя, чем сто­ять теперь здесь к стыду всех тро­янцев и возбуждать насмешки гре­ков, воображающих при виде того, как ты выступил вперед с такою великолепную и величавою осан­кой, что ты один хочешь решить исход битвы. Удивительно, как ты отважился отправиться на корабле в чужую землю и из среды воинст­венных мужей увезти прекрасную женщину на горе твоему отцу и всем нам и к вечному твоему по-

зору. Не правда ли, Менелай в эту минуту кажется тебе совсем не тем, чем тогда? И если б- он подцепил тебя, мало помогли бы тебе твоя кифара, твой стройный стан и боги­ня любви. Да, если бы троянцы не были сонливым сбродом, то давно бы отплатили тебе, как виновнику несчастья, за все зло, причиненное им тобою».

«Брат,— отвечал Парис,— ты прав. Я стыжусь самого себя и сам не знаю, почему испугался, увидев Менелая. Со всеми другими я все­гда был спокоен. Но я желаю испра­вить дело, хочу с ним померяться силой и сразиться перед всем наро­дом в открытом, решительном еди­ноборстве».

Обрадованный Гектор тотчас же поспешил в передние ряды, сражав­шиеся с греками, простер над ними свое копье, приказал им остановить сражение. Некоторые из неприяте­лей направили было на него свои стрелы, но Агамемнон, заметив его намерение, громко воскликнул: «Остановитесь, воины! Не пускайте теперь стрел, ибо он желает гово­рить!»

«Да,— произнес Гектор,— я хочу возвестить обеим сторонам. Слу­шайте! Брат мой Парис, главный виновник всех бедствий, желает по­ложить им конец и предлагает Ме­нелаю вступить с ним в открытое единоборство за обладание Еленой и всеми сокровищами. Кто победит, получит и Елену, и богатства, и низложением побежденного дол­жна окончиться война. Вы возвра­титесь домой, и мы заключим с ва­ми дружественный союз».

Менелай принял предложение, но потребовал, чтобы условие это было скреплено торжественным до­говором и в исполнении его пору­чился бы сам царь Приам. Тотчас же послали в город за Приамом и необходимыми жертвенными жи­вотными. Предводители соскочили со своих колесниц, а народ распо­ложился на земле, ожидая пое­динка.

Старый Приам сидел в это время с Еленой и некоторыми из своих дочерей на стене и следил издали за ходом битвы. К нему прискакал сын его Антенор и пригласил сесть к нему в колесницу. Молодые люди помогли старику сойти со стены, другие привели агнцев. Затем они быстро понеслись на поле сраже­ния. Здесь все вожди, как грече­ские, так и троянские, стали в круг, а вестники обошли кругом и окро­пили каждому из них руки водой, чтобы никто не приступил к свя­щенному действию с нечистыми ру­ками. Затем Агамемнон извлек из ножен большой нож, обстриг голо­вы жертвенным агнцам и подал всем вождям по пряди шерсти, по­том, воздев руки к небу, произнес следующую молитву:

«Зевс, достославный властитель, и ты Гелиос, всевидящий бог солн­ца, и вы реки, и ты земля, и вы в преисподней, призванные карать души умерших клятвопреступни­ков, будьте свидетелями наших клятв и этого священного договора! Если Парис низложит Менелая, то удерживает за собою Елену и со­кровища, а мы возвратимся домой на своих кораблях. Если же он па­дет, то троянцы должны возвратить ее и все сокровища и заплатить нам справедливое возмездие, кото­рое да продолжится и на будущее поколение».

Все поклялись, что так и должно быть, и тогда Агамемнон перерезал горло агнцам и положил трепещу­щих животных на землю, чтобы кровь их смешалась с пылью. Затем

Бой Менелая с Парисом

каждому была подана чаша вина, из которой первые капли были вы­литы на землю в честь богов, и все пожелали, чтобы Зевс таким же об­разом пролил кровь того, кто пер­вый нарушит священную клятву.

Тогда круг расширился, чтобы дать место единоборцам. Но тут добродушный Приам сказал дрожа­щим голосом: «Почтенные мужи, позвольте мне вернуться к себе, чтобы не быть свидетелем смер­тельной битвы моего возлюбленно­го сына. Да свершится воля Зевса. Он все устрояет к лучшему».

С этими словами Приам сел в ко­лесницу, взял с собой убитых агн­цев, и Антенор поспешно повез его назад в город. Гектор и Одиссей, как посредники обоих противников, отмерили место для битвы и броси­ли в шлем два жребия (камеш­ки) — один для Менелая, другой для Париса, чтобы решить, кто из них первый должен пустить в про­тивника копье. Гектор до тех пор потрясал шлемом, пока не выпал камешек. Жребий достался Парису.

Единоборцы и зрители заняли места. Парис в блестящей броне, в медных поножах и в непроницае­мом шлеме, украшенном развеваю­щимся конским хвостом, вооружен­ный мечом, щитом и копьем, высту­пил с одной стороны, а Менелай с другой. Они потрясли своим ору­жием, собрались с духом, и Парис со всей силы бросил копье в про­тивника, но оно ударилось о желез­ную оковку щита, острие согнулось и копье бессильно упало на землю.

«Теперь, всемогущий Зевс! — воскликнул Менелай,— Дай мне силу наказать юношу, так жестоко меня оскорбившего, дабы на буду­щее время никто не дерзал осквер­нять гостеприимства». Сказав это, он бросил в противника копье с та­кой силой, что оно пробило щит и наверняка пронзило бы сердце, если бы Парис быстрым поворотом не уклонился в сторону. Но в то са­мое мгновение, когда смущенный юноша смотрел на свой щит, Мене­

лай выхватил меч, бросился с ним на Парис и нанёс ему такой силь­ный удар по голове, что раскроил бы череп, если бы хрупкий меч не разлетелся в куски, ударясь о твер­дый шлем. Тогда вскричал он, скрежеща зубами: «Жестокий Зевс! Неужели и на этот раз лишишь ты меня заслуженной за храбрость на­грады!» И он в третий раз бросился на Париса, схватил рукой за разве­вавшийся на шлеме конский хвост и хотел повергнуть противника на землю. И ему удалось бы это, если бы не разорвался ремень, которым шлем был прикреплен под подбо­родком. Пользуясь этим мгновени­ем, Афродита похитила своего лю­бимца Париса от угрожавшей ему неминуемой гибели, скрыв его в об­лаке,— и Менелай остался один.

