ВВЕДЕНИЕ

В конце 1940-х годов Дж. Стьюард впервые описал цивилиза­ции Старого и Нового Света как особый класс обществ, проходя­щих в своем развитии одни и те же этапы [Steward 1949]. И сам Стьюард, и многие из его последователей основное внимание обра­тили на Переднюю Азию и Центральные Анды.

Во втором десятилетии XXI в. попытки детально синхронизи­ровать эпизоды хозяйственной, социальной и политической эволю­ции исторически не связанных между собой регионов выглядят наивно. Тем не менее главная идея Стьюарда благополучно выдер­жала проверку временем. Магистральный ход развития первичных цивилизаций одинаков. Этот факт остается самым важным (если не сказать единственным безоговорочно убедительным) доводом в пользу наличия определенного вектора в эволюции культуры и об­щества. Если общества находятся в сходных природных условиях и примерно на одинаковом технологическом уровне, скорость и на­правление их дальнейшего развития остаются сопоставимы на про­тяжении тысячелетий. Под сходными условиями имеются в виду не любые особенности климата и ландшафта, а критически важные параметры. Для ранних цивилизаций таковыми являлись потенци­альная возможность развития земледелия и прочная обратная связь между интенсификацией земледелия и демографическим ростом. Наличие домашних животных — фактор тоже существенный, осо­бенно в плане использования вторичных продуктов и развития средств транспорта. Однако Мезоамерика смогла достаточно успеш­но развиваться в отсутствие скотоводства, поэтому для формирова­

ния обществ рассматриваемого типа наличие скотоводства нельзя считать критически важным.

В российской археологии сопоставимость направления и тем­пов развития центральноандских и ближневосточных культур в 90-х годах особенно отстаивал В.А. Башилов [Башилов 1999]. Его, однако, интересовали процессы формирования производящей эко­номики, а не эволюция политических систем.

Важным рубежом на пути к адекватному описанию форм со­циополитического устройства в догосударственную эпоху было по­явление концепции вождества. Она постепенно сформировалась в контексте исследований школы Дж. Стьюарда, хотя сам термин получил распространение лишь в конце 50-х — начале 60-х годов в работах М. Салинза и Э. Сервиса. Приемлемое в первом прибли­жении определение принадлежит Р. Карнейро: «Вождество — это автономная политическая единица, включающая в себя несколько деревень или общин, находящихся под постоянной властью вер­ховного вождя» [Carneiro 1981: 45]. В 70-х — начале 80-х годов эко­номические и политические характеристики вождеств обсуждались многократно и всесторонне (например, [Earle 1987]). Затем иссле­дователей стали все больше интересовать другие формы организа­ции догосударственных социополитических систем.

Среди множества характеристик таких систем наиболее пока­зательны численность, степень интегрированности и степень цен­трализованности принятия решений (пресловутая вертикаль власти либо иные, в основном горизонтальные, связи, превращающие со­вокупность мелких коллективов в один более крупный). Все эти признаки поддаются хотя бы приблизительной оценке. Подобное

кросс-культурное сопоставление позволяет выйти за рамки при­вычных, но часто неточных терминологических штампов.

Вождества, как уже было сказано, являются самыми распро­страненными политическими образованиями из числа среднемас­штабных. Наряду с вождествами Л.Е. Гринин и А.В. Коротаев выде­ляют «аналоги вождеств» (а также «аналоги государств») [Гринин 2006; Гринин, Коротаев 2012; Grinin, Korotayev 2011]. «Аналоги» не имеют четкого определения, но лишены одного или нескольких при­знаков, характерных для вождеств типичных: иерархичности, цент­рализованности, наличия формального лидера, организованной си­стемы контроля над ресурсами, политической самостоятельности.

Если убрать все перечисленные признаки, то остается только размер, который для вождеств определяется в интервале от несколь­ких сот до нескольких тысяч человек. При этом суперсложные вож- дества, в которых число жителей зашкаливает (и порой значитель­но) за 10 тыс., могут считаться уже не вождествами, а «аналогами государства». Вместе с тем нецентрализованные и неиерархичные общества, состоящие из немногих сотен членов, по логике должны быть отнесены к категории простых.

