СЕВЕР ЦЕНТРАЛЬНЫХ АНД В III—I ТЫС. ДО Н.Э.

Самые ранние сложные общества Нового Света возникли 5,5—4,5 тыс. лет назад на побережье Перу. Их экономика была осно­вана на морском рыболовстве (особенно ловле анчоусов), добыче съедобных моллюсков и выращивании разнообразных сельско­хозяйственных культур в поймах речек [Quilter et al.

В отдельных районах побережья Перу и прилегающих к побере­жью предгорий существенной отраслью хозяйства земледелие стало не позже VI тыс. до н.э. [Dillehay et al. 2010]. Культурные виды, зафик­сированные здесь в VI—IV тыс. до н.э., в других районах Южной Аме­рики появились еще в IX—VIII тыс. до н.э. [Clement et al. 2010: 92; Dillehay et al. 2012: 68; Erickson et al. 2005; Pearsall 2008: 110; Piperno 2011: 276; Piperno, Pearsall 1998: 314]. Речь идет о первых опытах вы­ращивания растений, которые следует, разумеется, отличать от пол­ноценного земледелия. Прошло много времени, прежде чем продук­ты земледелия заняли в пищевом рационе ведущее место. Что касается побережья Тихого океана в III тыс. до н.э., то здесь в это вре­мя земледелие не только вполне обеспечивало людей углеводами, но и повышало эффективность рыболовства: на полях выращивали хло­пок и тыкву-горлянку для изготовления сетей и поплавков. Суще­ственно, что участок акватории, близ которого открыты самые ран­ние памятники общественно-культовой архитектуры, обладает наибольшими рыбными ресурсами в регионе [Moseley 1992b].

Первые оседлые поселения на побережье Перу возникли в VI—V тыс. до н.э. В середине IV тыс. произошел переход от неболь­ших скоплений круглых в плане хижин из жердей, тростника и дру­гих органических материалов к крупным агломерациям прямо­угольных помещений, возведенных из камня и глины [Chu Barrera 2011: 42—49].

Рис. 1. Упоминаемые в тексте долины перуанского побережья

Древнейшим монументальным центром Центральных Анд счи­тается Сечин-Бахо в долине Касма (рис. 1, 11), где самoе раннее, не­однократно перестраивавшееся сооружение датируется второй по­ловиной IV тыс. до н.э. [Fuchs et al. 2009; Fuchs, Patzschke 2013: 74—78; Zick 2011: 34—37]. Внутри платформы площадью 50x20 м находится круглая площадь поперечником около 15 м, поверхность которой углублена на 2,5 м ниже поверхности платформы. Такого рода углу­бленные площади затем надолго остаются характерны для перуан­ской общественно-культовой архитектуры. Сохранившаяся на 2—2,5 м в высоту платформа Сечин-Бахо была частично разрушена более поздними сооружениями и ее первоначальная высота не из­вестна. Гораздо обильнее данные о памятниках района Норте-Чи- ко — участка побережья протяженностью 50 км в 150—200 км к севе­ру от Лимы, где расположены долины Супе, Уаура, Пативилька и Форталеса (рис. 2). Анализ обнаруженных здесь при раскопках копролитов показал, что в конце III тыс. до н.э. главным источником белков были анчоусы, а углеводов — батат и особенно кукуруза [Haas et al. 2013]. Для местной культуры характерны общественно-культо­вые сооружения из глины и камня объемом перемещенного грунта не менее 10—15 тыс. куб. м [Creamer et al. 2007; Haas, Creamer 2006; Ortloff, Moseley 2012; Shady Solis 2006a; 2006b; Zick 2011: 20-33].

Большинство монументальных сооружений Норте-Чико отно­сится к середине III — началу II тыс. до н.э. Гораздо более ранние даты были получены для Бандурриа — небольшого поселения с об­щественно-культовой архитектурой, расположенного недалеко от берега океана, к югу от устья речки Уаура (рис. 2) [Creamer et al. 2007: 4; Fung 1988]. Однако масштабные раскопки этого памятника показали, что Бандурриа являлось периферийным поселением.

IV до середины III тыс. до н.э. [Feldman 1983: 292; 1985: 76-77]. Су­ществует также гипотеза, согласно которой первые прибрежные храмы хотя и были построены еще в конце IV тыс. до н.э., однако затем наступил двухсотлетний период активных эль-ниньо, вызвав­ший демографический и социополитический кризис [Sandweiss et al. 2007]. Чтобы проверить это предположение, необходимо надеж­но датировать гораздо большее число памятников, чем сейчас.

Среди памятников Норте-Чико лучше других изучен Караль — самый крупный (66 га) в кластере из десятка подобных поселений в долине Супе (рис. 3 верхн.). В этой же части долины расположены еще три скопления памятников, на которых монументальная архи­тектура, скорее всего, имелась [Shady Solis 2006a; 2006b]. Во второй половине III тыс. до н.э. поселения в Супе и соседних долинах Норте-Чико могли образовывать этнополитическую общность типа рыхлой конфедерации десятков крупных общин совокупной чис­ленностью 10-15 тыс. человек. Однотипная монументальная архи­тектура представлена как на прибрежных, так и на удаленных от моря поселениях, свидетельствуя против иерархической организа­ции в масштабах всего ареала [Pozorski, Pozorski 2008a: 611].

Данных о военной активности для Норте-Чико нет.

Рис. 3. Древнейшие общественно-культовые сооружения Норте-Чико. Вверху: план храма в Караль, долина Супе, вторая четверть или середина III тыс. до н.э., по [Shady Solis 2006a, fig. 2.4]. Внизу: вид на раскопанный монументальный комплекс в Бандурриа, долина Уаура, начало II тыс. до н.э., по [Chu Barrera 2011, fig. 138]. Размеры комплекса 60x30x10 м. Круглая, реже прямоугольная площадь, углубленная ниже уровня окружающей по­верхности, — характерная особенность общественно-культовых соору­жений на севере Перу в III—I тыс. до н.э. и в бассейне Титикаки в I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. (ср. рис. 18 и 39). Весьма вероятно, что, подобно святи­лищам кива у индейцев пуэбло [Parsons 1939], она символизировала под­земное вместилище, из которого люди вышли в наш мир

мифический персонаж (рис.

Рис. 4.1-3. Персонаж анфас с жезлами в руках, ср. рис. 47.

1) На калебасе из долины Пативилька, Норте-Чико, III тыс. до н.э., по [Creamer et al. 2007, fig. 32].

2) На золотом кубке из долины Хекетепеке, конец II — начало I тыс. до н.э., по [Carrion Cachot 1948, fig. XVIII.4].

