ГЛАВА 7. МЕЗОАМЕРИКА И ДРЕВНИЙ ВОСТОК

Запад и Восток

От Восточного Средиземноморья до берегов Тихого океана протянулась к северу от экватора широкая полоса земель, ставших еще на заре человеческой истории колы­белью древнейших цивилизаций нашей планеты.

Успехи в хозяйственной и культурной жизни были в свою очередь во многом обусловлены благоприятным при­родным окружением. Вряд ли случайно то, что все вели­кие цивилизации древности возникли первоначально в до­линах больших аллювиальных рек — Нила, Тигра, Евфра­та, Инда и т. д.,— обладавших мягким климатом и необы­чайно плодородными почвами. Первые высокие культуры появляются на Ближнем Востоке (Шумер) и в Египте еще в конце IV тысячелетия до н. э. С тех пор эта обширная область становится ареной наиболее ярких и драматичес­ких событий, тем притягательным центром, могучее воз­действие которого чувствовалось и на задворках Европы и в глубинах азиатских степей.

На протяжении многих тысячелетий Древний Восток играл ведущую роль в истории, щедро раздавая окружаю­щим варварским племенам бесценные достижения своей культуры. И он оставался ведущей силой мирового прогрес­са до тех пор, пока железные фаланги Александра Маке­

донского, а позднее римские легионы не сокрушили мощь главных восточных деспотий, доказав тем самым растущие возможности античной Европы.

Для ученого огромный теоретический интерес пред­ставляет и тот факт, что во многих районах Древнего Вос­тока (и, в частности, на Ближнем Востоке и в Египте) постепенная эволюция культуры представлена как бы в «чистом» виде, без каких-либо влияний извне, со стороны более развитых народов,— от эпохи каменного века (верх­ний палеолит — мезолит) до сложения раннеклассовых государств.

Именно это и побуждает нас сравнить пути, пройден­ные аборигенами Нового Света до прихода испанских за­воевателей и населением Египта и Двуречья.

Первые земледельцы планеты

Примерно 11—12 тыс. лет назад на территории Ближ­него Востока обосновались племена охотников и собира­телей, которые в поисках пищи постоянно кочевали с мес­та на место. В настоящее время памятники этой отдаленной эпохи лучше всего изучены в Палестине и Иордании, где археологи обнаружили так называемую Натуфийскую культуру. Здесь, на каменистых склонах Натуфийского хребта, в многочисленных пещерах и гротах древние оби­татели этих мест оставили скудные следы своего пребыва­ния в виде кратковременных, сезонных стоянок. Сделан­ные находки позволяют предполагать, что наряду с охотой, рыбной ловлей и собирательством натуфийцы уже начали заниматься земледелием (наличие серпов и зернотерок). К сожалению, мы не можем сказать ничего определенного ни о его характере, ни о его роли в хозяйстве, поскольку сохранность органических остатков в этом районе остав­ляет желать лучшего ^!.

Несколько тысячелетий спустя (в VIII—VII тысяче­летиях до н. э.) отдельные группы охотников и собирате­лей, жившие преимущественно в горных и предгорных районах Ближнего Востока, перешли к производящим формам экономики, т. е. научились сами сажать и выра­щивать хлеб и разводить домашний скот. Так, постепенно прежние кочевые, племена превратились в оседлых земле­дельцев. Выросли первые постоянные поселки из глинобит­ных хижин.

Теперь уже совершенно ясно, что переход к произво­дящей экономике даже в пределах Ближнего Бостока со­вершился далеко не одновременно. В первую очередь это произошло в наиболее благоприятных для земледелия местах, там, где у человека имелись под руками годные для возделывания растения, плодородные почвы и глав­ное— вода,— на территории современной Сирии, в Пале­стине и Анатолии (Турция). VI—V тысячелетиями до н. э. датируются самые ранние земледельческие поселки Ирака и Ирана. После недавних открытий советских археологов к этим первым очагам мирового земледелия добавились памятники южных районов Средней Азии (Джейтун и др.).

Советский ученый В. М. Массон, по праву считающийся одним из ведущих наших специалистов по археологии Средней Азии и Ближнего Востока, предложил разделить эту длительную эпоху на три больших периода².

Первый, наиболее ранний период он назвал «временем архаической экономики». Земледелие и скотоводство уже прочно вошли в жизнь и быт древнего человека. Послед­ний научился изготовлять глиняную посуду и строить лег­кие дома из дерева и глины. Но слишком еще недавно свершилась эта революционная ломка старых форм хо­зяйства, слишком велик еще был груз прежних традиций, тысячами нитей связывавших «неолитического» земле­дельца с его «палеолитическими» и «мезолитическими» предками. Сложность новой экономики и неумение все­сторонне овладеть ее преимуществами зачастую создавали у людей чувство неустойчивости и беспокойства, вынуж­дали их цепко держаться за старые хозяйственные заня­тия: рыболовство, охоту, собирательство.

Памятники этого периода (VII— середина VI тысяче­летия до н. э.) представлены на Ближнем Востоке Джармо (Ирак), Иерихоном (Палестина), Чатал-Гуюком (Ана­толия), а в Средней Азии — Джейтуном.

Второй период В. М. Массон обозначил как время «сло­жившейся экономики нового типа». Его характерные осо­бенности отражены в культуре таких известных памятни­

ков древности, как Хаджилар в Сирии; Хассуна, Халаф и ранний Убейд в Ираке; Фаюм, Меримде, Бадари и Ам- ратг-в Египте; Намазга I—IV—в Средней Азии и т. д.