ства растет. Таким образом, у нас, с одной стороны, есть перечень социополитических параметров (формальное лидерство, контроль над ресурсами и пр.), а с другой — аналитически сконструирован­ные типы, число которых исследователь волен увеличить или умень­шить.

Нечеткость подобной понятийной системы есть ее достоин­ство. Невозможность выделить ограниченное число ячеек, по кото­рым было бы удобно размещать фактический материал, вытекает из многообразия самого материала. Формы социополитической орга­низации — это такой же продукт эволюции, как и другие явления и объекты окружающего мира. Однако эволюционируют не типы обществ (от общин через деревни и вождества к государствам), а различные параметры (демографические, технологические, логи­стические, идеологические и пр.), которые эти общества характери­зуют. К тому же все статистические тренды, даже самые мощные, способствующие отбору определенных форм, носят вероятностный характер. В результате наряду с распространенными формами мы имеем множество промежуточных и атипичных.

Трудности классификации среднемасштабных и близких к ним раннегосударственных обществ обусловлены не только проб­лемами типологии.

Общества, существовавшие в разных районах мира в эпоху ев­ропейских контактов, описанные в древних источниках или иссле­дованные этнографами, — это лишь небольшая часть тех, которые в разное время возникали и исчезали. О большинстве обществ из­вестно только по материалам археологии. В подобных случаях нет возможности непосредственно судить о признаках, которые приня­ты за конституирующие. Мы изучаем не отношения между людьми, а результаты деятельности людей, которые об отношениях сви­детельствуют лишь косвенно. Тем не менее другого способа изу­чать эволюцию социополитических систем в их исторической ди­намике нет.

Число работ, посвященных типологии и общим проблемам функционирования политических систем, явно превышает число обществ, данные по которым используются в качестве примеров. Значительная часть накопленных археологами материалов во вни­мание не принимается. Между тем, как было сказано, прогресс ис­следований, осуществленных за последнее время, огромен. Для всех трех основных очагов политогенеза (Передняя Азия, Китай, Нукле­

арная Америка) датировки появления сложных обществ значитель­но удревнились, а степень разрешения в описании археологических культур повысилась. Поэтому презентация и обобщение фактиче­ского материала становятся уже не побочной, а одной из главных задач исследования. Именно создание базы данных по средне­масштабным обществам стало первоочередной целью работы, на­чатой в 2011 г. и поддержанной РФФИ. Хотя до полного осуществ­ления подобного проекта требуются десятилетия, некоторые результаты анализа материалов по обществам южной половины Нуклеарной Америки подвести можно. Эти результаты особенно интересны в сравнении с данными по Передней Азии.

Автор книги стремился не только внести свой скромный вклад в изучение политогенеза. За последние годы в России вышло ни­чтожно мало публикаций, из которых читатель мог бы получить ак­туальные сведения об обществах и культурах Центральной Америки и андского региона в догосударственную эпоху, а обобщающих и сравнительных исследований не было вовсе. Единственная насы­щенная материалом работа по культурам Центральных Анд появи­лась более 40 лет назад, причем предназначена она была исключи­тельно археологам [Башилов 1972]. Ситуация с Передней Азией несколько лучше, но и здесь некоторые открытия пока известны лишь немногим специалистам. Стараясь сделать книгу доступнее для читателей смежных дисциплин, я снабдил ее довольно большим числом иллюстраций.

Вместе с тем отбор материалов для обзора определялся, исходя исключительно из интересов исследования — описать варианты обществ, устроенных сложнее, чем общины, и проще, чем государ­ства, и известных нам почти исключительно по данным археологии.