3) На так называемой стеле Раймонди из Чавин-де-Уантар, первая полови­на I тыс. до н.э., по [Burger 1995, fig. 176].

4-8) Изображения середины — второй половины III тыс. до н.э. из Уака- Приеты (4-6, 8) и Ла-Гальгады (7), по [Bird 1963, 4, 6, 7; Burger 1995, fig. 16]

В горных районах северного Перу сооружение первых неболь­ших, но уже возведенных из камня общественно-культовых постро­ек началось на рубеже IV-III тыс. до н.э. Скоплений синхронных святилищам обитаемых круглогодично жилых домов (т.е. оседлых

деревень) для этого времени в горных районах нет, хотя, возможно, они просто не выявлены. Называть сложными общества первой половины III тыс. до н.э. пока нет оснований. Сами древнейшие со­оружения, обнаруженные на поселении Пируру в бассейне Мара- ньон, невелики и имеют не более 2,5 м в диаметре [Bonnier 1988; Bonnier, Rosenberg 1988]. Однако во второй половине этого тысячеле­тия значительные по размеру общественно-культовые сооружения, свидетельствующие о наличии властных центров, в горах появились [Burger, Salazar-Burger 1980; 1985; 1986; Fung Pineda 1988; Kano 1971; Onuki 1993]. Совокупность подобных центров именуют традицией мито, или «религиозной традицией котош» [Montoya Vera 2007]. Ха­рактерной особенностью являются помещения с вентиляционной шахтой под полом, которая ведет к очагу (рис. 5). На побережье такие же помещения найдены в Касме и реже в более северной долине Хе- кетепеке [Pozorski, Pozorski 1993: 46, 58-59; 1996].

Жевание листьев коки вместе со специально приготовленной для этого известью, обеспечивающей выделение алкалоидов, отме­чено на побережье Перу уже для VI-V тыс. до н.э. [Dillehay, Rossen, Netherly 1997; Dillehay et al. 2010] (см. стр. 143). Об использовании сильных наркотиков-галлюциногенов данных для столь раннего времени нет, но со II тыс. до н.э. их употребление, несомненно, яв­лялось важным элементом ритуалов с участием лиц, занимавших властные позиции (см. рис. 19 и 45). Это касается как средне­масштабных обществ II-I тыс. до н.э., так и крупных политических образований I тыс. н.э. [Berenguer 1985; 1987; Burger 2008: 687-688; 2011; Cordy-Collins 1977; Isbell, Knobloch 2006; Knobloch 2000]. Во II-I тыс. до н.э. для приготовления галлюциногенов служили каменные ступки, на внешней поверхности которых изображены мифические персонажи. Традиция изготовления таких ступок за­рождается в Эквадоре в III тыс. до н.э. (рис. 19.2) [Peterson 1984; Vega-Centeno 1998, fig. 5; Zeidler 1988].

В III тыс. до н.э. как в горных районах, так и на побережье се­верного Перу источником власти элиты были, по всей вероятности,

Рис. 5. Общественно-культовые постройки традиции мито второй половины III тыс. до н.э.

Характерны группы святилищ, включающих одно главное и расположен­ные рядом с ним меньшие по размеру, очаги с вентиляционной шахтой под полом, забутовка более ранних святилищ и возведение новых на образовав­шейся платформе.

1, 2) «Храм скрещенных рук», средний строительный горизонт периода мито, поселение Котош в верховьях Уальяги. Пунктиром обозначены вен­тиляционные шахты под полом, по [Onuki 1993, fig. 3, 4].

3) Эль-Силенсио, среднее течение Санты, по [Montoya Vera 2007, fig. 10].

4) Ла-Гальгада, долина Таблачаки, правого притока Санты, по [Grieder, Bueno Mendoza 1985, fig. 10]

монополия на сакральное знание и контроль за дальним обменом престижными ценностями. На нескольких памятниках, в частности в Бандурриа и Асперо, найдены дисковидные бусы из эквадорских

раковин [Chu Barrera 2011, fig. 34; Feldman 1987: 13], а в Ла-Галь- гаде — крупнейшем центре традиции мито, расположенном на пути с побережья в горы, — как аналогичные диски, так и перья птиц из Амазонии [Grieder, Bueno Mendoza 1985].

Во второй четверти II тыс. до н.э. памятники с монументаль­ной архитектурой в Норте-Чико исчезают. Изменение контура бе­реговой линии под влиянием эль-ниньо могло привести к оскуде­нию морских ресурсов и сокращению площади пригодных для обработки земель в дельтах речек, но было ли это единственной причиной ухода жителей из этих долин, сказать трудно [Ortloff, Moseley 2012]. Региональными лидерами с начала II тыс. становят­ся долины Центрального побережья в районе Лимы (культура ман- чан) [Tykot et al. 2006] и некоторые долины Северного побережья, прежде всего уже упомянутая долина Касма (культура мохеке; рис. 9-11).

В долине Чильон, неподалеку от Лимы, монументальное стро­ительство началось в последней четверти III тыс. до н.э. Более ран­няя дата получена для объекта IV в комплексе Эль-Параисо, распо­ложенного в 2 км от моря, близ устья реки (карта 2 на рис. 76). Эта дата указывает на середину III тыс. до н.э., но с монументальной архитектурой не связана. Общая площадь памятника — 58 га. Две самые большие платформы расположены на противоположных сто­ронах площади и имеют 300 м в длину. Эль-Параисо сильно разру­шен в ходе современного освоения территории, так что определить, какие постройки относятся к концу III, а какие к началу II тыс. до н.э., трудно, но в целом памятник функционировал не более двух, максимум четырех, веков [Moore 1996: 30-32; Quilter 1991: 417-419; Quilter et al. 1991]. Жилых остатков найдено очень мало.

Как и все более поздние монументальные комплексы, суще­ствовавшие на Центральном побережье Перу на протяжении II тыс. до н.э., платформы Эль-Параисо вытянуты с юга-юго-запада на се­вер-северо-восток. В этом смысле монументальные центры II тыс. до н.э. продолжают заложенные в Эль-Параисо традиции. Однако, по сравнению как с этими центрами Центрального побережья, так и с комплексами долины Касма, Эль-Параисо — относительно не­большой памятник. Если для его возведения потребовалось, по оценкам, 1,9 млн человеко-дней, то трудовые затраты для возве­дения комплекса Ла-Флорида в долине Римак были в 3,5 раза бо­лее значительными [Patterson 1985; Quilter 2010: 23]. Скорее всего,

возвышение Ла-Флориды началось после оставления Эль-Параисо, поскольку в Ла-Флориде найдено некоторое количество керамики, а в Эль-Параисо ее нет совсем.