Все греки воскликнули, что Ме­нелай победил, и Агамемнон громо­гласно потребовал исполнения до­говора. Но в это самое время в Ме­нелая попала неизвестно кем пу­щенная стрела и слегка его рани­ла. Поднялся страшный шум, и все греки громко возопили о веролом­стве троянцев. Агамемнон же по­клялся до тех пор не успокоить­ся, пока это вероломное и коварное племя не будет истреблено, а город его не погибнет от пламени.

Однажды, когда битва была в полном разгаре, видно было, как Диомед, подобно кровожадному льву, носился на своей колеснице по полю битвы. За ним следовала его дружина, готовая снять доспехи с убитых или отвести в лагерь к ко­раблям колесницы и коней тех, ко­торых он поразит. Восемь знатней­ших троянских юношей уже пали от копья Диомеда. Тогда Эней, один из храбрых троянских мужей, поспешил к юному троянцу Панда- РУ, искусному стрелометателю, и сказал ему: «Пандар! Где твой лук и твои никогда не дающие промаха стрелы? Смотри, теперь ты должен поддержать свою славу, так как вон там свирепствует сильный муж, по­разивший уже многих, и никто из наших не может одолеть его».

«Это сын Тидея, Диомед— отве­тил Пандар,— с ним, должно быть, сам бессмертный бог, потому что стрела моя уже один раз попала в него, алая кровь брызнула из ра­ны, а он снова на поле битвы и раз­махивает копьем, как будто с ним ничего не случилось. О, нет! В него я не хочу снова метить. Сражение с богами приносит несчастье. К то­му же я здесь один; у меня нет ко­лесницы, хотя отец и советовал мне взять её при отъезде. У нас, гово­рил он, стоит их одиннадцать, и каждая запряжена превосходны­ми конями; возьми одну из них — она тебе пригодится. Но я пожалел коней, ибо они привыкли дома к обильному корму; в Трое же, по­думал я, даже люди будут терпеть недостаток в пище, так как их там много соберется. О! Я желал бы лучше вернуться домой, потому что какую помощь могут мне оказать здесь мой лук и мое прославленное искусство. Я пускаю свои стрелы метко, но они никого не убивают. Я только раздражаю свирепость неприятеля. Как только вернусь до­мой, тотчас же брошу в огонь все эти ничтожные доспехи!»

«Нет еще,— сказал Эней,— исп­робуем прежде еще раз наше ору­жие против страшного убийцы. Са­дись со мной в мою колесницу; ты должен полюбоваться на моих ко­ней. Возьми вожжи в руки; я же бу­ду ждать, чтобы вступить в бой».

«О нет, Эней! — возразил Пан­дар,— правь лучше уж ты сам. Из­вестно, что всякий умеет править

своими конями. Когда Диомед ста­нет преследовать нас, а кони не бу­дут меня слушаться, то я погублю нас обоих. Когда же он будет близ­ко, я встречу его остроконечным копьем».

«Как хочешь»,— отвечал Эней и взял его на свою колесницу. За­тем он пустил коней и помчался прямо навстречу Диомеду, стоявше­му как раз в это время на своей ко­леснице и высматривавшему себе противника. Конями правил его друг Сфенел. «Смотри,— восклик­нул Сфенел,— с какой яростью мчатся на нас эти двое. Я сворочу в сторону, потому что они кажутся мне сильны, отважны и храбры; ты же утомился от продолжительной битвы, и тебе мешает ноющая рана».

«Молчи! — воскликнул Дио­мед,— не в моем обычае отступать в бою. Мне давно уже наскучило стоять здесь на колеснице без дела. Я соскочу на землю и, думаю, что ни один из них не ускользнет от меня. Поезжай за мной и, когда я их поражу, проворно соскочи, привяжи вожжи к колеснице и за­владей их конями. Посмотри, что за чудные кони! Они прекрасней­шие на всем поле».

Подскакав на быстрых конях, Пандар пустил копье; оно попало в щит Диомеда, и медное острие прошло насквозь. Думая, что он убил врага, Пандар с торжеством воскликнул: «Наконец-то я попал как следует! Надеюсь, что теперь конец твой близок». Но Диомед вскричал: «Нет, я еще не убит: ты промахнулся! Посмотрим, как-то ты избежишь смерти!» И страшное копье Диомеда с такой силой поле­тело в лицо Пандару, что острие его прошло насквозь, и Пандар без чувств упал на землю. Эней щитом и копьем защитил его, заботясь о том, чтобы ахейцы не вырвали у него убитого друга и не предали бы его тела грабежу и позору. Тог­да Диомед, не имея уже в руках копья, поднял с земли тяжелый ка­мень и так сильно бросил его Энею в ногу, что тот со стоном опустился на землю. Он бы так и погиб, если бы его мать, богиня Афродита, ро­дившая Энея от Анхиза, не распро­стерла над ним светло-серебристой одежды своей и тем не защитила бы его от удара врага и не удалила бы его с поля битвы. Но прекрас­ных коней она не смогла спасти: Сфенел увел их, передал верному слуге, который и привел их в стан.

Менелай и его брат Агамемнон стояли рядом и следили за шумным движением, происходившим на об­ширной равнине. Со стороны тро­янцев мчалась к ним колесница, а на ней стоял Адраст, троянский юноша. Но будучи не в состоянии сдержать взбесившихся коней, он был внезапно сброшен ими на зем­лю. Не успел он еще прийти в себя от испуга, как Менелай бросился на него с копьем и готовился прон­зить его. Тогда беззащитный обнял ему колени и так умолял:

«Возьми меня в плен, сын Атрея, не убивай меня! Послушай! Отец мой богат и наверняка даст тебе бо­гатый выкуп, когда услышит, что я еще жив и нахожусь в твоем стане».

Менелай был тронут. Он уже го­тов был обратиться к своим спутни­кам с намерением передать им пленника, как к нему быстро подбе­жал Агамемнон и сердито закричал своему мягкосердечному брату: «Какая к ним жалость! Они такие злодеи! Подумай, какой позор на­несла Троя продолжительной вой­

ной твоему дому и всем нам! Нет, никто из этого вероломного племе­ни не должен уйти от нас! Даже де­тей в утробе матери не следует щадить! Долой его! Он не должен жить!»

Менелай отвернулся, а жестоко­сердый брат его вонзил копье в ко­ленопреклоненного насквозь’ так, что Адраст, изгибаясь в предсмерт­ных судорогах, упал навзничь. Тог­да Агамемнон наступил ему на грудь и вытащил из нее копье, что­бы пустить его в кого-нибудь дру­гого.