* * *

Сложными мы называем общества, имеющие надобщинный уровень организации, а среднемасштабными — те из них, в которых отсутствуют институты, характерные для государства. Практически, однако, провести между типами обществ четкую грань невозможно. Общины не одинаковы по размеру, структуре и степени социальной дифференциации, формы надобщинной организации тоже много­образны. Если же мы должны не изучать социополитические инсти­туты непосредственно, а реконструировать их по косвенным дан­ным, надежда достичь консенсуса в выводах равна нулю. Бесконечно обсуждать варианты интерпретации археологических материалов — занятие бесперспективное. Гораздо разумнее признать за этими ма­териалами статус единственных свидетельств процесса политогене- за и сопоставлять их не столько с этнографическими материалами, сколько друг с другом.

Какие же факты, известные по материалам археологии, можно использовать в качестве свидетельств усложнения политической организации? Мы отобрали несколько категорий данных, которые отличают культуры, существовавшие на протяжении последних ты­сячелетий, от более ранних, в которых подобных свидетельств нет. Важность именно этих данных признается и другими исследовате­лями [Drennan et al. 2010; Lozny 2011: 125], хотя с какими конкретно формами социополитической организации они связаны — вопрос почти всегда спорный. Трудно даже утверждать, что все те общества, для которых одного из подобных свидетельств нет, были устроены проще всех тех, для которых оно обнаружено. Однако статистически связь рассматриваемых категорий данных с усложнением социо­политической организации сомнений не вызывает.

Итак, археологически видимые и существенные для нас факты можно отнести к четырем главным категориям.

Общественно-культовые сооружения. Любые объекты сочетают практическую направленность с символической ценностью. Тем не менее в некоторых преобладает утилитарная функция (каналы, сельскохозяйственные террасы и пр.), а в других — символическая. Отделить собственно культовые сооружения от административно­общественных по данным археологии трудно, а часто вообще невоз­можно. Неизвестно, например, являются ли монументальные зда­ния Урука храмами в узком значении слова или они имели более широкие функции [Gibson 2010: 87]. Сделать подобный выбор бы­

вает трудно и на основе этнографических наблюдений, поэтому определение точного назначения монументальных объектов не яв­ляется критически важной задачей. В интересующем нас регионе, т.е. в пределах андского пояса Южной Америки и юго-востока Центральной Америки, сохранилась единственная этническая тра­диция, прямо продолжающая существовавшую до Колумба, — куль­тура североколумбийских коги. Данные о постройках особого ста­туса, собранные среди коги в середине XX в., и лицах, которые принимают решения, показывают, что эти объекты можно с одина­ковым правом именовать деревенскими храмами либо администра­тивными центрами, а людей — жрецами либо главами общин [Reichel-Dolmatoff 1975a: 201-202; 1985: 137-141].

Главное, о чем свидетельствуют масштабные общественные работы, — это координация труда многих людей и соответственно наличие больших и достаточно сплоченных коллективов. Слож­ность представляют оценка времени, ушедшего на создание объ­ектов, и определение той границы, после которой объект следует считать «крупным». Универсальных критериев нет, но в пределах одной культурной традиции даже простое сравнение объемов пере­мещенного грунта по периодам отражает динамику изменения со­циальной структуры. Конкретные формы управления коллектива­ми реконструкции в данном случае не поддаются. В качестве свидетельства политической сложности особое место занимает мо­нументальная скульптура, требующая как специальных навыков обработки камня, так и коллективных усилий по транспортировке и установке тяжелых блоков.

Наличие изделий, производство или доставка которых объектив­но дороги, причем утилитарная полезность соответствующих пред­метов, если она вообще имеется, не оправдывает затраченного тру­да. Речь идет о предметах как из редкого сырья (из драгоценных металлов и камней редких пород), так и из доступного сырья. В по­следнем случае высокая стоимость предметов определяется дефи­цитом специалистов, способных их изготовить. Это высококаче­ственная керамика, орнаментированные ткани и прочие «предметы искусства», создание которых требует профессиональной квалифи­кации. Сокровища в захоронениях, кладах и жертвенниках свиде­тельствуют о существовании лиц, облеченных властью («вождей»), поскольку ценностями распоряжаются конкретные люди — по крайней мере де-факто. В то же время границу между «резкими»

и «умеренными» различиями можно установить лишь интуитивно и приблизительно.