Объем кладки Ла-Флориды намного превышает объем кладки зиккурата в древнем Уре (рис. 6). Среди сооружений II тыс. до н.э. на побережье Перу есть и более значительные, в частности Сечин- Альто в Касме и Сан-Хасинто (он же Уандо) в долине Чанкай [Fung Pineda, Williams Leon 1977: 112-116; Patterson 1985; Stanish, Harley 2004: 63-64; Williams Leon 1980: 107-109]. Но если Ур-Намму и Шульги в конце III тыс. до н.э. опирались на ресурсы много­миллионной Месопотамии, то в перуанских долинах население из­мерялось всего лишь тысячами. Политии, включавшие несколько долин, вряд ли существовали, поскольку в большинстве долин по­стоянно действовал как минимум один крупный центр. В Касме их, видимо, было два, а на берегу океана южнее устья реки находился еще один — Лас-Альдас (рис. 11). В долине Лурин к югу от Римак на протяжении II тыс. до н.э. существовал комплекс Мина-Пердида, который был основан одновременно с Ла-Флоридой или чуть позже. Оба комплекса строились долго — в разрезе кладки Мина-Пердиды прослеживается более 30 строительных эпизодов, а Ла-Флорида, по словам археологов, в разрезе «похожа на луковицу» [Burger 1995: 60-61; Patterson 1985: 59]. Во второй половине II тыс. до н.э. в Лурин функционирует комплекс Кардаль, а в Римак — Гарагай. Размеры центральной платформы Кардаля — 145x60x17 м, при этом в выяв­ленных по соседству домах вряд ли жили более трех сотен людей [Burger, Salazar-Burger 1991]. Размеры центральной платформы Га- рагая — 385x125x23 м (более 300 тыс. куб. м), но жилой застройки рядом не замечено, и строители, видимо, приходили из разбросан­ных по долине деревушек и хуторов [Ravines 1975; Ravines et al. 1982; Ravines, Isbell 1975].

У специалистов, привыкших иметь дело с памятниками Пе­редней Азии, размеры перуанских сооружений общественно-куль­тового характера, равно как и большое число подобных комплексов в пределах ограниченной территории, вызывают удивление, по­скольку не соответствуют вероятной численности строителей. Понятно, что далеко не все поселения III-II тыс. до н.э. выявлены, небольшие жилища в зоне современного орошения могли исчезнуть бесследно. Однако нет оснований полагать, что обследования дают в корне ошибочные оценки площади жилой застройки.

Рис. 6. Сравнительные размеры древних монументальных сооружений.

1) Асперо, Норте-Чико, долина Супе, ок. 2750 до н.э., по [Bonavia 1991, fig. 17].

2) Ла-Флорида, долина Римак, ок. 2000 до н.э., по [Patterson 1985, fig. 3].

3) Большой зиккурат Ура, ок. 2100 до н.э., по [Roaf 1990: 102—103]

В 1980-х годах картографирование памятников в пределах при­брежной части крупной долины Санта позволило с высокой вероят­ностью оценить демографическую динамику этого оазиса. Оказалось, что даже в периоды наиболее успешного развития в начале и конце I тыс. н.э., т.е. в эпоху сложных вождеств и государств, здесь жило 30 и 35 тыс. человек соответственно [Wilson 1989: 196, 258, fig. 161]. Ни для одной долины перуанского побережья, кроме, может быть, самых северных, где площадь орошаемых земель наибольшая, оцен­ки числа обитателей выше 50 тыс. человек в любую эпоху до испан­ского завоевания совершенно нереальны. Для периодов ранее рубежа нашей эры они от этих предельных значений наверняка оставались очень далеки. Супруги Ш. и Т. Позорски, исследовавшие ранние по- литии Касмы, полагают, что во II тыс. до н.э. здесь жило 2,5—3 тыс. человек [Pozorski, Pozorski 1994: 70; Stanish 2001: 50].

Что касается Норте-Чико, с которого начался этот обзор, то в III тыс. до н.э. число обитателей отдельных районов, где были со­средоточены монументальные сооружения, измерялось скорее сот­нями, чем тысячами людей. Как говорилось (рис. 3), важнейшим элементом планировки в комплексах Норте-Чико являлась углуб­ленная на 1-3 м круглая площадь, с которой на вершину платформы вела лестница. Такие площади могли вмещать 100-150 человек — скорее всего, всех взрослых мужчин [Landry 2008: 144]. В этом слу­чае число членов общин, включая детей и женщин, должно было составлять от 400 до 700 человек. В Карале углубленных площадей две, так что число жителей могло превышать 1 тыс. чел. Этой оценке соответствует и площадь жилой застройки — порядка 12-14 га, при том что общественно-культовые сооружения занимали вчетверо большую территорию [Ortloff, Moseley 2012, fig. 3].

Р. Шейди предположила, что обитатели Караля использовали людские или продовольственные ресурсы не только долины Супе, орошаемой небольшой пересыхающей речкой, но и более многово­дной Пативильки [Shady Solis 2006a: 62]. Однако в самой Пативиль- ке также были обнаружены синхронные Каралю памятники обще­ственно-культовой архитектуры [Creamer et al. 2007]. Это значит, что на строительстве каждого комплекса, скорее всего, работали одновременно лишь немногие сотни или даже десятки людей. Не исключено, таким образом, что в III-II тыс. до н.э. на побережье Перу трудовые затраты на строительство монументальных сооруже­ний по сравнению с числом обитателей этих центров превышали соответствующие показатели для большинства других древних об­ществ.

Вместе с тем расчеты показывают, что перуанские храмовые комплексы как III, так и II тыс. до н.э. могли быть возведены уси­лиями небольших трудовых команд, если те работали регулярно, — в зависимости от числа рабочих дней в году на возведение даже крупных объектов требовались немногие десятилетия или даже годы [Bonavia 1991: 197-198]. В частности, аргументированные вы­кладки сделаны для монументальных комплексов второй полови­ны II — начала I тыс. до н.э. в долине Моче (рис. 7).