Между тем Диомед, жаждавший новой битвы, оглядывал обширное поле. На него устремился воин, ко­торого он еще ни разу не видел. По великолепному вооружению, высо­кому росту и величественной осан­ке он показался ему занимающим первое место между троянцами. То был Главк, только что прибывший из Ликии. Когда они приблизились друг к другу на расстояние переле­та стрелы, то остановили коней и Диомед закричал своему против­нику: «Кто ты, именитый муж? Ни разу еще не видал я тебя до настоя­щего времени на этом многолюд­ном поле сражения. Ты, наверное, искусный воин, если так отважно идешь навстречу моему мощному оружию, к которому никто еще не приближался безнаказанно. Если ты бог, то я не желаю с тобой сра­жаться. Если же ты человек, подоб­но мне, и питаешься плодами зем­ными, то поспеши навстречу смерти!»

Главк отвечал: «Сын Тидеев! Род мой достославен. Предки мои были аргивяне и царствовали в Коринфе. От основателя Коринфа, Сизифа произошел Главк, а от него знаме­нитый Беллерофонт. Он отправил­ся в Ликию, чтобы поддержать та­мошнего царя в его войне с солимя- нами. Ликийцы почтили его подар­ками, а царь отдал за него замуж свою дочь и разделил с ним свое царство. От Беллерофонта роди­лись два сына: Исандр и Гипгюлох. Первый из них умер, другой же еще жив, и я с гордостью называю его отцом своим. Он послал меня в Трою помогать Приаму, находя­щемуся в трудных обстоятельствах, и крепко увещевал меня всегда быть храбрейшим, быть впереди других и никогда не срамить рода предков. Вот почему твой грозный взор не устрашил меня и почему я желаю сразиться с тобою».

«Нет, этого не будет! — восклик­нул радостно Диомед и воткнул свое копье в землю.— Ты для меня приятный гость. Дед мой двадцать дней угощал в свеем доме славного Беллерофонта, и на прощанье они обменялись подарками в воспоми­нание дружбы. Дед дал ему червле­ный пояс, а Беллерофонт, уезжая, оставил деду золотой кубок. Я со­храняю его до сих пор и часто рас­сматриваю. Итак, ты гость мой в Аргосе, а я твой, если когда-ни­будь приеду в Ликию. Будем же от­ныне избегать кровавой встречи между собой. Довольно останется врагов: для меня — троянцев, а для тебя — греков. В знак же взаимно­го союза обменяемся оружием, пусть все видят, как мы гордимся дружбой наших предков».

Тут они оба соскочили с колес­ниц, от души пожали друг другу руки и обменялись оружием. Главк потерял при обмене, так как его оружие было золотое и, как гово­рит Гомер, стоило сто быков, а ору­жие Диомеда было медное и стоило девять быков. Но Главк не придал этому никакого значения и совер­шил обмен с радостью. Затем они

еще раз поклялись в дружбе и бы­стро разъехались в разные стороны. А тем временем Гектор, все еще негодуя на малодушие своего брата и желая смыть с троянцев позор, требовал выслать из среды греков противника, с которым он бы сра­зился в единоборстве. Греки, весь­ма смущенные вызовом столь силь­ного мужа, по совету Нестора ре­шили назначить единоборца по жребию. Жребий пал на Аякса старшего с острова Сапамин. Аякс хвастливо воскликнул: «Вцдишь, Гектор 1 У греков есть еще люди, не боящиеся твоего вызова. Я только один из многих. Итак, в бой!»

«Не думаешь ли ты испытать ме­ня своим упорством, сын Теламо- на? — ответил ему Гектор.— Не за­блуждайся: я опытен в ратном деле; пеший и на колеснице настигаю я убегающего врага, и мои подвиги подтверждают слова мои. Теперь, храбрый воин, остерегись! Я не хо­чу напасть на тебя врасплох, но же­лаю сразиться с тобой открыто».

Сначала они бросили друг в дру­га дротиками, но те ударились о щиты. Потом они старались прон­зить один другого копьями, но щи­ты снова отразили удары. Тогда они схватились за камни, но и тут щиты явились защитой. Наконец, Гектор хотел вступить в рукопаш­ный бой, в котором его превосход­ная сила, наверное, одержала бы победу, но наступала ночь, и поеди­нок был прекращен. Гектор сказал Аяксу: «Аякс, ты выказал себя в бою вполне мужественным, и то­лько боги могли наделить тебя та­кой силой и осмотрительностью. От­дохнем теперь от битвы, а завтра снова возобновим ее. Смотри, уже наступает ночь. Иди к кораблям и садись со своими за трапезу. Я же возвращусь в город, где встрево­женные жены молят за меня в хра­мах богов. Но прежде почтим друг друга достойными дарами. Пусть греки и троянцы скажут: смотрите, они долго единоборствовали и рас­стались друзьями».

С этими словами он подал ему свой прекрасной работы меч в нож­нах на красивой перевязи, а Аякс, в свою очередь, подарил ему свой червленый пояс. Так расстались они, и каждое войско сопровождало своего героя радостными восклица­ниями.

Главной причиной медленного хода войны была ссора между Ага­мемноном и Ахиллесом из-за обла­дания захваченной в плен прекрас­ной Бризеидой. Из-за этой ссоры Ахиллес долгое время не принимал никакого участия в военных дейст­виях. Только тогда, когда Гектор убил его лучшего друга Патрокла, воспрянул этот лев на погибель врагов. Он был ужасен в битве. Од­ного врага за другим пронзало его медное копье. Он один внушал тро­янцам больше страха, чем все остальные греки, взятые вместе. До тех пор не мог Ахиллес насытиться кровью убитых врагов, пока не со­вершил мести над убийцей своего друга. Он искал его по всему об­ширному полю сражения, но Гек­тор уклонялся от него целый день. Только вечером, когда колесницы троянцев возвращались в город, со­брался он с духом и решился ждать ужасного Ахиллеса.

Наконец показался Ахиллес и, заметив предмет своей ярости, ис­пустил потрясающий крик востор­га. Напрасно храбрый Гектор обод­рял себя всем, что могли ему вну­шить разум и чувство чести. Вид разъяренного противника заглушил в нем всякое мужество и, не созна­

вая сам, как это могло случиться, он обратился в бегство. Как голубь, преследуемый ястребом, несся он вокруг городской стены, но Ахил­лес, испуская радостные крики, бы­стро следовал по пятам его. На- ' прасно бросался Гектор то вправо, то влево, чтобы утомить своего пре­следователя. Три раза обежал за ним Ахиллес вокруг города. Нако­нец уставший Гектор остановился и закричал своему противнику:

«Стой, сын Пелея, дальше не по­бегу от тебя! -Я хочу здесь остано­виться. Или я убью тебя, или паду сам. Но заключим прежде пред все­видящими богами условие, что победитель не надругается над те­лом павшего врага».