Крупные поселения. Жизнь в них при отсутствии современных средств снабжения и санитарии имела очевидные неудобства по сравнению с жизнью в небольших деревнях и хуторах близ сельско­хозяйственных и промысловых угодий. Эти минусы должны были перекрываться преимуществами, проистекающими из контактов значительного числа людей. Прямой же контакт многих сотен и тем более тысяч людей предполагает наличие механизмов управления коллективом. Понятно, что никакой определенной границы между крупными и некрупными поселениями установить невозможно. К числу крупных мы будем относить поселения численностью не менее 1,5—2 тыс. человек. Выбор именно этой цифры довольно слу­чаен и обусловлен перерывом постепенности (может быть, кажу­щимся) в распределении по площади поселений Месопотамии, Ирана и сопредельных районов. На фоне многочисленных дереву­шек площадью 1—4 га поселения площадью 12—15 га (с вероятным числом обитателей не менее 1,5 тыс.) резко выделяются, образуя верхний ярус двухуровневой системы, а поселения площадью по­рядка 6—8 га особого уровня, видимо, не образуют. При этом круп­ные поселения могли существовать и обособленно, не имея тяготе­ющих к ним деревушек и хуторов.

Трех- и (тем более) четырехуровневая иерархия поселений по раз­меру и различия в характере сооружений на поселениях разного ран­га. Невозможно сказать наверняка, в какой степени системы посе­лений отражают иерархию в принятии решений в тех или иных древних обществах. Известно, однако, что в тех обществах, где госу­дарственная организация заведомо существовала, поселения резко различаются по размеру. Если данные о системах поселений специ­ально собирались, для изучения политогенеза этот признак являет­ся основным. Правда классификация поселений по размеру надеж­на лишь там, где их площадь различается в несколько раз. Так, сделанный в свое время вывод о формировании государства в до- урукской Сузиане нельзя считать убедительным, поскольку деление поселений именно на четыре, а не на три ранга в этом случае не яв­ляется очевидным, а наличие лишь трех рангов свидетельствует ско­рее о формировании сложного вождества, нежели государства [Джонсон 1986; Johnson 1980; Wright, Johnson 1975]. Другая пробле­ма — оценка размеров поселений при поверхностном обследова­

нии. Так, площадь поселения Гальинасо в долине Вину на севере перуанского побережья около рубежа нашей эры сперва была опре­делена в 1000 га, но более тщательные исследования сократили эту цифру до 40 га [Fogel 1993; Millaire, Eastaugh 2011]. Поэтому следует с осторожностью относиться к результатам исследований, основан­ных на допущениях и интерполяции.

Таким образом, в работе мы рассматриваем не те общества, в которых существовала надобщинная организация (на этот счет можно лишь строить предположения), а те, для которых имеется хотя бы один из перечисленных четырех показателей: монументаль­ные сооружения, сокровища, крупные поселения, трехуровневая система поселений.

Хотя в рамках всемирной истории важнейший исторический рубеж проходит между догосударственными и государственными обществами, невозможно сказать, в какой мере (если вообще) он ощущался в древности. Ранние прецеденты возникновения свой­ственного государству специализированного управленческого ап­парата (благодаря которому, вероятно, только и может сложиться четырех-, а не трехуровневая система соподчинения коллективов, отраженная в соответствующей иерархии поселений и характере общественных зданий) могли остаться лишь эпизодами, если тради­ция не закрепила их в качестве нормы.

Как давно замечено, в ранних сложных обществах, если они не основаны на горизонтальных связях и имеют определенный власт­ный центр, авторитет этого центра обеспечивается его способностью организовать ритуалы, к которым население ощущает свою причаст­ность. Под ритуалами имеется в виду формализованная коллектив­ная деятельность, не связанная напрямую с производством средств существования и обороной. Ритуалы дороги, и для их организации требуется расширение производства. А чтобы мобилизовать работни­ков для производства, необходимо устраивать все более пышные ри­туалы. Выход из порочного круга — признание обществом верховной власти в качестве института, необходимость и очевидная данность которого сомнению больше не подвергаются. Тогда в прогрессиру­ющем усложнении ритуалов отпадает необходимость. Система спе­циализированного управления, воспринимаемая обществом как без­альтернативная норма, и есть государство [Drennan 1976: 360]. Если конкретная полития распадется, но состояние безвластия будет вос­принимается как временное и противоречащее «природе вещей», го­