Монументальные объекты в Моче за время жизни одного по­коления были вполне способны возвести две с половиной сотни работников при участии нескольких специалистов. Если весь кол­лектив насчитывал 1,5 тыс. человек, такая нагрузка не выглядит

Рис. 7. Упоминаемые в тексте памятники низовьев долины Моче: Кабальо- Муэрто (1500—900 до н.э.), Серро-Арена (400—200/0 до н.э.), Серро-Ореха (200 до н.э. — 300 н.э.), Уакас-де-Моче (200—700/850 н.э.), Чан-Чан (900— 1475 н.э.), по [Lockard 2009, fig. 1]

чрезмерной [Pleasants 2009: 189—196; Pozorski 1980]. Скопление па­мятников середины II — начала I тыс. до н.э. в низовьях долины из­вестно под названием Кабальо-Муэрто [Pozorski 1980]. Полностью выявлена планировка основной части комплекса Уака-де-лос-Рейес площадью 120x100 м и высотой 18 м (рис. 8). Другое монументаль­ное сооружение комплекса Кабальо-Муэрто, Уака-Кортада, имеет размеры 102x80x20/21 м [Nesbitt et al. 2008: 265]. Таким образом, размерами эти монументальные комплексы напоминают синхрон­ные им Кардаль и Гарагай на Центральном побережье. При этом шурфовка показала, что значительная территория в пределах Каба­льо-Муэрто была застроена жилыми домами, остатки которых ныне перекрыты двух- и даже четырехметровым слоем аллювиальных отложений [Nesbitt 2012; Nesbitt et al. 2008: 262]. Не исключено, что жилая застройка еще будет обнаружена и близ тех перуанских ком­плексов, где она пока не замечена. Тем не менее речь все же идет о сотнях, а не о многих тысячах людей.

Рис. 8. План и разрез комплекса общественно-культовых сооружений Уака- де-лос-Рейес в долине Моче, вторая половина II тыс. до н.э., по [Pozorski 1980, fig. 1]

Размеры самых крупных сооружений II тыс. до н.э. предпола­гают на порядок большие трудовые затраты, чем вычисленные для Уака-де-лос-Рейес. Во II тыс. до н.э. столицей одной из двух поли- тий Касмы, вероятно, была Пампа-де-лас-Льямас — Мохеке, зани­мавшая, как и Кабальо-Муэрто, площадь 2 кв. км, но отличающаяся более значительной величиной монументальных платформ. Так, платформа Уака Мохеке имеет 170x160 м в основании при высоте 30 м (рис. 9). Размеры главной платформы другого монументально­го сооружения Касмы, Сечин-Альто, составляют 300x250x44 м, а весь комплекс общественно-культовых сооружений протянулся в длину на более чем километр [Pozorski 1987: 21]. На позднем этапе строительства в облицовке платформ использовалась циклопиче­ская каменная кладка (рис. 10). Понятно, что уже сами по себе до­ставка и укладка крупных каменных блоков являлись делом исклю­чительно трудоемким.

Рис. 9. Схема расположения сооружений в Пампа-де-лас-Льямас — Мохе- ке, вероятной столице протогосударственного образования в долине Касма в середине II тыс. до н.э.

1) Уака Мохеке (на основном плане и слева внизу).

2) Помещения на верхней платформе комплекса, известного как Уака А в Пампа-де-лас-Льямас (на основном плане и справа внизу). Предполагает­ся, что эти помещения являлись хранилищами.

3) Скопления рядовых жилищ в Пампа-де-лас-Льямас, по [Burger 1996, fig. 64, 65; Pozorski, Pozorski 2008a, fig. 31.10]

Тем не менее если работы продолжались десятилетиями, кол­лективы, состоящие пусть и не из нескольких сотен, то по крайней мере из несколько тысяч человек, возвести подобные сооружения

Рис. 10. Планы Лас-Альдас (долина Касма) и Сечин-Альто (побережье Перу к югу от устья Касмы), по [Moore 1996, fig. 2.16; Pozorski 1987, fig. 3; Pozorski, Pozorski 2006, fig. 2, 4].

Справа вверху: циклопическая кладка платформы Сечин-Альто, по [Burger 1995, fig. 63]

были способны. Существенные различия между отдельными ком­плексами касаются, однако, не только их размеров, но и структуры. В культуре манчан уже упоминавшийся монументальный комплекс Ла-Флорида (рис. 6), а также в четыре раза больший его по размеру, но плохо изученный Сан-Хасинто выделяются главным образом своими масштабами. Что же касается Касмы, то для этой долины характерны не только чудовищные размеры монументальных плат­форм, но и разнообразие типов и форм сооружений, а это может от­ражать разнообразие административных функций [Pozorski, Pozorski 2008a: 618-619].

Были ли в системе управления политий Касмы признаки, характерные для государств, сказать невозможно. В отношении

вероятных затрат труда, потребовавшихся для возведения Сечин- Альто, этот комплекс сопоставим с крупнейшими монументальны­ми объектами в тех обществах Нового Света, для которых наличие государственной организации в высшей степени вероятно, в част­ности с Уака-дель-Соль и Уака-Форталеса (рис. 24, 26). В отноше­нии Касмы допустимо лишь утверждать, что среди всех обществ Центральных Анд ранее рубежа нашей эры общество Касмы должно было быть самым развитым.

Может быть, неслучайно именно в Касме вроде бы были вы­явлены следы крупномасштабных военных действий, закон­чившихся разрушением как Пампа-де-дас-Льямас — Мохеке, так и Сечин-Альто. Супруги Т. и Ш. Позорски предположили, что по­литический центр противников обитателей Касмы находился юж­нее долины на побережье Тихого океана в Лас-Альдас (рис. 11) и что где-то в конце XIV в. до н.э. после одержанной победы именно эти люди воздвигли на вражеской территории комплекс Серро-Сечин,

Рис. 11. Упоминаемые в тексте памятники долины Касма

III—I тыс. до н.э., по [Pozorski 1987, fig. 1]

точнее, обнесли монументальной оградой с рельефами более раннее находившееся там святилище [Pozorski, Pozorski 2006]. Эта рекон­струкция основана в том числе на идентичности деталей одежды у персонажей на монументальной глиняной скульптуре из Мохеке и одежде казнимых пленников на рельефах из Серро-Сечин [Kaufmann Doig 1980: 182; Pozorski, Pozorski 2008b: 121].

Реконструкция подробностей политической и военной истории по археологическим данным всегда гипотетична, и случай с Лас- Альдас, Мохеке и Серро-Сечин — не исключение. Реконструкция супругов Позорски подверглась недавно разгромной критике, а ре­льефы Серро-Сечина отнесены к первой четверти II тыс. до н.э. [Bischof2009; Fuchs, Patzschke 2013: 80—81]. Эти рельефы изображают вооруженных воинов рядом с расчлененными и выпотрошенными телами пленников (рис. 12) [Kaufmann Doig 1979; 1980: 166—195; Samaniego et al. 1985]. Сюжетно данная композиция более всего напо­минает изображения гораздо более поздней культуры мочика (гл. 2). Как в мочика, так и в Серро-Сечин кровавые ритуалы, видимо, не были связаны с представлениями о плодородии растений, что — судя по данным археологии и иконографии — было типично для культур паракас и наска на юге Перу (гл. 4) [Nieves 2009; Silverman 1993: 218— 226]. По мнению большинства исследователей, политическая орга­низация мочика достигла уровня государства, и даже возражающие против использования в данном случае соответствующего термина [Quilter 1913: 587; Quilter, Koons 2012] вряд ли стали бы оспаривать статус данного общества как «аналога государства». Что же касается паракас и наска, то эти общества наверняка были устроены проще. Хотя параллели в области иконографии и ритуала сами по себе не свидетельствуют о сходстве политической организации перуанских обществ II тыс. до н.э. и общества мочика, они делают вероятным на­личие между ними идеологической преемственности.