Это эпоха наивысшего расцвета раннеземледельческих культур. Старые архаические традиции полностью исче­зают. Появляется керамика новых форм с красочной мно­гоцветной росписью. Расцвета достигает мелкая скульпту­ра — изображение (обычно в глине и камне) женщины-ма­тери, покровительницы земледелия, символа плодородия.

Поздний Убещц и Урук в Месопотамии, герцейский пе­риод в Египте и Намазга IV—V в Средней Азии дают достаточно полное представление о культуре той поры (бурное развитие ремесел и торговли, успехи в строитель­ном деле — появление зачатков храмовой монументальной архитектуры, развитие частной собственности — печати- пинтадеры, резкое усиление имущественного и социально­го неравенства, если судить по материалам могильников и т. д.).

Размеры многшх старых земледельческих поселков уве­личиваются в несколько раз, они обстраиваются величест­венными общественными зданиями, окружаются кольцом мощных оборонительных укреплений, превращаясь уже по сути дела в прообраз будущих городов. В конце IV тыся­челетия до н. э. шочти одновременно в Шумере и Египте появляются перввые раннеклассовые государства.

Так, перелистывая уцелевшие страницы летописи, которую оставила! нам история в виде нетленных археоло­гических находок: и величественных памятников старины, мы можем огчестливо представить себе весь длинный и трудный путь, пцройденный народами доколумбовой Аме­рики и Древнего Востока, прежде чем они достигли вер­шин цивилизации. Простое сравнение показывает, что за­кономерности исторического развития в обеих областях отличаются порадзительным сходством: палеолитические

охотники на мамонтов уступают свое место охотникам и собирателям эпохи мезолита, а на смену последним в свою очередь приходят ранние земледельцы. Но если считать, что жители Древнего Востока и Мезоамерики начали свой путь к вершинам цивилизации примерно в одно и то же время (XV—IX тысячелетия до н.

Почему же к моменту драматической встречи двух ми­ров аборигены Америки смогли противопоставить силе самоуверенных испанцев лишь свои копья и стрелы с ка­менными наконечниками да деревянные дубинки? Почему одни в XVI в. вступили уже в эпоху антифеодальных ре­волюций, а другие оставались еще в самом начале той му­чительной и извилистой стези, по которой суждено было пройти всем антагонистическим классовым обществам?

Окончательный ответ на этот вопрос — дело будущего. Сейчас же в качестве причин можно назвать следующие: во-первых, сравнительно неблагоприятная природная среда (отсутствие годных для приручения животных и многих видов полезных растений); во-вторых, необходимость ос­воения огромных пространств нового континента (насколь­ко медленно шло это освоение, хорошо видно при изуче­нии древнейших археологических памятников на террито­рии Нового Света: комплекс Сандиа в США относится по меньшей мере к 20 000 г. до н. э., а находки из Южной Ар­гентины и Чили —- к VII тысячелетию до н. э.) довольно небольшим количеством пришельцев из Азии; и, наконец в-третьих, почти полная изоляция индейцев Мексики и Перу от главных очагов культуры в Старом Свете, что очень сказалось на темпах развития местного населения.

Ведь Евразия, Африка и длинная цепочка архипелагов и крупных островов Индийского океана образуют практи­чески одно гигантское целое, большой сухопутный мост, по которому народы и культуры могли при желании свободно передвигаться с одного конца на другой. Здесь не было непреодолимых природных барьеров (пустынь, больших пространств открытого моря, высоких горных хребтов и

т. д.), способных помешать контактам.

Золото пресыщенных патрициев Рима, находившегося ь зените своего могущества, способствовало сказочному обо­гащению торговцев шелком из далекого Китая; римские гвардейцы, посланные в Южную Индию, придали дополни­тельный блеск дворам местных правителей; римские легио­неры построили многочисленные дороги и бани в туман­ной Англии и т. д.

С другой стороны, растущие богатства Рима возбудили алчную зависть многочисленных варварских народов При­балтики и Северного Причерноморья. Последние двинулись на юг, и несколько веков спустя казавшаяся непобеди­мой империя рухнула под их сокрушительными ударами ³.

А Новый Свет спокойно лежал за своим трехтысяче­мильным океанским барьером, неизмеримо далекий от всего, что волновало тогда древние народы восточного по­лушария.

И тем не менее многие черты культуры в обоих полу­шариях отличаются поразительным сходством. В чем же здесь дело? В начале книги (гл. 2) говорилось о том, что развитие в одинаковых природных условиях при равенст­ве хозяйственного уклада, социального и культурного уровня неизбежно приводит к возникновению близких яв­лений даже в совершенно не связанных между собой облас­тях. Попытаемся показать это на одном конкретном при­мере.

Уже давно было замечено, что между всеми культура­ми ранних земледельцев существует много общего. Более того, по своему мировоззрению и быту земледелец эпохи энеолита и земледелец эпохи античности и средневековья более родственны, чем, скажем, крестьянин Киевской Руси и соседний половецкий кочевник, хотя и тот и другой жи­вут в одно и то же время и находятся примерно на одина­ковой ступени развития — феодальной. Суть в том, что одинаковые условия хозяйственной жизни порождают и одинаковое мировоззрение. С переходом к земледелию жизнь и благоденствие людей стали в прямую зависимость от сил природы, обеспечивающих созревание урожая: вет­ра, солнца, дождя Чувствуя свое бессилие перед стихиями, древний земледелец пытался тем не менее задобрить их с помощью всякого рода сложных ритуалов, обрядов и жерт-

13?