«Между нами не может¹ быть ни­каких условий! — воскликнул Ахил­лес,— Разве лев вступает в перего­воры с людьми, а волк с агнцами? Помышляй лучше о битве. Наде­юсь, что теперь ты не уйдешь от меня».

С этими словами он напал на Гектора. Но тот быстро опустился на одно колено и тем избежал страшного копья, упавшего далеко позади него на песок. Вскочив на ноги, он радостно воскликнул: «Ми­мо, богоподобный Ахиллес! Теперь защити свою грудь, тщеславный болтун!»

С необычайным громом копье Гектора ударилось в щит Ахиллеса. Но щит этот был непроницаем и, в то время, как Гектор готовился схватиться за свой короткий меч, Ахиллес быстро воспользовался ко­пьем, и несчастный Гектор, пора­женный в горло, упал к радости всех греков, стоявших кругом и сле­дивших за ужасной битвой.

Умирая, Гектор повторил свою просьбу не надругаться над его те­лом. Но Ахиллес был недоступен состраданию. Он проколол Гектору ноги между пятками и лодыжками, проткнул сквозь них ремень и при­вязал его к задней части своей ко­лесницы. Так поволок он тело Гек­тора мимо городских ворот, к невы­разимой скорби его старого отца и прочих троянцев, стоявших на стенах, и понесся с ним по пням и каменьям в стан, где обезобра­женное и забрызганное кровью те­ло велел выбросить в открытое по­ле на съедение псам.

Только теперь решился он при­ступить к торжественному погребе­нию тела своего друга Патрокла. Его он хотел почтить так, как ни­когда не был почтен ни один друг, для чего и пригласил всех греков на торжество похорон. Был воз­двигнут большой костер. Посреди него положили чисто омытый труп Патрокла, а вокруг — трупы две­надцати пленных троянцев, кото­рых взял в плен Ахиллес и теперь собственноручно убил на могиле своего друга. Когда костер сгорел, кости Патрокла были вынуты из золы, перемешаны с жиром, поло­жены в золотую урну и закопаны под высоким могильным холмом. Затем Ахиллес устроил в честь своего друга на его могиле воин­ские игры и назначил победителям дорогие награды: невольниц, коней, мулов, котлы, чаши, кубки, золо­тые слитки, латы и т. п. Игры со­стояли из ристания на колесницах, бега взапуски, единоборства, броса­ния камней в цель, метания копья и кулачного боя. Все проходило в порядке и ко всеобщему удоволь­ствию. Но скорбное чувство Ахил­леса нисколько не было этим ути­шено.

Будучи не в состоянии уснуть ночью, он вышел из своего стана, заложил свою колесницу и обволок

труп Гектора еще три раза вокруг могилы друга.

Между тем дом Приама обратил­ся в место плача и стенаний. Нако­нец, престарелый отец не мог боль­ше переносить мысли, что его слав­ный сын после смерти должен ист­левать в поле, как какая-нибудь падаль, и служить добычей птицам и псам. Уже один религиозный обычай того времени требовал по­четного погребения мертвых, так как тогда веровали, что иначе душа не найдет успокоения в царстве те­ней. Приам отважился на отчаян­ное предприятие: он решил отпра­виться ночью к Ахиллесу и потре­бовать у него возвращения тела. Он вынул из сундуков десять та­лантов золота, четыре золотых ча­ши, два котла с треножниками, один красивый кубок, двенадцать блестящих праздничных одежд и столько же шерстяных покрывал, сложил все это на свою колесницу и с наступлением ночи отправился вместе со своим верным слугой Идеем в стан греков. Вестник богов Гермес покровительствовал ему в дороге тем, что ослепил врагов, так что они ничего не видели. Приам счастливо прибыл к шатрам мирми- донян. Он нашел Ахиллеса сидя­щим за вечерней трапезой с опу­щенной на руку головой и погру­женным в горестные размышления. Войдя, он тотчас весь в слезах бро­сился к ногам героя и заговорил:

«Богоподобный Ахиллес! Поду­май о своем отце, который томится у себя дома, подобно мне, старый и немощный. Может быть, и на не­го нападают соседи, и нет никого, кто бы защитил его. Но он знает, что у него жив еще, хотя и далеко, любимый знаменитый сын, с воз­вращением которого прекратятся все его невзгоды. Надежда эта уте­шает старца, и сладкую мысль о ней повторяет он себе ежечасно. Я был счастливейшим отцом; я вы­растил пятьдесят сыновей, и девят­надцать из них были от одной мате­ри. Они были моей радостью и гор­достью. Но вот вы пришли сюда, и беспощадная война похитила их у меня почти всех, одного за дру­гим. Теперь пал лучший, бывший нам единственной защитой. Ах! Я не могу уже умолять о его жизни, но возврати нам тело его. Подумай, как плачут дома жена, мать и сест­ры его, а я, отец его, здесь, у твоих ног. Отдай мне его, я принес тебе богатые дары. Побойся богов! По­думай, если твоему старому отцу придется также стоять на коленях пред юношею. А я — о верх злопо­лучия! — я целую руку, поразив­шую моих детей!»

Против таких слез и речей не устоял Ахиллес. Ласково нагнулся он к старцу, поднял его, выразил сожаление о его бедствии и похва­лил мужество Гектора. Затем он вышел из шатра, посмотрел дары и тайно приказал невольницам омыть тело Гектора и завернуть его в чистое полотно. Потом он сам по­ложил его в колесницу на разо­стланную подстилку, погрузился на несколько минут в тяжелое раз­думье и наконец произнес: «Не ропщи на меня, Патрокл, когда, мо­жет быть, узнаешь в жилище Аида, что я возвратил горестному отцу тело твоего убийцы! Вот он принес мне достойный выкуп, и должная часть его будет посвящена тебе».

Затем он поймал из своей добычи жирную овцу и вернулся с нею в шатер. «Ну, радуйся, старец,— сказал он,— твой сын выкуплен и лежит уже в колеснице, заверну­тый в мягкое полотно. Теперь поду­маем о трапезе и оживим наши сер-

дца. Я также оплакиваю в душе твоего благородного сына, ибо он достоин слез». Затем он перерезал горло овце, слуги сняли шкуру, раз­резали мясо на куски, изжарили его на копьях и положили на стол. Автомедон, возница Ахиллеса, вы­нул из корзины хлеб, они приня­лись за трапезу, на время забыли о своем горе. За трапезой они ста­рались ближе познакомиться друг с другом. Старец любовался вели­чественной наружностью страшно­го воителя, а Ахиллес с удовольст­

Лаокоон и его сыновья

вием и глубоким уважением глядел на благбродное лицо и важную осанку царя и внимал его разум­ным речам. Окончив трапезу, ста­рец на несколько часов предался отдыху, так как почти четыре дня не смыкал глаз. Но еще до восхода солнца он поспешно приказал зало­жить своих коней для того, чтобы в греческом стане никто их не за­метил. Ахиллес спросил егЪ, сколь­ко дней понадобится на погребение Гектора, обещая во все это время не делать нападения. «О, Ахил­

141

лес! — отвечал Приам,— если ты хочешь оказать нам почтение, то дай нам девять дней, чтобы опла­кать умершего и приготовиться к его погребению. На десятый день мы предадим тело сожжению, на одиннадцатый соорудим гробницу, а на двенадцатый начинай снова войну, если только война неиз­бежна».