Помимо различий в масштабах монументальных сооружений, общественно-культовые комплексы II тыс. до н.э. в отдельных районах Северного и Центрального побережья Перу отличаются планировкой. Наиболее характерны два решения — U-образное расположение платформ вокруг главной площади, как в Ла-Флориде и других центрах культуры манчан и в Уака-де-лос-Рейес (рис. 6, 8), либо линейное расположение платформ и дворов, как в Лас-Альдас и Сечин-Альто (рис. 10). Тем не менее в разных долинах обществен­но-культовые сооружения имеют все же много общего и относятся

Рис. 12. Фасад храма Серро-Сечин, ок. 1300 либо ок. 1800 до н.э., долина Касма. Вверху: схема расположения рельефов, изображающих воинов и пленников, по [Kauffmann Doig 1980: 171]. Внизу: изображения искале­ченных тел и фрагментов тел на фасаде, по [Horitobi 1983]

к одной традиции. Для всех комплексов характерны осевая сим­метрия и сочетание небольших отгороженных от постороннего гла­за святилищ и обширных дворов. Примером сходства элементов декора в оформлении монументальных объектов, принадлежащих

разным локальным вариантам культуры, служат гигантские гли­няные головы, характерные как для Уака-де-лос-Рейес в Моче, так и для Мохеке в Касме (рис. 13).

Рис. 13. Гигантские глиняные головы в основании монументальных платформ в Уака-де-лос-Рейес (слева) и Мохеке (справа), долины Моче и Санты, вторая половина II тыс. до н.э., по [Pozorski 1980, fig. 3; Tello 1956, fig. 31]

Совокупное время существования перуанских культур данного типа составляет не менее 2,5 тыс. лет, но время существования от­дельных центров измерялось столетиями. Некоторые комплексы, в частности Лас-Альдас и Ла-Гальгада, могли использоваться на протяжении тысячи лет [Grieder, Bueno Mendoza 1985; Pozorski, Pozorski 2006], но функционировали ли они непрерывно и какие размеры имели вначале, неясно.

В начале I тыс. до н.э. все общественно-культовые центры по­бережья Перу были покинуты (ср. карты 7 и 8 на рис. 77). Наиболее вероятной причиной этих событий стали климатические изменения, приведшие к более частым и разрушительным, чем прежде, эль- ниньо, и, возможно, крупные цунами [Bird 1987; Elera Arevalo 1999: 273—274; Sandweiss et al. 2007]. Некоторое время была не ясна дати­ровка общественно-культового центра Серро-Бланко в долине Не- пенья, расположенного в 16 км от моря, — стиль найденных там изображений позволял относить их то ли к концу II — началу I тыс. до н.э. [Daggett 1987: 121], то ли к середине I тыс. до н.э. [Vega-Centeno 2000], но сейчас подтвердилась именно ранняя датировка [Onuki 2013: 51]. Монументальный центр Палька в соседней долине Касма может относиться как раз к периоду оставления прибрежных храмов, однако сам он хотя и расположен лишь в 35 км от берега океана, од­нако на высоте 900 м [Burger 1995: 85; Diessl 1989: 71, fig. 55].

Так или иначе, но культурная традиция в большинстве райо­нов северного Перу в начале I тыс. до н.э. не прервалась — по край­ней мере культуры явно другого облика появляются на побережье не ранее V-IV вв. до н.э. Исключение представляет долина Касмы с соседним морским побережьем. Если внезапное оставление нахо­дившегося на берегу Лас-Альдас можно объяснить природной ката­строфой, такое объяснение сомнительно для более удаленной от моря территории, где во II тыс. до н.э. существовали Мохеке и дру­гие монументальные центры. Во второй четверти I тыс. до н.э. в Касме резко меняется система жизнеобеспечения — распростра­няются кукуруза (которую ранее здесь совсем или почти не выращи­вали) и домашние животные: ламы и морские свинки. Сооружение монументальных комплексов не возобновляется, а новые поселе­ния представляют собой лабиринты дворов, помещений и коридо­ров с отдельными низкими плаформами (рис. 14). Возведение по­добных платформ значительной кооперации труда не требовало [Burger 1995: 186; Pearsall 2008, table 7.1; Pozorski, Pozorski 2008a: 626-627; 2008b: 118-121]. Супруги Ш. и Т. Позорски предполагают, что в долине произошла смена населения. Не исключена, однако, и радикальная перестройка культуры в результате смены идеологии при минимальном обновлении этнического состава. Через несколь­ко столетий подобная перестройка произошла на всей территории Перу, где в III — середине I тыс. до н.э. существовала традиция мо­нументальной храмовой архитектуры.

Неизбежен вопрос: что заставляло людей из года в год таскать глину, щебень и камни, чтобы возводить сооружения, никакой практической пользы не приносящие? Очевидно, что такое было возможно лишь под влиянием определенной идеологии, а не под угрозой применения силы со стороны лидеров. Впрочем, это каса­ется большинства догосударственных обществ [Keatinge 1981; Stanish, Harley 2004: 60]. Само наличие властных лидеров для III и даже для II тыс. до н.э. довольно проблематично, поскольку не найдено захоронений, резко выделяющихся богатством инвентаря. Руководители, скорее всего, не передавали своих прерогатив по на­следству и, очень возможно, занимали позиции на ротационной основе [Moseley 1992a: 140-141].

Важнейшим обстоятельством, которое способно объяснить, как небольшие коллективы могли сооружать объекты гигантских размеров, является вероятное наличие в этих коллективах фратрий.