воприношений. «Так, например, абхазы,— пишет совет­ский ученый С. Н. Бибиков,— во время засухи устраивали религиозные шествия к реке с куклой, опускали ее в воды и испрашивали дождя. У тех же абхазов существовал и другой обряд, связанный с испрашиванием плодородия: наряженную куклу с пением бросали в воду, причем кук­лу изготовляли девушки. Аналогичный обряд во время засухи наблюдался и у чуваш, которые из теста или дерева делали фигурки людей и относили их в овраг» ⁴.

Все сказанное здесь в полной мере применимо и к доко­лумбовой Америке. «У них был обычай прежде и еще не­давно бросать в этот колодец (священный сенот в городе Чичен-Ица, Юкатан.— В. Г.) живых людей в жертву бо­гам во время засухи... Бросали также многие другие вещи из дорогих камней и предметы, которые они считали цен­ными. И если в эту страну попадало золото, большую его часть должен был получить этот колодец из-за благогове­ния, которое испытывают к нему индейцы» ⁵. Так описы­вает испанский епископ Диего де Ланда кровавый обряд, совершаемый древними майя в дни засухи в честь бога воды и дождя Чака.

Магические таинства по вызыванию дождя запечат­лены на страницах старинного Дрезденского кодекса майя: одна из богинь льет на взрыхленную землю воду из кув­шина. Интересно, что точно такой же обряд до сих пор су­ществует у индейцев-чорти, живущих на территории Вос­точной Гватемалы. Сразу же после завершения сева одна пз красивейших девушек селения выходит на поле с кув­шином «святой» воды и, разбрызгивая ее вокруг, просит небесных богов ниспослать дождь ⁶.

Древние трипольцы Приднепровья, видимо, верили в силу подобного акта. Во всяком случае мы встречаем у них изображения стилизованных женских фигур (часто обна­женных) с поднятой вверх чашей.

Широкое распространение женских статуэток почти у всех древних земледельцев мира доказывает близость их воззрений на культ божества плодородия. Его всегда оли­цетворяет женщина-мать.

От Приднепровья и Балкан до пустынь Средней Азии и от Египта до горных долин Мексики художники создавали один и тот же образ — обнаженную женщину, часто с ру­ками, положенными на грудь или скрещенными под ней. Исследователи уже давно установили, что в древности

Культовая жен­ская фигурка из Македонии (глина, V тысячелетие до н. э.)

уподобление дождя молоку заставило видеть в тучах жен­ские груди. Нередко древние мастера ограничивались изображением на ритуальной глиняной посуде лишь важнейшего символа богини-матери — груди. У майя гон­чары добивались этого тем, что придавали соответствую щую форму ножкам сосудов-тетраподов, тогда как три­польцы просто делали на тулове своих горшков и чаш че­тыре рельефных полукруглых налепа. Понятие здесь одно, хотя и выраженное с помощью разных художественных приемов.

Этот список удивительных параллелей можно было бы продолжить, но уже и так совершенно ясно, что раннезем­ледельческие культуры народов Старого и Нового Света не родились где-то в одном определенном месте. За редким исключением, именно близость материальных условий жи­зни древних земледельцев и порождаемая этим близость их мировоззрения вызвали к жизни сходные культурные явления. Уместно напомнить также, что к тому времени, когда в Мезоамерике архаическая культура с ее раз­нообразной нарядной керамикой и культом глиняных

134

Культовые женские статуэтки из Тлатилько (глина, Центральная Мексика, I тысячелетие до н. э.)

Культовые женские статуэтки с побережья Эквадора (III тысячелетие до н. о.)

Глиняная женская статуэтка из Средней Азии (II тысячелетие до н. э.)

же неких статуэток достигла наивысшего расцвета (1500— 500 гг. до н. э.), в Старом Свете почти не осталось уже ни одного района, где сохранились бы аналогичные формы культуры.

Повелители «четырех сторон света»

В конце IV тысячелетия до н. э. в истории Древнего Востока произошли важные перемены. Словно яркие соз­вездия, засияли на темном фоне варварской периферии самые первые на земле цивилизации: в долине могучего Нила разрозненные египетские номы слились в два круп­ных государственных образования — Нижнее и Верхнее царства, а несколько веков спустя их объединит своей крепкой рукой фараон Менее; на лёссовых равнинах Ме­138

сопотамии возникли многочисленные города-государства Шумера, чуть позднее цивилизация пришла в долину Инда и на каменистые плоскогорья Элама, далеко раз­двинув тем самым границы зоны высоких культур Старо­го Света.

В пределах этой четко очерченной территории повсюду выросли многолюдные города, были созданы сложные сис­темы письменности и календаря, и, что самое главное, по­явились на свет первые раннеклассовые государства. Во­прос о характере и внутренней структуре этих государств до сих пор вызывает ожесточенные споры среди ученых. Тем не менее восточные государства имели, как правило, деспотическую форму правления. Идейной опорой азиат­ской деспотии служила религия, согласно догматам кото­рой царь считался земным божеством. Эта идеология обо­готворения царя и царской власти призвана была укре­пить авторитет деспота, деспотической государственности и всего эксплуататорского строя в целом.