Ахиллес согласился на все и от­пустил старца, который поспешил в город, где и был встречен радост­ными криками, так как троянцы, и не без основания, опасались за его жизнь. Девять дней продолжал­ся вопль плачущих жен, на десятый день тело Гектора было предано со­жжению. Пепел и кости его собра­ли и положили в золотую урну и воздвигли в честь его за городом высокий могильный холм. Ни один грек не нарушил печального торже­ства, закончившегося пиром во дворце; при этом были принесены установленные жертвы богам.

Но и мощный Ахиллес нашел свою смерть под стенами Трои. При рождении мать Ахиллеса, Фетида, окунула его в воды подземной реки Стикс, чтобы сделать своего сына неуязвимым, но слабым местом его оказалась пятка, за которую держа­ла его мать во время купания. Именно в это место и поразил его стрелою Парис. За вооружение Ахиллеса разгорелся страшный спор между Одиссеем и Аяксом Са- ламинским. Оружие было присуж­дено Одиссею, Аякс был страшно оскорблен этим, сошел с ума и ле- шил себя жизни.

Наконец город был взят, благода­ря хитрости Одиссея. Подвиг этот он совершил вместе с Диомедом. Они переодетые пробрались в Трою и похитили Палладиум — древнюю статую богини Афины — Паллады, покровительницу города, зная предсказание оракула, что Троя бу­дет благоденствовать до тех пор, пока в ее стенах будет находиться эта статуя. По совету же Одиссея был сооружен деревянный конь. После того, как в него спрятались тридцать отборных воинов, конь был оставлен в греческом стане, а греки притворились, что уходят и отплыли на кораблях за ближай­ший мыс. Троянский жрец Аполло­на, Лаокоон, убеждал их не ввозить в тсрод коня. Но тут из моря появи­лись две змеи, обвились вокруг не­го и двух его сыновей и задушили их. Троянцы восприняли это как бо­жественное знамение и втащили в город «дар данайцев» для посвя­щения его богам. Ночью воины вы­шли из коня и отворили городские ворота для того, чтобы впустить ту­да греков. Началась страшная рез­ня и грабеж. Приам пал у алтаря Зевса. Бесчисленное множество пленных было уведено в рабство, в том числе и неутешная мать Гек­тора Гекуба с ее дочерьми. Краси­вейшая из них, прорицательница Кассандра, предсказавшая’ оконча­тельное падение Трои, была прита­щена Аяксом Локридским в добычу Агамемнону. Менелай отыскал в Трое Елену и, снова прельщенный и покоренный ее красотой, взял ее к себе. Троянский герой Эней вы­нес своего отца Анхиза на собст­венных плечах из пылавшего горо­да и должен был спасаться бегст­вом в Италию.

е/ Возвращение греков после разорения Трои.

Большие бедствия пришлось испытать разрушителям Трои на обратном пути. Уже при самом от-

Одиссей и сирены

правлении между предводителями возник спор о возвратном пути, они разделились и направились в раз­ные стороны. Жестокие бури унич­тожили множество кораблей и бо­льшая половина союзного войска погибла. Некоторые же были так далеко отнесены от цели путешест­вия, что попали в неведомые моря, даже к берегам Африки и Сицилии, блуждали многие годы и должны были вынести невыразимые бедст­вия. Большая часть их, вместо ра­достной встречи, нашла у себя дома беспорядок и несчастье. Так случи­лось с Агамемноном. Во время его отсутствия его жена Клитемнестра вышла замуж за Эгисфа. Эгисф не пожелал возвратить ни жену, ни власть, и нарушительнице супру­жеской верности ничего более не оставалось делать, как принять участие в его планах. Они решили, тщательно скрыв свой замысел от Агамемнона, принять его как мож­но ласковее и убить в самый день прибытия в то время, когда он бу­дет освежать себя теплой баней. Не­счастный, ничего не предчувствуя, вступил в желанное жилище, и в ту самую минуту, когда, желая выйти из бани, попросил себе чистую одежду, Клитемнестра накинула ее ему на голову, а скрытый за дверью Эгисф убил Агамемнона то­пором.

Особенно много бед пришлось перенести на обратном пути Одис­сею. Его приключения описал Го­мер в поэме «Одиссея». Описание удивительных странствований это­го героя может быть признано вер­ной картиной образованности, об­раза жизни и географических по­знаний того времени, поэтому и представляет особенно важное зна­чение для историка.

Сперва героя прибило к афри­канскому берегу, на котором рос такой лотос, отведав которого люди все забывали и отказывались воз­вращаться на родину. Потом бури

Одиссей в подземном мире

загнали Одиссея в Сицилию к цик­лопам-людоедам. Отсюда попал он на остров, где жила волшебница Цирцея, превратившая некоторых спутников Одиссея в свиней. До­стигнув конца земли, Одиссей спу­стился в подземное царство и гово­рил там с тенями своей матери и друзей. Затем он снова вернулся к Сицилии и в Сицилийском проли­ве преодолел опасный переход, где в проливе жили чудовища Сцилла и Харибда, которые длинными ру­ками хватали спутников Одиссея и бросали их в свои пасти. Далее он проплыл мимо острова сирен. То были наполовину женщины, напо­ловину птицы, заманивавшие про­езжавших сладостным пением к острову, где корабли разбивались о скалы и гибли. Предупрежденный заранее, Одиссей заклеил воском уши своим спутникам, а самого се­бя приказал привязать к мачте. Так он избежал обольстительного со­блазна. В другой раз Зевс разбил его корабль молнией. Все спутники Одиссея утонули в море, а сам он, уцепившись за проплывающее ми­мо дерево, носился без пищи девять дней, пока не был выброшен вол­ной на остров Огигию, где его ла­сково приняла прекрасная нимфа Калипсо, обрадовавшись, что, нако­нец, дождалась себе супруга, кото­рого так давно желала. Она обеща­ла своему гостю бессмертие и веч­ную юность, если он останется с нею навсегда. Но Одиссей каждое утро уходил на берег к шумящему морю, садился на землю, погружал­ся в думы о своей верной супруге и сыне и проливал горькие слезы в тоске по ним. Хотя бы издали же­лал он увидеть еще раз голубые го­ры своего родного острова, хотя бы полюбоваться дымом, вьющимся над хижинами его,— и затем уме­реть! Семь лет продержала нимфа Одиссея в скалистой пещере и то­лько по прошествии этого времени, по велению богов отпустила его.