сударство быстро регенерирует. Это, если можно так выразиться, эм- ное понимание государства, в отличие от его этных определений, описывающих объективно существующие институты, которые ис­следователи договорились считать признаками государства [Harris 1979: 53; Pike 1954: 8-28]. Понятно, что об эмных сторонах культуры материалы археологии информации не содержат.

Все без исключения общества, относительно которых обычно предполагается их раннегосударственный уровень и которые этого уровня достигли спонтанно, а не под внешним влиянием, историче­ских текстов нам не оставили. Таковы Урук VI-IV в Месопотамии, Эрлитоу в Китае, Монте-Альбан и Теотиуакан в Мексике, Мочика в Центральных Андах. В тех же обществах, по которым хотя бы ми­нимальные исторические данные имеются (Месопотамия и Египет начала III тыс. до н.э., иньский Китай, города-государства майя позднего классического периода, не говоря уже об ацтеках и инках), к числу первичных государств не относятся. Поэтому на вопрос, яв­лялись ли государствами те или иные дописьменные общества, дать однозначный ответ в принципе невозможно. В лучшем случае мы можем выявить этные, т.е. внешние, признаки государства. Однако без признания самим обществом государственности как культурной нормы соответствующие формы организации не могли быть ста­бильными.

* * *

Итак, мы попробуем проследить динамику социополитиче­ской эволюции в южной части Нуклеарной Америки и сравнить ее с таковой в Передней Азии. Наш обзор в значительной мере осно­ван на информации, ставшей доступной после 2000 г., и касается преимущественно американских материалов. Переднеазиатские проработаны не столь тщательно. Карты, иллюстрирующие дина­мику политогенеза в Нуклеарной Америке (см. рис. 76-79), имеют временной шаг в 250 лет. Хронологическая привязка памятников, особенно относящихся к III-I тыс. до н.э., не всегда надежна даже по отношению к столь крупным интервалам. Возможные ошибки вряд ли, однако, значимо отражаются на магистральной тенденции увеличения или уменьшения числа сложных обществ в пределах ре­гиона.

Все оценки времени опираются на калиброванные радиоугле­родные даты. Первая из проблем, связанных с их использовани­

ем, — существование периодов (в частности, в I и III тыс. до н.э.), когда разновременные образцы при калибровке дают почти одина­ковый результат либо даты по близким по времени образцам в слу­чае незначительной погрешности могут разойтись на столетия [Aurenche et al. 2001: 1201]. Другая проблема — региональные раз­личия для калибровочных кривых. Так, не исключено, что калибро­ванные даты по Передней Азии на несколько столетий завышают календарный возраст, хотя это спорный вопрос.

Включенная в обзор территория Нового Света охватывает Центральные и Северные Анды и ту часть Центральной Америки, которая с андским регионом на протяжении последних полутора тысячелетий перед конкистой была связана теснее, чем с Мезо­америкой. Именно из андского региона в Панаму и Коста-Рику проникли металлургия золота и меди и некоторые элементы иконо­графии. Юг и восток Боливии, север Чили и северо-запад Аргенти­ны представляют собой южную периферию Центральных Анд. Сложные общества появились здесь в третьей четверти I тыс. н.э. Они не включены в обзор, поскольку это довольно значительно уве­личило бы объем книги. Кроме того, на примере южной периферии Центральных Анд прослеживаются в общем-то те же тенденции, что и на примере обществ Колумбии и Венесуэлы.

Цель книги — осветить вопросы, касающиеся развития об­ществ, отвечающих определенным социополитическим характери­стикам. Другие аспекты культурной эволюции не затрагиваются.

Чтобы отличать названия археологических культур от назва­ний соответствующих им древних государств, первые даны со строч­ной, а вторые, как и названия памятников, — с заглавной буквы.