Культ царя существовал во всех древневосточных странах, но своего апогея достиг в древнем Египте. Уже цари-объединители, именовавшие себя почитателями Гора, находились как бы под особым покровительством этого божества и даже прямо принимали его имя. Начиная с V династии, фараон рассматривался как сын солнечного бога Ра. Вера в то, что царь есть сын бога, живое боже­ство, господствовала с самого начала и до конца полити­ческой истории Египта вплоть до победы христианства.

Царь самолично совершал важнейшие религиозные об­ряды: он основывал храмы, он один мог (по крайней мере в теории) входить в святилище бога и приносить ему жерт­ву, жрецы действовали лишь как бы от его имени. Пышный придворный церемониал — падение на живот перед царем и целование земли у его ног, запрет произносить имя царя и т. д.— отражал и в то же время поддерживал и усиливал веру в божественное происхождение царской власти⁷.

В древних государствах Месопотамии правители также очень часто становились предметом религиозного поклоне­ния. Шумерийские патеси были одновременно и светскими правителями, и жрецами богов. Цари объединенного Дву­речья, начиная с Саргона, претендовали на особую бли­зость к небесным богам: они считались любимцами, став­ленниками богов, правили от их имени. На барельефах

цари обычно изображались либо лицом к лицу с богами, либо с атрибутами богов. На стеле Нарамсина царь, нап­ример, показан в рогатом головном уборе, как божество. На стеле с кодексом законов Хаммурапи царь стоит перед богом Шамашем и из его рук получает законы.

В одном из шумерийских документов, приведенном г книге выдающегося американского исследователя С. Кра­мера, содержится прямое высказывание о божественном происхождении царской власти:

Когда . . . царская власть спустилась с небес,

Когда возвышенная тиара и царский трон спустились с небес,

Он (бог.—В. Г.) создал обряды и высшие божественные законы ...⁸

Деспотии Древнего Востока имеют две важные особен­ности: царская власть носит военный характер (царь — высший военачальник, полководец, защитник границ стра­ны) и ей свойствен сакральный оттенок (соединение в руках царя религиозных и светских функций, близость к богам и т. д.)

И обе они нашли самое широкое отражение в древне­восточном искусстве, которое приобрело в классовом об­ществе вполне определенную идейную направленность и откровенно стало на службу правящей касте. Художник, скульптор, мастер получал теперь свыше точный приказ: увековечь фигуру царя, правителя, фараона, придай ей не только огромные размеры, но и скрой ее материальность под сенью таинственных символов п знаков, возбуди ува­жение перед высшей властью, внуши людям покорность, послушание и даже страх. Толпа должна быть парализо­вана нечеловеческим величием царя, и пусть даже на мгно­вение не возникнет у нее сомнение в его праве на трон.

Путем тщательного отбора определенных мотивов, об­разов и форм древневосточное искусство наряду с религией и литературой успешно вело пропаганду божественности царя, святости и незыблемости его власти. Уже на первых этапах существования раннеклассовых государств Старого Света происходит выделение круга канонических моти­вов, тесно связанных с царским культом, о чем мы узнаем также из многочисленных подписей на рельефах, стелах, глиняных табличках и из знаменитых египетских папи­русов.

До недавнего времени считалось само собой разумею­щимся, что деспотия в ее классическом виде присуща только странам Древнего Востока п что ее не знали ни европейские народы, ни африканцы, ни индейцы доколум­бовой Америки. Между тем накопленные наукой новые факты позволяют предположить, что деспотическая форма правления (и тесно связанный с ней культ царя) в ранне­классовых государствах древности (в том числе и в Новом Свете: Мезоамерика, Перу) была распространена необы­чайно широко. Именно этот факт и обусловил, на наш взгляд, одинаковую социальную направленность искус­ства у многих цивилизованных народов древности (культ царя), породив в свою очередь и общее внешнее сходство его форм и сюжетов (например, в Мезоамерике и на Древ­нем Востоке).

Сравнительный анализ некоторых мотивов искусства из обеих областей будет тем более полезным, что, как извест­но, классические цивилизации доколумбовой Мексики до сих пор остаются для нас безгласными сфинксами, пись­мена майя и сапотеков полностью еще не прочитаны, а на­личие развитой системы письменности в Теотихуакане и у ольмеков вообще находится под вопросом.

7. Царь, поражающий врагов на поле брани

Уже на заре египетской истории древние мастера и ху­дожники этой страны, получив сверху вполне определен­ный заказ, создали ряд выдающихся произведений искус­ства, прославляющих несокрушимую мощь фараона и его многочисленные победы над врагами.

На булаве «Царя Скорпиона» — непосредственного предшественника полулегендарного Менеса, объединивше­го весь Египет, изображена интересная сцена, которая, по мнению Гордона Чайлда, «увековечивает победу верхне­египетских номов над чужеземными и нижнеегипетскими кланами» ⁹.

От фараона Нармера дошла до нас замечательная ши­ферная пластинка, хранящаяся ныне в Каирском музее. На одной ее стороне высечена фигура царя в короне Верх­него Египта. Царь убивает своей булавой жителя западно­го «ливийского» нома дельты Нила. Здесь же его бог-пок­ровитель Гор, воплощенный в образе сокола, держит на

Лицевая сторона таблички фараона Нармера

(сланец, начало III тысячелетия до н. э.)