Тогда Одиссей построил плот из срубленных им самим сосен, взо­шел на него и пустился один в не­ведомые моря на этом ненадежном судне. Семнадцать дней не видел он никакой земли, ничего, кроме неба и моря. Наконец на восемнад­цатый день заметил он вдали ост­ров Схерию, где жили феаки. Но прежде, чем добраться до него, ему пришлось выдержать еще одну бу­рю, разбившую его плот. До берега он добирался вплавь, борясь с неис­товыми волнами. Здесь на ложе из сухих листьев отдохнул он от своих непомерных трудов и, получив ко­рабль от царя феаков, отправился на родину.

Вот сухой и краткий перечень приключений Одиссея. Из поэмы мы приводим здесь подробнее те сцены, которые ярко рисуют быт и нравы того времени.

ж/ Сцены из «Одиссеи».

Одиссей в царстве теней

. Вооружась советами волшебницы Цирцеи, Одиссей нашел послед­ний край земли, где находится вход в подземный мир. Он привя­зал свой корабль, сошел на берег и вышел на обширную равнину. Здесь вырыл он яму, принес в жертву двух черных овец и дал крови стечь в яму. Тотчас яви­лась целая толпа воздушных те­ней, «призрачных образов», по вы­ражению Гомера. Только один сле­пец Тиресий, бывший некогда муд­рым прорицателем в Фивах, со­хранил и в подземном мире дар понимания и речи. Он первый вы­ступил вперед со своим золотым прорицательским жезлом, выпил крови из ямы и обратился к Одис­сею с предсказанием. За ним тесни­лось множество других теней стар­цев и детей, женщин и девиц. Все они хотели также испить крови, но

Одиссей, по совету Цирцеи, не по­зволил им этого. Вдруг он заметил в толпе тень своей матери. «О, Ти- ресий! — воскликнул он.— Ведь это моя мать. Но она, кажется, не узнает меня. Могу ли я беседовать с нею?»

Одиссей в Аиде

Тиресий отвечал: «Если ты хо­чешь расспросить кого-нибудь из духов, то дай ему испить крови, и тогда к нему вернутся разум и дар слова. Кто же не выпьет кро­ви, тот снова исчезнет, не произне­ся ни одного слова».

Одиссей тотчас же подвел свою возлюбленную мать к крови, и она, испив ее, с радостным изумлением узнала своего сына. Он от нее уз­нал, что отец его, супруга и сын еще живы, но что она сама умерла с горя, ожидая сына. Тут призвал он тени друзей своих: Агамемнона, Ахиллеса, Патрокла и Аякса, дал им испить крови и заставил расска­зать их о том, что с ними случи­лось. Они просили сообщить им о своих, но он не мог этого испол­нить. Печально исчезли они после недолгой беседы.

Видел также Одиссей знаменито­го героя древности Милоса, кото­рый и здесь судил мертвых; и Ори­она, продолжавшего заниматься охотой. Видел он и страшные нака­зания, какие испытывались теми, которые некогда сопротивлялись богам. Данаиды наполняли водой бездонную бочку. Царь Сизиф Ко­ринфский был обречен втаскивать на гору огромный камень, который лишь только дотаскивал он с вели­чайшим трудом до вершины горы, в ту же минуту выскальзывал из рук и стремительно скатывался в самый низ. Тантал стоял по горло в воде, а над головой его свешива­лись роскошнейшие плоды. Но ког­да он, мучимый вечной жаждой, на­клонялся или хотел протянуть руку к плодам, вода тотчас отступала, а ветви отодвигались, и несчастный тщетно томился. Титий, непобеди­мый исполин, приблизившийся од­нажды с преступным желанием к Лето, лежал скованный на земле, и два коршуна постоянно клевали ему печень, которая, как у Проме­тея, ежедневно вновь вырастала. Вся эта обитель подземного царст­ва имела мрачный и печальный вид, и Одиссей очень обрадовался, когда вышел из нее на землю и снова увидел яркий свет солнца.

Одиссей у Феаков.

Однажды, как уже было рас­сказано выше, плот Одиссея был разбит, и он должен был искать спасения вплавь на одном остро­ве. Усталый и совершенно обна­женный —ибо, чтобы легче было плыть, он сбросил свою одежду в море — вышел он на берег. Ни­кого не видя вокруг, он напра­вился к лесу и устроил там себе ложе из листьев. Зарывшись до са­мого подбородка в опавшие листья, Одиссей заснул. «Так прячет,— го­ворит Гомер,— живущий одиноко на удаленном от всякого соседства поле земледелец горящую головню в куче пепла для того, чтобы на другой день, когда ему понадобится огонь, не ходить за ним далеко, а найти еще горящие угли под зо­лою».

На следующее утро случай при­вел сюда Навсикаю — дочь Алки- ноя, царя феаков. Она приехала на колеснице со своими рабынями, чтобы выстирать шерстяные одеж­ды своих братьев и длинные жен­ские покрывала. Мать дала ей с со­бой корзинку со сладким пирож­ным, мех с вином и благоухающее

масло для умащения волос после купанья.

Они приехали к берегу светлой реки, вблизи которой находились небольшие ямки, наполнявшиеся из ручья водою. Там они бросили в ямки платье, вскочили на него и стали мять ногами. Платье было выстирано и разложено для про­сушки на жарком солнце, на чис­тых камнях, отпряженные кони паслись поблизости. Девушки вы­купались, умастили себе головы и расположились на траве, чтобы приняться за легкий завтрак, при­везенный в корзинке. Потом, разве­селившись, они сняли с себя покры­вала и стали играть в мяч. Навси- кая запела при этом песню.