Рис. 14. План поселения Сан-Диего в низовьях Касмы, вторая четверть I тыс. до н.э., по [Burger 1995, fig. 192]. Темным выделены небольшие плат­формы среди жилой застройки, монументальных построек нет

Принцип дуальной организации пронизывал все общества Цен­тральных Анд, о которых имеются исторические или этнографиче­ские сведения, а особенности архитектуры ранних периодов хорошо объяснимы, если проецировать на них соответствующие данные XVI—XVII вв. [Anders 1989; Berryman 2010: 77; Burger, Salazar-Burger 1991: 281; 1993; Hahn 2009: 19; Kolata, Ponce Sangines 1992: 324-327; Korpisaari, Parssinen 2011: 31-32; Moore 1996; Netherly 1984; Netherly, Dillehay 1986; Palomino Flores 1971; Urton 1993; Vega-Centeno 2005: 335-338; 2010: 127]. Особенность дуализма в Центральных Андах —

в подчеркнутой асимметричности и дополнительности половин [Quilter 2010: 42; 2013: 589—591]. Характерная для металлических из­делий раннего периода культуры мочика осевая симметрия, при ко­торой половина предмета сделана из золота, а другая половина — из серебра, этот принцип вполне отражает (рис. 15). В архитектуре III тыс. до н.э. не выявлено явных особенностей, которые бы указы­вали на наличие фратриальных делений, но нельзя забывать, что пока исследована лишь ничтожная часть памятников. Возможно, что наличие двух углубленных площадей в Карале соответствует на­личию двух фратрий.

Учитывая многочисленные параллели с индейскими обще­ствами за пределами Центральных Анд [Hornborg 1988], не будет большим риском предположить, что фратриальные деления не только существовали ранее II тыс. до н.э., но и что они возникли еще на начальном этапе заселения Нового Света, возможно, даже у предков индейцев в Азии [Moseley 1992a: 83]. Дуальная организа­ция предусматривает отношения сотрудничества и соперничества. Именно это могло способствовать все большему росту трудовых за­трат на строительство сооружений общественно-культового харак­тера. У индейцев северо-западного побережья Северной Америки, для которых фратриальная организация весьма характерна, обслу­живавшее аристократов профессиональное искусство являлось ее прямым порождением [Mauze 2004: 72—77; Miller 1997: 55, 81—86]. К этой теме мы еще вернемся в конце книги.

Как говорилось выше, значительная военная активность во II тыс. до н.э. реконструируется — да и то не слишком надежно — только для долины Касма. Вместе с тем в культуре куписнике (1500— 500 до н.э.) известны изображения мифических персонажей с голо­вами-трофеями в руках [Bischof 1994, fig. 19с; Cordy-Collins 1992; Salazar-Burger, Burger 1983], а из горного района близ Чавин-де- Уантар происходят рельфы с изображением как явно мифического персонажа, так и просто воина, держащих в руках оружие и отсечен­ную голову [Bischof1994, fig. 19b; Rowe 1962, fig. 17]. Агрессия, одна­ко, могла выражаться не только в захватнических войнах, но и в ру­тинных ритуализованных действиях типа охоты за головами. Традиция изображения голов-трофеев переходила, похоже, из куль­туры в культуру вне зависимости от частоты и масштаба реальных военных действий (рис. 16). Нельзя также не заметить, что на вазо­вых росписях культуры мочика, унаследовавшей ряд традиций и,

Рис. 15. В архитектуре и искусстве Центральных Анд отражен принцип осе­вой симметрии и противопоставления половин. Вверху: сложенный из тем­ного и светлого камня так называемый черно-белый портал храма Чавин- де-Уантар, первая четверть I тыс. до н.э., по [Zick 2011: 66]. Внизу: спаянный из золотой и серебряной половин ритуальный предмет, прикреплявшийся к поясу воинов, и ожерелье из золотых и серебряных стручков арахиса из погребений в Сипан, III в. н.э., культура мочика, по [Alva, Donnan 1993, fig. 96, 166]

Рис. 16. Персонажи c головами-трофеями в культурах Центральной и Южной Америки.

1) Фигура воина на плите из района Чавин-де-Уантар, первая половина I тыс. до н.э., по [Rowe 1962, fig. 17].

2) Антропоморфная фигурка на Воротах Солнца в Тиауанако, третья чет­верть I тыс. н.э., по [Posnanski 1945, fig. 39-3]; персонаж трубит в горн и дер­жит в руке голову-трофей.

3) Деталь росписи на сосуде культуры мочика, IV—V вв. н.э., север побе­режья Перу, по [Kutscher 1954, Taf. 21]; изображен вражеский воин, веро­ятно, представитель культуры рекуай, у которого головы-трофеи прикреп­лены к специальным щитам (ср. рис. 29.6).

4) Роспись на сосуде культуры наска, юг побережья Перу, III—IV вв. н.э., по [Proulx 1983, fig. 5].

5) Рисунок на ткани паракас, V—III вв. до н.э., по [Kauffmann Doig 1980: 305].

6) Деталь рельефа на сосуде культуры касма, VIII—IX вв. н.э., юг Северного побережья Перу, по [Carrion Cachot 1959, fig. 107].

7) Роспись на сосуде культуры уари, горная область Перу, VII—VIII вв. н.э., по [Ravines 1977, fig. 32].

8) Рисунок на ткани культуры чиму, Северное побережье Перу, XII— XIV (?) вв. н.э., по [Anton 1984: 151].

9) Рельеф на сосуде с побережья Перу, север Центрального либо юг Север­ного побережья, конец I — начало II тыс. н.э. (колл. МАЭ, № 42-1).

10) Каменная статуя второй половины I тыс. н.э., центральная Коста-Рика по атлантическую сторону водораздела, по [Mason 1945, pl. 40A].

11) Керамическая фигурка культуры толита, граница Колумбии и Эквадо­ра, около рубежа нашей эры, по [Labbe 1986, fig. 38].

12) Подвеска из тумбаги культуры коклэ, Ситио-Конте, центральная Пана­ма, VIII—IX вв. н.э., по [Lothrop 1937, fig. 150]; воины держат в руках голо­вы-трофеи и палицы. См. также рис. 19, 44, 49, 54

возможно, язык создателей куписнике [Kaulicke 2010: 133—134], ми­фические существа сплошь и рядом обезглавливают людей, хотя на практике мочика обычно лишали пленников жизни иными спосо­бами [Klaus et al. 2010: 1103; Phillips 2009: 123]. Иначе говоря, образ воина с головой-трофеем в руке в большей мере отражает определен­ные идеологические установки, нежели повседневную практику.

Упадок сложных обществ на побережье Перу в начале I тыс. до н.э. совпал по времени с возвышением горных центров. Один из них, Кунтур-Уаси в верховьях речки Хекетепеке, впадающей в оке­ан на севере побережья, был основан или по крайней мере значи­тельно расширен непосредственно после оставления прибрежных монументальных комплексов. Традиции береговых храмов просле­живаются в его архитектуре [Kano 1993; Onuki 1995]. Останки знат­ных персон и сопроводительный инвентарь, обнаруженные в погре­

бениях Кунтур-Уаси, были, как полагают японские археологи, принесены с побережья и в таком случае должны быть датированы самым началом I тыс. до н.э. [Onuki 1995: 212-213; Onuki, Inokuchi 1995: 37, 123]. Если так, то первое появление индивидуальных гроб­ниц с богатым инвентарем, в том числе с крупными золотыми пред­метами, следует относить именно к этому времени (рис. 17.5).