веревке иероглиф), означающий «шесть тысяч пленных». На обратной стороне пластины царь уже в короне Нижне- го Египта в сопровождении своих воинов, слуг и знаменос­цев шествует по полю битвы, усеянному трупами обезглав­ленных врагов ¹⁰.

«Палермский камень», установленный, по-видимому, в годы правления ф>араопа Сноф)ру (III тысячелетие до н. э.), отмечает наряду с другими славными деяниями этого пра­вителя «сокрушение земли негров (Нубия.— В, Г.), дос­тавку 7 тысяч пленных мужчин и женщин и 200 тысяч голов быков и овец» ^п.

В самом начале династической эпохи царь Семерхет производил какие-то работы на рудниках Синайского по­луострова. Но его экспедиция страдала там от частых на­бегов диких кочевых племен, издавна обосновавшихся в этом полупустынном районе. Фараону пришлось силой сломить их сопротивление, после чего он поспешил увеко­вечить это событие на рельефе, высеченном в скалах Вади.

Усефай, царь I династии, очевидно, производил на Синае подобные же работы и терпел те же лишения, так как он прославил свою победу над упоминавшимися уже племенами в сцене, изваянной на пластинке из слоновой кости. Усефай показан в образе доблестного воина, уби­вающего булавой поверженного наземь туземца. Сцена со­провождается лаконичной, но весьма выразительной над­писью: «Первый случай поражения восточных жителей» ¹². Аналогичным образом рисуется фигура победоносного ца­ря и в древнеегипетской литературе:

Могучий это, действующий мощной рукою Храбрец, и нет подобного ему, Когда видят его идущим на лучников И бросающимся на врагов...

Мститель это, разбивающий лбы, И никто не устоит перед ним...¹³

От египетских фараонов не отставали в своих честолю­бивых устремлениях многие правители и цари других стран Древнего Востока. Победные рельефы и стелы встречаются там так же часто, как и в Египте. Не прекращающееся ве­ками соперничество шумерских городов-государств Лага- ша, Уммы. Киша и Ура, завоевательные походы властите­лей Аккада, ассирийских и хеттских царей давали богатую пищу для подобных произведений.

Уже на «Стеле Коршунов» — одном из наиболее ранних памятников монументальной скульптуры Шумера — мы находим изображение царя на поле брани и примечатель­ную надпись: «Эанатума (правитель Лагаша.— В, Г. ) по­разил Адамдун, поразил Сусинну; Арун он разрушил, Ур поразил...» ¹⁴

Но, пожалуй, наиболее ярко представлен мотив царя-по­бедителя на знаменитой стеле Нарамсина. Памятник пос­вящен походу аккадского правителя против племени лул- лубеев, обитавших в горах Загроса. «Внизу развертывает­ся по горным тропам шествие воинов. Взоры их обращены

вверх, на фигуру победоносного царя, стоящего уже на вершине горы. Нарамсин только что метнул дротик, и он торчит в горле поверженного врага. В левой руке царя лук. правой он сжимает стрелу, готовясь поразить последнего противника. Но луллубей больше не сопротивляется. Он бе­жит, закрывая лицо руками, точно ослепленный величием победителя...» ¹⁵

А теперь обратимся к доиспанскому искусству цивили­зованных народов западного полушария. Оказывается, мо­тив «царя-победителя» и «царя на поле брани» был широ­ко распространен в древности и по другую сторону океана.

Изображение царя в образе воина-победителя, пора­жающего своих врагов,— один из центральных сюжетов классического искусства майя. Особенно много произведе­ний на эту тему ученые обнаружили в городе Иашчилане

Каменный рельеф из Бонампака с изображени­ем царя «на поле брани» (культура майя, VIII в. н. э.)

Победоносный правитель убивает врага (миштекский кодекс, XIV в. н э.)

(долина реки Усумасинты). На каменной притолоке (при­толока № 8) с календарной датой, соответствующей 638 г. н. э., высечено несколько столкнувшихся в смертель­ной схватке человеческих фигур. Два высоких воина в бо­гатых одеждах явно одолевают своих противников: они повергли врагов наземь и готовятся либо нанести им роко­вой удар, либо взять их в плен. Причем один из победите­лей, судя по отдельным деталям его костюма,— царь ¹⁶.

Аналогичная сцена запечатлена и на двух каменных притолоках знаменитого храма в Бонампаке, на одной — могучий правитель буквально пригвоздил своего противни­ка к земле, пронзив ему грудь длинным копьем; а на дру­гой — царь держит поверженного наземь врага за волосы, угрожая ему своим без промаха разящим копьем¹⁷. На стеле 1 из Морали (штат Кампече) правитель майя в пышном костюме и вычурном головном уборе хватает за волосы лежащего на земле обнаженного врага и заносит над ним какое-то непонятное оружие (острая раковина?

кремневый или обсидиановый нож?) для последнего удара¹⁸.

Сменялись века, гибли цивилизации, исчезали с лица земли целые народы, но этот канонический мотив с уди­вительным упорством переходит от одного поколения мас­теров к другому. И когда в XV в. на туманном горизонте* мезоамериканской истории появилось новое светило — рас* тущая ацтекская держава,-— ее правители не преминули воспользоваться старыми образами и традициями для про­славления своей власти.