Наконец к вечеру платье высох­ло, его собрали_г сложили в корзину и поставили в колесницу; заложили коней и начали готовиться к отъез­ду. Но тут Навсикае вздумалось по­шутить с одной из девушек. Она бросила в нее мячом, но промахну­лась: красивый шерстяной мяч по­летел далеко в воду. Девушки

громко закричали и разбудили спавшего в листьях Одиссея. Про­ворно выскочил он из своего убе­жища, но чтобы не явиться во всей непристойности своей наготы, со­рвал густую ветвь и прикрылся ею. Девушки, увидев незнакомца, покрытого приставшими к нему по­желтевшими листьями, с загрязнен­ными морским илом руками и нога­ми, испуганно убежали. Только од­на смелая Навсикая осталась на месте и прислушалась к умоляю­щим речам, с которыми обратился к ней Одиссей, находясь в почти­тельном отдалении. Речь его пока­залась такой разумной, жалобы звучали столь трогательно, про­сьбы были так скромны и поч­тительны, что он, несмотря на странную внешность, понравился ей. Одиссей просил ее указать ему дорогу в город и дать что-нибудь для прикрытия тела и заключил свою просьбу следующими слова­ми: «Да ниспошлют тебе боги мужа по желанию твоего сердца и да бла­гословят они вас на мир и согла­сие!»

На пиру у феаков

Навсикая

Навсикая позвала испуганных девушек, приказала им отвести чу­жеземца к месту купания и дать ему склянку с маслом и одну из са­мых лучших одежд. Много времени понадобилось Одиссею, чтобы чис­то вымыться, но зато, когда, выку­павшись и умастив свои волосы, он явился одетый в чистое платье, то предстал в таком преображенном виде, что молодые девушки залюбо­вались его благородной наружно­стью. Они дали ему остатки куша­нья и вина и, когда он вполне под­крепил себя пищей, Навсикая села в колесницу и ему велела следо­вать вместе с рабынями. Когда они приблизились по цветущим полям к городу, она посоветовала ему ид­ти в город одному и другою доро­гой, чтобы не подать повода к наре­канию, если бы жители увидели ее, идущей по городу с чужеземцем. Затем она описала ему дворец свое­го отца и дала указания, как вести себя с ее родителями и другими предводителями. Затем она взмах­нула кнутом и быстро поехала в город.

Вскоре вошел в город и Одиссей. Он еще издали заметил много ко­раблей в гавани и тотчас догадался, что будет иметь дело с мореходным народом. Войдя во дворец Алкиноя, он был поражен невиданным им ни­когда великолепием. Двери залов, столбы и замки — все блистало зо­лотом и серебром. Вокруг стен сто­яли кресла, покрытые коврами; на них восседали феакские властите­ли. Пятьдесят женщин прислужи­вали во дворце, одни из них верте­ли ручные мельницы, другие пряли и ткали. Сама царица Арета сидела в большой зале у пылающего очага за прялкой. Рядом восседал царь , Аткиной. По совету Навсикаи, Одиссей обратился к царице. По обычаю просителей, он обнял ей колени и после краткого приветст­вия просил оказать ему ласковый прием и отправить его на корабле

на родину. Затем в ожидании отве­та он сел у очага в пепле, как сле­довало просителю.

Слова и осанка Одиссея понрави­лись феакам и, так как они были ревностными почитателями богов и им хорошо были известны обя­занности гостеприимства, то они и приняли его с благосклонностью. Сам царь подошел к нему, протя­нул руку, помог встать с пепла и подвел к окованному серебром креслу, с которого велел встать собственному своему сыну. Затем вошла рабыня с прекрасным золо­тым кувшином с водой и серебря­ным умывальником, полила Одис­сею на руки воды и поставила пе­ред ним столик. Степенная ключ­ница положила на него хлеб, мясо и овощи, и прекрасный страда­лец — Одиссей мог вполне насыти­ться. Царь Алкиной приказал ви­ночерпию смешать вино с водой (древние не пили неразбавленное вино) и наполнить чаши присутст­вующих во славу Зевса — защитни­ка просящих. Все вылили по не­скольку капель на пол, а остальное выпили. Затем речь зашла о воз­вращении Одиссея на родину, а по­том двенадцать властителей встали и пошли по домам. Остались только Одиссей, царь и царица. Рабыни убрали столы и остатки еды. Цари­ца, уже давно заметившая, что тон­кий шерстяной плащ на чужеземце принадлежит ей, спросила его об этом, и он рассказал ей историю своего кораблекрушения и похва­лил доброту Навсикаи. Наконец, царица велела рабыням поставить в сенях кровать, положить на нее лучшие подушки, покрыть коврами, а вместо одеяла положить шерстя­ной плащ. Все это было исполнено. Рабыни проводили чужеземца со светильником в сени. Алкиной же с супругой удалился в опочиваль­ню, находившуюся во внутренних покоях дворца..

Рано утром царь повел своего гостя на площадь, расположенную у гавани — место собраний у феа­ков. Здесь уже было бесчисленное множество народа. Гость и царь се­ли рядом на хорошо обтесанных камнях, и царь произнес речь, в ко­торой предложил пятидесяти двум храбрейшим юношам снярядить бо­льшой корабль, чтобы выйти в мо­ре. При этом он обещал угостить их перед отправлением в своем дворце и тут же пригласил к себе двенадцать знатных феаков, чтобы еще раз почтить чужеземца.

Во дворце началея шумный пир. Царь приказал заколоть двенад­цать овец, восемь свиней и двух быков. Виночерпий усердно испол­нял свою должность. Был призван любимый певец, запевший после окончания трапезы под аккомпане­мент арфы сказание о троянской войне. В песне часто произносилось имя Одиссея, но никто не подозре­вал, что этот знаменитый муж на­ходится так близко. Только тогда, когда Одиссей во время пения за­крыл свое лицо, царь заметил, что он, вероятно, принимал участие в опасной войне. Затем он прика­зал певцу замолчать и пригласил юношей устроить военные игры. Пирующие снова отправились на площадь, где молодые феаки пока­зывали чужеземцу свое искусство и ловкость в кулачном бою, едино­борстве, метании копий, прыжках и беге взапуски. В заключении сын царя Лаудамас вызвал Одиссея на единоборство, но тот отклонил это предложение под предлогом грусти и тоски по родине. Кто-то посмёял^А ся над этой отговоркой и высказал мнение, что он, должно быть, не ВО­

ин, а просто какой-нибудь хозяин купеческого судна, постоянно путе­шествующий. Одиссей пристыдил его сильною речью, сказал, что го­тов принять вызов всякого и при этом так сильно метнул тяжелый каменный диск, что тот далеко пе­релетел за цель. Тогда никто уже не отважился больше шутить над ним. Игры прекратились, певец за­пел веселую песню, под звуки кото­рой некоторые юноши стали тан­цевать с удивительной ловкостью. Каждый из двенадцати феакских властителей подарил благородному и умному чужеземцу верхнюю и нижнюю одежду, обе шерстяные и без рукавов. Насмешник смирен­но подошел к Одиссею и поднес ему в подарок в знак примирения свой меч с серебряной рукояткой и в ножнах из слоновой кости, сопровождая подарок следующими дружескими словами: «Не сердись! И если между нами случилась ка­кая неприятность, то пусть буря развеет ее. Да помогут тебе боги после столь продолжительных бед­ствий снова увидеть отечество и су­пругу».