В Центральных Андах и Эквадоре золото стало известно в пер­вой половине II тыс. до н.э., может быть, в самом конце III тыс. до н.э., но сперва это были совсем мелкие вещи [Aldenderfer et al. 2008; Burger, Gordon 1998; Grossman 1972; Ledergerber-Crespo, Tapia- Sarmiento 2010: 62; Matsumoto, Cavero 2012: 115-116]. Новые откры­тия вряд ли заставят изменить этот вывод. Поскольку перуанские древности подвергаются грабежу на протяжении многих десятиле­тий, невероятно, чтобы крупные золотые изделия III-II тыс. до н.э., если они существовали, не попали в коллекции. В то же время при раскопках монументального центра Уака-де-лос-Чинос в долине Моче, относящегося к IX — началу VIII вв. до н.э., в слое, а не в по­гребениях были найдены 10 кусочков обработанного золота, а также кусочки меди [Pleasants 2009: 99, 175]. Скорее всего, это значит, что в начале I тыс. до н.э. медь и золото уже стали известны относитель­но хорошо. Среди научно раскопанных погребений самого начала I тыс. до н.э. достаточно массивные золотые предметы содержали, как уже было сказано, захоронения в Кунтур-Уаси, а также в Пако- пампе — еще одном крупном общественно-культовом центре, рас­положенном севернее Кунтур-Уаси в верховьях р. Чотано — прито­ка Мараньон [Seki et al. 2008: 75, 90, fig. 19]. О распространении золота свидетельствуют и предметы первой половины или середины I тыс. до н.э. с изображениями в стиле куписнике, которые проис­ходят из разграбленных захоронений в долине Хекетепеке (см. рис. 4.2) [Tochihara 2002: 72-73].

Позже, во II-III вв. н.э., в могилы вождей культуры мочика стали класть настоящие сокровища — изысканные в художествен­ном отношении и сложные по технологии изготовления золотые и серебряные вещи, общий вес которых измерялся килограммами. Один из таких погребальных комплексов, Сипан, получил мировую известность (рис. 17.7, 22) [Alva, Donnan 1993]. Примерно в то же время (конец I тыс. до н.э. — начало I тыс. н.э.) изделия из золота, а также платины оказались в погребениях культуры толита на гра­нице Колумбии и Эквадора и культуры малагана на юго-западе

Рис. 17. Золото индейских вождей.

1) Пектораль культуры кокле, Панама, VIII—IX вв. н.э., по [Lothrop, 1937, fig. 95b].

2) Маскоид культуры толита, Эквадор, около рубежа нашей эры, по [Valdez 1992, frontispiece].

3) Фигурка культуры тайрона, север Колумбии, XIV—XV вв., по [Reichel- Dolmatoff 1986, fig. 185].

4) Маска культуры илама, юго-запад Колумбии, последние века до нашей эры, по [Cardale Schrimpff 2005, fig. 11.46].

5) Корона из Кунтур-Уаси, начало I тыс. до н.э., север Перу, по [Burger 1995, pl. XV].

6) Маскоид культуры наска, юг Перу, II—IV вв. н.э., по [Lyon 1978, облож­ка].

7) Манекен в убранстве высокопоставленного лица, похороненного в гроб­нице 1 в Сипан, север Перу, культура мочика, II—III вв. н.э., по [Alva, Donnan 1993, fig. 245].

8) Пектораль (горжет) из Чавин-де-Уантар, вероятно, из разграбленного захоронения или сокровищницы, первая половина I тыс. до н.э., культура чавин, север Перу, по [Burger 1996, pl. 4]

Колумбии [Cardale Schrimpff 2005: 145—196], о которых мы скажем ниже. Ко второй половине I тыс. н.э. практика класть золото в по­гребения распространилась во многих культурах Колумбии, Пана­мы и Коста-Рики. Наличие в могилах сокровищ свидетельствует о выделении лиц, облеченных властью на постоянной основе. В на­чале нашей эры на Северном побережье появляются первые бога­тые погребения младенцев — признак наследственно передаваемого статуса [Fogel 1993: 288]. Что касается гробниц правителей госу­дарств, таких как Мочика, Чимор и Уари, то они могли содержать уже десятки и сотни килограммов изделий из драгоценных метал­лов, но все эти комплексы были разграблены либо в древности, либо после прихода испанцев.

Вернемся к общественно-культовым центрам Перу, точнее к завершающему этапу той традиции, которая сформировалась на побережье не позднее начала III тыс. до н.э. Самым значительным центром I тыс. до н.э. является Чавин-де-Уантар (рис. 18). Он рас­положен почти в 200 км от Тихого океана, в бассейне речки Мосна —

Рис. 18. Слева: схема расположения монументальных объектов в храме Чавин-де-Уантар, по [Bonavia 1991, fig. 25, 26]; 1) углубленная круглая пло­щадь, обрамленная плитами с изображениями мифических сушеств; 2) «черно-белый портал» (см. рис. 15).

Справа: божество, держащее в руках раковины Spondylus и Strombus, рельеф на плите из Чавин-де-Уантар, первая четверть I тыс. до н.э., по [Burger 1995, frontispiece]. В Перу эти глубоководные эквадорские раковины были ред­костью и высоко ценились, их использовали в ритуалах, связанных с плодо­родием

левого притока Уальяги (см. карту на рис. 27). Согласно исследо­ваниям 1990-х годов, этот храм был основан еще в конце, если не в середине II тыс. до н.э., и лишь через несколько столетий люди с побережья принесли сюда свои традиции [Kembel 2001; Mesia 2007; Rick 2013: 173]. В 2013 г. прямое датирование связывающих кладку растворов методом ускорительной масс-спектрометрии по­казало, что архитектурный комплекс Чавин-де-Уантар начали воз­водить около 1200 до н.э., а между 1000 и 800 до н.э. интенсивность строительства достигла максимума [Kembel, Haas 2013]. После этого работы почти прекратились, а около 500 до н.э. храм был заброшен. Региональное значение Чавин, видимо, приобрел в X—IX вв. до н.э. В это время он превратился в узловой пункт в сети связей между храмовыми центрами северных и центральных районов Перу.