В 1791 г. в городе Мехико случайно нашли гигантский каменный цилиндр, вся поверхность которого была испещ­рена резными рисунками, символами и знаками. Этот ве* личественный монумент, получивший название «Камень Тисока», стоял когда-то перед лестницей главного храма ацтекской столицы Теночтитлана, а после прихода испан­цев фанатичные монахи закопали его глубоко в землю как «порождение дьявола», подальше от глаз людских.

При внимательном изучении рельефов «Камня Тисо­ка» выяснилось, что это своеобразный победный мону­мент, возвеличивавший завоевания первых ацтекских ца­рей. «Мы видим пятнадцать пар человеческих фигур, из которых одна всегда изображает ацтекского правителя, а Другая — представителя подчиненного населения или стра­ны, которого победитель хватает за волосы... Правители изображены без какой-либо попытки к индивидуальности; наоборот, практически всюду повторяется одна и та же фигура в богатом одеянии с пышным головным убором из перьев. Только у одной из них имеется сбоку иероглиф, ко­торым обозначался Тисок. Это и породило распространен­ное, но неверное мнение, будто бы на данном монолите изображены победы только этого правителя. В действи­тельности же, судя по названиям покоренных городов и областей, здесь изображены победы нескольких властели­нов Теночтитлана, которые имеют облик своего племенно­го бога Уицилопочтли. Такой способ изображения соответ­ствует общей идее памятника — показать единое господ­ство ацтекского божества во всем мире, т. е. перевести со­бытия в область религиозной идеологии» ¹⁹.

Еще больший интерес могли бы представить для исто­риков высеченные на скалах среди рощ Чапультепека рель­ефы, изображающие ацтекских правителей Ахуицотля и Монтесуму, одетых в костюмы бога Шипе-Тотека.

Главная цель этих памятников тоже состояла, по-види­мому, в возвеличивании грабительских походов ацтек­ских царей в соседние страны. К сожалению, эти уникаль­ные рельефы почти не сохранились до наших дней. В сере­дине XVIII в. они были уничтожены по специальному приказу испанского вице-короля²⁰.

Остается добавить, что «цари-победители» десятки раз появляются на страницах красочных ацтекских и миштек- ских кодексов, значительная часть которых относится к до­колумбовой эпохе (например, кодекс Нутталь, XIV в. н. э.).

2. Царь в сценах триумфа

Этот мотив практически тесно связан с предыдущим. Чаще всего указанный круг идей воплощался с помощью одного широко распространенного приема: величественная фигура царя-победителя с регалиями и знаками власти или с оружием и обнаженные связанные пленники у его ног, видимо, олицетворявшие собой определенные этнические группы, страны или государства, покоренные могучим мо­нархом. Иногда в подобных же сценах царь попирает нога­ми связанного пленника (рельеф Аннубанини) или же по­просту стоит у него на спине.

Грозный властелин двуречья Саргон Аккадский увеко­вечил свои многочисленные военные успехи в целом ряде пышных монументов и надписей. В одном из клинописных текстов Саргону приписывается победа над Эламом, трое­кратный поход на «Запад», покорение его и покорение «четырех сторон света». Говорится, что он «прошел море Запада, был три года на Западе, покорил и объединил страну, поставил там свои статуи, перевел по морю и суше пленных». О том, что Нарамсин в течение одного года раз­бил девять армий и пленил трех царей, повествует надпись его сына Либитили²¹.

Интересные сцены изображены на костяной пластине из Мегиддо (Сирия): триумфальное возвращение царя, к колеснице которого привязаны обнаженные пленники, п торжественный пир в честь одержанной победы²².

Почти 3 тыс. лет спустя после описываемых событий во влажных тропических джунглях Индокитайского полу­острова появились грандиозные каменные монументы в честь правителей кхмеров. Особое изумление путещест- венников и исследователей вызывали четырехугольные

Триумфальная сце­на на стеле 12 из Пьедрас Нег- раса (Гватемала, культура майя)

о

Фараон стоит под защитой небесной коровы

каменные башнп в Байоне, на каждой стороне которых было изваяно гигантских размеров лицо короля Джайя- вормана VII. Сравнительно недавно французский ученый Поль Мюс убедительно доказал, что это не что иное, как четыре проявления одного и того же божества, символи­зирующего королевскую власть, которая простирается на все королевство, на все «четыре стороны света» ²³.

Другой правитель Камбоджи — Индраварман I оста­вил после себя многочисленные надписи, восхваляющие -могущество его царственной персоны: «Лев среди царей», «Неповторимый герой», «Когда он садится на трон... то короны падают наземь с голов остальных царей, как звез­ды падают с неба при появлении солнца» ²⁴.

В горах Загроса, неподалеку от Керманшаха, был обнаружен огромный наскальный рельеф в честь персид­ского царя Дария, причем рост монарха намного превы­шает размеры остальных персонажей. За его спиной двое приближенных. Справа к парю движется длинная вере­ница людей в различных одеждах, руки их скручены за

спиной, кроме того, они связаны друг с другом за шеи. Над всей группой парит крылатая фигура божества ²⁵.