Одиссей отвечал на такое поже­лание также дружески, взял меч и опоясался им. К вечеру все воро­тились во дворец, где Одиссей по­лучил все подарки уложенными в дорогой ящик, который он обвя­зал искусным узлом. Затем ключ­ница проводила его в теплую баню, приготовленную рабынями. Вымыв­шись и умастив себе волосы, он хо­тел снова идти в залу, как увидел добрую Навсикаю, стыдливо стояв­шую у дверей. В то время не было в обычае, чтобы молодые женщины и девушки участвовали в собрании мужчин, поэтому Навсикая тайно сошла вниз из своей верхней ком­наты, чтобы еще раз пожелать по­нравившемуся ей чужеземцу добро­го пути. «Прощай, чужеземец,— сказала она едва слышно,— и вспо­минай иногда обо мне на своей родине». «О, Навсикая,— отвечал Одиссей,— ежедневно буду благо­словлять тебя, как богиню, в сердце моем: ты спасла мне жизнь, милая дева».

Когда он вошел в залу, уже была роздана жареная свинина и подано вино, смешанное с водой. Чтобы почтить гостя, ему подали боль­шой, жирный кусок, вырезанный из хребта. Певец снова запел о Трое, слушатели снова восхищались, один только Одиссей плакал. Царь приказал прекратить пение и толь­ко теперь спросил у гостя его имя и откуда он родом. Тогда герой на­чал рассказывать о своих приклю­чениях, и слушатели были так изумлены, что в один голос проси­ли его остаться у них подольше. Он согласился и за это получил в по­дарок от каждого властителя еще по золотой чаше и медному котлу с треножником. На следующее утро все подарки были принесены на ко­рабль, и сам Алкиной тщательно уложил их под скамьями гребцов. На прощанье был заколот еще один бык, и бедро его, по тогдашнему обычаю, сожжено на алтаре в жерт­ву Зевсу. Все присутствующие при­носили жертву вином и пили его. Одиссей пожелал своим гостепри- имцам всех благ и, выпив вина из чаши, передал ее благородной ца­рице и с чувством сказал: «Будь всегда здорова, царица, пока не на­стигнут тебя старость и смерть, не­избежный удел каждого человека. Расстаюсь с тобой, преисполнен­ный благодарности. Будь счастлива в этом дворце вместе с милыми тво­ими детьми, с народом и с Алкино- ем, супругом твоим!»

Одиссей вышел, за ним последо­вали три рабыни с едой, вином и мягкими одеялами, которыми они покрыли подушки в кормовой части корабля, и здесь же поставили ку­шанья. Герой лег на подушки и за­снул; гребцы же, сидя на скамьях, рассекали веслами море. Была свет­лая ночь. Корабль тихо скользил по гладкой поверхности моря, и спя­щий герой быстро приближался к милому отечеству.

Женихи Пенелопы

Отечеством Одиссея был ост­ров Итака, как было сказано вы­ше, находящийся к западу от Акарнании. Здесь, как и у фе- аков, было несколько родовых вож­дей, но главою их всех был Одиссей. Так как он уже почти два­дцать лет был в отсутствии, на ост­рове воцарился величайший беспо­

рядок, и вожди, в особенности мо­лодые, неистовствовали с наглой дерзостью. Мать Одиссея умерла с горя, а престарелый отец Лаэрт жил вдали от города, возделывая свой виноградник. Благородная су­пруга Одиссея Пенелопа проводила жизнь в слезах, оплакивая отсутст­вующего супруга и расхищение своего богатого дома. Она была прекрасна, богата, умна и благо­нравна, и все это побуждало мно­гих искать ее руки, так как никто уже не верил в возможность воз­вращения Одиссея. Женихи требо­вали, чтобы благородная женщина вернулась к своему отцу и вышла замуж за того, кого сама выберет, остальные же уступят. Но Пенело­па продолжала хранить в своем сердце образ благородного Одиссея и отвергала вступление во второй брак. Этим она еще больше раздра­жала заносчивых искателей ее ру-

Пенелопа и женихи

Женихи Пенелопы

ки. «Хорошо же,— говорили они упрямо,— мы все-таки принудим те­бя к этому. Каждый день мы будем пировать в твоем дворце, пользова­ться твоими стадами и плодами и пить твое вино, пока ты не согла­сишься выйти замуж за кого-либо из нас». И с этого дня обширный дворец Одиссея всегда был полон дерзкими бражниками, истребляв­шими его добро. Когда стало изве­стно, что в этом доме всегда можно было найти веселое общество и сво­бодный доступ в него, то охотников до пиров находилось все больше и больше; и хотя все они величали себя женихами, но не было среди них ни одного, который был бы до­стоин жениться на Пенелопе. С са­мого острова Итаки женихов было двенадцать, с соседнего острова Ду- лихия — пятьдесят два, из Сама — двадцать четыре и десять из Закин­фа. Всех их сопровождали рабы, повара, вестники и певцы. Эта бес­стыдная толпа более, чем в сто че­ловек, три года хозяйничала в чу­жом доме и пировала за чужой счет. Они являлись утром; пастухи должны были пригонять быков, свиней и коз, служанки приносить хлеб и кушанья, а слуги вино. На­чинался пир, шум и игры, а вече­ром женихи расходились по домам. Все это должна была переносить бедная Пенелопа, и не было нико­го, кто мог бы заступиться за нее. Единственный ее сын Телемах был еще слабым юношей, да и, если бы он был в полной силе, что мог он сделать один против ста? День и ночь сидела бедная женщина в своей комнате с прислужницами и плакала. Когда же она появля­лась в общей зале, то не могла счи­тать себя в безопасности среди ди­кого буйства бесновавшейся толпы. Чтобы избавиться от притязаний

женихов, Пенелопа придумала хит­рость. «Послушайте,— обратилась она к женихам,— я начну ткать по­лотно на саван престарелому Лаэр­ту; работа эта займет много време­ни. Обещайте оставить меня в по­кое, пока я ее не кончу, и я испол­ню ваше желание». Женихи согла­сились, и Пенелопа начала ткать, но по ночам распускала всю искус­ную дневную работу, и таким обра­зом тканье никогда не кончалось. Когда женихи узнали об этом, они стали неистовствовать еще сильнее.