Влияние Чавина могло быть обусловлено контролем над дви­жением престижных ценностей. Эквадорские раковины изображе­ны в руках божества на одном из рельефов (рис. 18 прав.). Правда, в той части поселения, где находились, судя по содержанию куль­турного слоя, мастерские по обработке раковин, преобладают виды с перуанского, а не с эквадорского побережья [Hocquenghem 2009; Paulsen 1974; Sayre 2010: 156—161; Sayre, Lopez 2009]. Знаменитая стела, известная как обелиск Тельо, на которой изображены фигуры двух кайманов с выходящими из их тел культурными растениями, свидетельствует о связях с Амазонией [Lathrap 1977; Lumbreras 2013, fig. 116], откуда в Анды могли поступать перья тропических птиц и другие экзотические продукты, прежде всего наркотики. Галлю­циногенное растение Anadenanthera colubrina (подсемейство мимо­зовых) изображено в монументальном искусстве и, несомненно, использовалось во время совершения ритуалов (рис. 19.4). Чавин- де-Уантар стал центром паломничества. Найденные здесь керамика и другие предметы происходят практически из всех районов север­ного и центрального Перу, где существовали близкие по культуре храмовые центры [Isbell 2008: 693].

Еще до середины I тыс. до н.э. [Sayre, Lopez 2009: 341—342] Чавин-де-Уантар превратился не только в культовый центр, но и в городок с населением не менее 2—3 тыс. человек [Burger 1984: 246—247; 1995: 168; 2008: 695—696]. Ни одно другое поселение Юж­ной Америки таких размеров в это время не достигало. На отдель­ных участках городища выявлены следы разных видов ремесленно­го производства. Помимо уже упомянутой обработки раковин, есть

Рис. 19. Ритуальное использование наркотиков в культурах северного Перу и Эквадора, 2000-500 до н.э.

1) Каменная ступка культуры куписнике для приготовления наркотика, по [Salazar-Burger, Burger 1996, pl. 13].

2) Каменная ступка с побережья Эквадора, конец III — II тыс. до н.э., по [Dockstader 1967, fig. 63].

3) Прорисовка рельефа на подобной ступке — мифический персонаж с го­ловой-трофеем в руке, по [Cordy-Collins 1992, fig. 3].

4) Прорисовка рельефа на плите из Чавин-де-Уантар с изображением су­щества, из тела которого выступают стручки наркотического растения Anadenanthera colubrina, по [Burger 2011, fig. 3]

свидетельства обработки обсидиана, видимо, кожи, а также произ­водства керамики [Burger 1984: 236—239; Sayre, Lopez 2009: 342—343]. Весьма вероятно, что здесь же изготовляли парадные ткани с куль­товыми изображениями. С культурой чавин связаны радикальные улучшения в технологии ткачества [Conklin 1978], а ткани, которые, судя по стилю изображений, должны были быть изготовлены в Чавин-де-Уантар, найдены на юге побережья Перу [Burger 1988: 117—123; 1995: 195—200; Cordy-Collins 1982]. Богатых захоронений в Чавине не обнаружено, но они, вероятно, существовали, посколь­ку есть данные, что именно отсюда происходят добытые грабителя­ми золотые изделия [Burger 1995: 201—202].

Запустение храма Чавин-де-Уантар произошло около 500 до н.э. (ранее считалось, что 400—250 до н.э.). Хотя сопоставить слои разных памятников удается лишь приблизительно, очень вероятно, что с это­го времени началось запустение и других храмовых центров той общ­ности, которая просуществовала в Перу более двух тысяч лет. Вряд ли хоть один из них продолжал функционировать в III в. до н.э. Корре­ляция событий подтверждается тем, что после запустения храмов на той же территории северного Перу распространяется одна и та же ке­рамика, расписанная белым по красному. Скорее всего, она появи­лась вследствие изменения технологии гончарного производства [Mesia 2007: 33], но отказ от прежних типов парадной посуды стал возможен вследствие утраты ими своего культового значения.

Новый кризис был более глубоким, чем приведший к оставле­нию храмовых центров на побережье в начале I тыс. до н.э. Системы расселения резко изменились, иконографическая традиция оборва­лась, на сакральных в прошлом участках стали скапливаться быто­вые отбросы и возводиться небольшие жилые постройки с исполь­зованием каменных плит из разрушенных монументальных комплексов [Burger 1995: 228—229; Lumbreras 1974: 39]. Прежние по­селения не обязательно были покинуты, но функционирование культовых объектов всегда прекращалось [Matsumoto, Tsurumi 2011: 94—96]. Возникшие в это время новые центры свидетельствуют об изменении ритуала и характера культовых изображений [Helmer et al. 2012; Helmer, Chicoine 2013]. Демографические оценки, основан­ные на подсчетах площади жилой застройки по отдельным перио­дам, заставляют предполагать, что, хотя численность населения не сократилась, люди нередко переселялись из одних районов в дру­гие, а военная активность усилилась [Billman 2006: 186—204]. Пока­

зателен комплекс Чанкильо в долине Касма, датированный III в. до н.э. (рис. 20). Он представлял собой одновременно крепость и храм и был расположен на холме в пустыне поодаль от поселений и полей [Ghezzi 2006]. Ничего подобного ни до, ни после Чанкильо перуанцы не строили. Подобные инновации, не имеющие явных прототипов в предшествующей традиции и заметно не повлиявшие на последующую, характерны для периодов идеологической и по­литической смуты.

Рис. 20. Крепость и храм Чанкильо, III в. до н.э., долина Касма (см. рис. 11), по [Ghezzi 2006, fig. 3.2]

Причиной кризиса третьей четверти I тыс. до н.э. не могли стать природные катастрофы или межэтнические столкновения — на территории протяженностью 1000 км с ССЗ на ЮЮВ и шириной

150—200 км экологические и социальные условия были для этого слишком разнообразны. Так, если экономика побережья основыва­лась главным образом на ирригационном оазисном земледелии и эксплуатации морских ресурсов, то в высокогорной пуне люди пасли скот и выращивали клубнеплоды. Тем не менее храмовый центр Кампанаюк-Руми площадью более 14 га с мощным комплек­сом монументальных сооружений площадью 3,5 га расположен в де­партаменте Аякучо на высоте 3600 м над уровнем моря (карта 7 на рис. 77). При этом он демонстрирует многие особенности, характер­ные для таких же центров в долинах, и прекращает функциониро­вать примерно в одно с ними время [Matsumoto 2010; Matsumoto, Cavero 2009; 2012]. Обмен престижными ценностями между отдель­ными политиями следует рассматривать как отражение идеологиче­ских связей. Распад общности свидетельствует о кризисе идеоло­гии, в результате которого люди отказались делегировать власть прежним лидерам.