Почти все разновидности указанного мотива можно найти и в искусстве древних народов Мезоамерики. Осо­бенно интересным памятником этого рода безусловно следует считать стелу 12 из Пьедрас Неграса (795 г. н. э.). В верхней части монумента изображен сидящий на троне правитель в пышном костюме и высоком голов­ном уборе. Правой рукой он сжимает копье, а левой упирается в бедро. У подножия трона стоят какие-то сановники или военачальники, а ниже находятся скорчен­ные обнаженные пленники со связанными за спиной ру­ками, их головы подняты вверх, они с ужасом ожидают решения своей участи. Общий триумфальный характер этой сцены не подлежит никакому сомнению. Очевидно, стела была воздвигнута в честь какой-то крупной победы правителя Пьедрас Неграса над войсками другого города- государства ²⁶.

Совершенно аналогичный сюжет запечатлен на стеле 4 из Баланкан-Моралес (Табаско). В центре всей компо­зиции фигура царя, восседающего на троне- с копьем в руке. У подножия трона, по обеим сторонам от монарха стоят на коленях два нагих пленника со связанными за спиной руками. Календарная дата, высеченная ниже, го­ворит о том, что это знаменательное событие произошло в 650 г. н. э.²⁷. Изображение царя-победителя со всеми регалиями и знаками власти, а также связанных пленни­ков у его ног известны в Ишкуне (стела 5), Наранхо (стела 8) ²⁸ и во многих других городах древних майя.

К сожалению, иероглифические надписи, высеченные на классических монументах майя, еще не прочтены. В дешифровке майяской письменности сделаны лишь первые успешные шаги. И тем не менее понять общий их смысл можно уже сейчас. Известный советский иссле­дователь Ю. В. Кнорозов любезно рассказал автору на­стоящей книги о нескольких примерах условного чтения иероглифических надписей майя. Глагол «победил» (за­хватил, взял в плен) и олицетворяющий его иероглиф отождествляются сейчас в древних текстах довольно уве­ренно. Он всегда стоит в начале победной надписи. Далее следует перечисление побежденных городов, земель наро­дов, имя и титул победителя, а в заключение — точная дата упомянутого события. Так, на здании 44 в Йашчи-

лане под знакомой нам триумфальной сценой высечена длинная колонка вычурных иероглифов: «Победил... (далее идет перечень побежденных городов, земель или племен — всего пять наименований)... ах-ла-иш» (титул правителя, аналогичный позднейшему «Ахав») ²⁹. Ниже стоит дата: 689 г. н. э.

Все другие победные тексты майя составлены по такому же образцу. Лишним подтверждением этого слу­жат совершенно аналогичные по форме надписи, содер­жащиеся в книгах Чилам Балам, созданных уже в эпоху Конкисты и позднее: «В двадцатилетие 6 Владыки (Ахав) была захвачена страна Чаканпутун»³⁰ и т. д. Таким образом, тесное родство классических монументов майя с победными памятниками царей Востока выступает до­вольно отчетливо. В обоих случаях речь идет о произве­дениях искусства, призванных возвеличить личность царя и его победы над врагами.

3. Царь, находящийся под защитой и покровительством богов

Особо важное место в искусстве Древнего Востока за­нимала настойчиво проводимая мысль о тесной связи царя с богами, о том, что они покровительствуют царству­ющему дому, и т. д.

Египетских фараонов обычно изображали в виде богов, головы которых украшены священными коронами божест­ва. Иногда царю намеренно придавали облик бога Осириса, сидящего на троне под балдахином со всеми знаками власти (бич, жезл, урей и т. д.). Боги-покрови­тели, воплощенные в большинстве случаев в образах раз­личных зверей и птиц («небесная корова», сокол-Гор, коршун-Небхет, священная змея), защищали фараона от нападений врагов и всевозможных бед, вручали ему зна­ки власти или же просто выказывали к божественному монарху свое глубокое расположение³¹.

Цари и патеси Шумера тоже считали себя избранни­ками и ставленниками богов, о чем красноречиво говорят многочисленные клинописные тексты и надписи, найден­ные в развалинах древних городов Двуречья: «Эанатума, царь Лагаша, одарен силой от Энлиля, вскормлен свя­щенным молоком богини Нинхарсаг, наречен благим именем Инниной...»³² Лугальзаггиси (патеси Уммы)

Божество-ягуар защи­щает сидящего на тро­не правителя (деревян­ная притолока из Хра­ма I, Тикаль, VIII в. н. э.)

именует себя, между прочим, тем, «на кого благосклонно воззрел Ану, чье имя провозгласил Баб-бар, чадом Ниса- бы, вскормленным священным молоком Нинхарсаг...» ³³

В искусстве древней Америки этот мотив встречается сравнительно редко, что можно объяснить лишь крайне незначительной изученностью местных археологических памятников. Однако перед нами, безусловно, тот же круг образов и идей, воплощенных в поразительно близкой форме. На деревянной притолоке из пирамидального Хра­ма IV в Тикале уверенным резцом неизвестного майяско­го мастера вырезана фигура правителя, сидящего на высоком троне с жезлом в руках. Позади него, далеко вытянув вперед могучую когтистую лапу, стоит гигант­ский ягуар — грозный владыка центральноамериканских джунглей³⁴. Его поза не оставляет никаких сомнений в том, что и здесь показан хорошо знакомый нам по восточному искусству мотив: бог-покровитель и опекае­мый им земной владыка³⁵.

Точно такое же изображение, но уже на камне, было обнаружено археологами среди руин древнего города Пьедрас Неграс. Правда, до наших дней сохранился лишь небольшой обломок некогда громадного рельефа с фигу­рой царя на троне и гигантской лапой стоящего позади бога-ягуара ³⁶.

Из письменных источников кануна Конкисты мы зна­ем, что правители майя всячески подчеркивали свою связь с богами и исполняли помимо своих основных (светских) функций ряд религиозных.

4, Тайны царского культа

В чьих же интересах внушалась фанатичная вера в божественность царя и его власти? В подавляющем боль­шинстве случаев ответ может быть только один — в интересах самого царя и его ближайшего окружения. Именно по инициативе верховного владыки в стране строи­лись специальные храмы и святилища, где перед его статуями совершались сложные церемонии и обряды. Этим храмам из казны отпускалось щедрое содержание и делались подарки, отписывались специальные участки земли и даровые рабочие руки. Все это ложилось тяже­лым бременем на плечи народа и подрывало экономику страны.

В Египте в храмах устраивались особые залы, посвя­щенные царскому культу, которые назывались «великим домом» или «зданием его, находящимся в храме». На сте­нах зала обычно изображались главные моменты священ­ной жизни обоготворяемого царя: его рождение, корона­ция, празднование 30-летнего юбилея и т. д. Эти сцены довольно хорошо сохранились в развалинах двух храмов XVIII династии — храма царицы Хатшепсут в Дейр-эль Бахри и храма царя Аменхотепа III в Луксоре³⁷.

Со времен XII династии царские статуи появляются не только в заупокойных храмах, но и в специально выстроенных для этого святилищах. Там устанавливают­ся колоссальные изваяния правящих фараонов, закрепляя в сознании обитателей долины Нила представление о зем­ных властителях как о могучих царях-объединителях Египта и завоевателях окружающих стран³⁸.

Правитель Ура Шульги, царствовавший в XXIV в. до н. э., именовал себя царем Шумера и Аккада. «По приме­ру древних аккадских царей он принимает титул «царя четырех стран», а затем объявляет себя еще при жизни богом и учреждает себе культ, что делали и его преемни­ки... Их статуи уже ставились в храме не для молитвенно­го общения с божеством, а для почитания не только по смерти, но и при жизни»³⁹.

Точно такой же обычай существовал, по словам Диего де Ланды, и у юкатанских майя: «По мнению индейцев,— пишет он,—с ицами⁴⁰, которые поселились в Чичен-Ице, пришел великий правитель Кукулькан...

Нашлись из индейцев некоторые, говорившие, что он ушел на небо с богами и поэтому считали его богом и посвятили ему храм, чтобы в нем справлять ему празд­ник. И справляла его торжественно вся страна до разру­шения Майяпана⁴¹.

В старинном манускрипте, принадлежавшем перу испанского монаха Диего Дурана, приведен любопытный разговор ацтекского императора Монтесумы I со своим братом Тлакаэлелем. Император патетически восклицает: «Ведь сказано же в книгах, что перед тем как Кецаль­коатль (у майя Кукулькан.— В. Г.) покинул страну, он распорядился, чтобы его изображение было вырезано из дерева и камня, для того чтобы ему поклонялся простой народ. Однако мы-то знаем, что он был человеком, как и мы. Давай же прославим себя таким же образом»⁴².

И ацтекский император без долгих разговоров берется за воплощение своего замысла. По его приказу на скале в садах Чапультепека мастера высекают рельефные фигу­ры обоих царственных братьев. Эти огромные изображе­ния, по словам самого Монтесумы I, «останутся вечным напоминанием нашего величия» ⁴³.

Обычай воздвигать собственные статуи и рельефы п организовывать поклонение им ревностно поддерживали и все последующие правители Теночтитлана. Но во вре­мена Конкисты эти уникальные памятники стали жертвой фанатизма испанских монахов и солдат.

Итак, перед нами словно в кадрах кинохроники прошли быт, традиции и обряды людей, еще в глубокой древности создавших высокие и яркие цивилизации. Их лица, костюмы и украшения не похожи, они живут в различ­ных природных зонах —в высокогорных долинах, засуш­ливых полупустынях и во влажных тропических джун­глях, по-разному складываются их исторические судьбы: одни, сравнительно рано создав высокую культуру, мед­ленно угасают, передавая плоды своей цивилизации соседним народам, другие уничтожаются беспощадными завоевателями в самом расцвете сил. И тем не менее есть между ними какое-то глубинное сходство, причина которого вызывала всегда столько ожесточенных споров. И дело здесь не только в том, что по обеим сторонам Атлантики строили в древности пирамиды, знали преда­ние о всемирном потопе и высекали на каменных плитах изображение креста — как думали ранние историки доко­лумбовой Америки и «диффузионисты».

Доиспанские цивилизации Нового Света были близки первым очагам человеческой культуры в Египте и Дву­речье по самой своей сути — по уровню развития экономи­ки, общественному и политическому устройству. Причем эту близость никак не объяснишь наличием непосред­ственных контактов между названными областями: воз­никновение цивилизаций на Древнем Востоке относится к концу IV тысячелетия до н. э., тогда как в Мексике и Перу это событие происходит в лучшем случае на рубе­же нашей эры. Огромный хронологический разрыв в 3 тыс. лет исключает всякую возможность прямых влия­ний древнейших цивилизаций старого Света на высокие культуры Америки. Единственно правильное объяснение некоторого сходства между ними — в конвергенции.