Глава 5 НА СТЫКЕ КУЛЬТУР (Ill-Il BB. ДО Н. Э.)

В ходе длившихся столетиями войн трофеями римского на­рода становилось имущество побежденных, рассматриваемое как «добыча римского народа», — их земли, скот, а если против­ников захватывали на поле боя с оружием, то и они сами.

Но усвоение духовных ценностей и изобретений другого на­рода предполагает наличие определенного культурного уров­ня. Еще в Ill в. римляне унесли в качестве трофеев из одного захваченного ими на юге Италии греческого города мрамор­ную плиту с делениями (солнечные часы) и, установив ее у себя на форуме, стали называть «нашими часами». Однажды в горо­де оказался чужестранец, ученый человек, обративший внима­ние на то, что полдень на римских часах не совпадает со вре­менем вхождения солнца в зенит. До таких тонкостей, как ши­рота, римляне, умевшие побеждать, не дошли и были осмеяны как варвары.

В соприкосновении различных культур в Ill-Il вв. римляне были берущей стороной. Они жили по чужому времени. Однако постепенно разрыв между римским временем и временем бо­лее развитых в культурном отношении народов — этрусков, эл­линов и карфагенян — сокращался. От бездумного заимствова­ния чужого культурного достояния римляне переходили к плано­мерному и сознательному его восприятию, к переводу на свою широту и долготу, к созданию собственной культуры.

Карфаген не должен быть разрушен. Когда перед Третьей Пунической войной едва ли не на каждом заседании сената Катон с маниакальным упорством твердил: «А все-таки я полагаю, что Кар­фаген должен быть разрушен!» — слово «все-таки» предполагало, что у Катона был оппонент, доказывавший обратное.

Сенат не внял доводам расчетливого политика, а пошел за Като­ном, то ли уступив его настойчивости, то ли поддавшись чувству сле­пой мести. Было решено объявить войну Карфагену и уничтожить его. Однако, возможно, идя навстречу Сципиону Назике, было при­нято решение сохранить карфагенскую агрономическую литературу, которая хранила секрет смоквы удивительной величины и винограда необыкновенной сладости, — ведь именно эти культуры вызвали раз­дражение Катона и побудили его призывать к уничтожению торгово­го соперника.

Так в Рим попал агрономический трактат Магона, хорошо усвоен­ный римскими агрономами I в. до н. э. Они восприняли рекоменда­ции Магона в отношении использования на сельскохозяйственных работах невольников и другие его советы. Очевидно и то, что из Кар­фагена к римлянам попал отчет Ганнона о его плавании за Столпы Мелькарта, ибо сразу же по следам Ганнона была отправлена в океан римская морская экспедиция, во главе которой был поставлен друг разрушителя Карфагена историк Полибий. Можно себе представить, сколько еще ценного могли бы извлечь для себя римляне, не будь Карфаген предан ими огню.

Раннее греческое влияние. Непосредственное знакомств⁰ римлян с греками и их культурой относится к ранним временам P∏^m'ской истории. Оно отложилось в легендах о кастеле, основанном Палатине аркадянином Эвандром, в рассказах о втором римском ∏^aP^e Нуме Помпилии как ученике философа Пифагора.

театр. Латинский алфавит имеет греческое происхождение, но дошел он до римлян в этрусской переработке.

Первый прорыв в староримском укладе жизни приходится на на­чало III в. и связан с завоеванием Кампании и соприкосновением с культурой греческих колонистов Южной Италии. Греческое воздей­ствие стало ощутимым во время походов, перенесших римских легио­неров в мир чуждой им утонченной цивилизации. Как напишет впос­ледствии римский историк, в триумфальной процессии, отметившей победу над Тарентом, перед изумленными взорами римлян «вместо овец вольсков, стад сабинян, повозок галлов, сломанного оружия сам­нитов прошли золото, пурпур, знамена, картины, тарентийская рос­кошь». Правда, на этом этапе речь шла лишь о знакомстве с культурой Великой Греции, а не об усвоении ее достижений. Но уже тогда римс­кие патриции порой дают своим детям греческие имена. На мрамор­ных и туфовых могильных плитах, кроме характерной для римлянина сухой информации о покойном, появляются эпитафии, напоминаю­щие греческие образцы. Тогда же в римский дом, ломая суровую стро­гость домашнего уклада, проникают греческие ложа на фигурных ножках. За трапезой уже не сидят, а возлежат, подобно грекам. Во время пиров избирают распорядителей, отличающихся от греческих лишь тем, что они обращаются к пирующим по-латыни.

Греческое влияние затрагивает в этот период и религиозную жизнь римлян, падая в известной мере на уже подготовленную эт­русками почву. Ведь этруски еще в VI в. до н. э. успели ввести в рим­ский обиход почитание богов-олимпийцев и соорудить им деревян­ные храмы со стенами, покрытыми терракотой. Когда после паде­ния Сиракуз в Рим были доставлены мраморные статуи Зевса, Де­метры, Асклепия, ими просто заменили находившиеся в римских храмах терракотовые статуи, изготовленные Вулкой из Вей и други­ми этрусскими мастерами.

Но если бы вскоре после окончания Второй Пунической войны каким-то чудом ожил и оказался в родном городе один из тех добро­порядочных римлян, чьи восковые фигуры украшали атрии патри­цианских домов, он бы задолго до Цицерона огласил форум воплем: «О temρora! О mores!» («О времена! О нравы!»). Конечно, больше всего поразил бы его утвердившийся к тому времени в Риме культ малоазийской богини Кибелы. Во время церемониального шествия по городу несли упавший с неба черный камень, в который внедрил­ся дух восточной богини. Вокруг камня исступленно плясали юно­ши, на глазах у взбудораженной толпы терзавшие свою плоть и ста­новившиеся скопцами. Пришелец с того света мог бы узнать, что богиня Кибела была переправлена в Рим с помощью такого же точ­но обряда, каким в его время доставили из Вей этрусскую Уни, кото­

рой дали имя «Юнона-царица». Но вряд ли бы это его успокоило ибо праздник Кибелы не имел ничего общего с тем, что в его время называли религией, — это было восточное суеверие, противное обьь чаям и верованиям предков.

Тогда же в Риме появляется первый греческий портик, возведен- ный, как это ни странно, таким ревнителем римской старины и ∏p₀. тивником греческих новшеств, как Катон Старший. Но дух греческой культуры, раскрывавшийся в философии, был чужд практичным рим­лянам. Чужда им была и греческая идея состязательности (агона), c∏o~ ра, в ходе которого рождается истина. Об этом свидетельствует рас­сказ о некоем римском проконсуле, который собрал афинских фило­софов и, отчитав их за то, что они проводят жизнь в бесконечных спорах, предложил свое посредничество в примирении.

Рождение латинской литературы. В отличие от философии занятие литературой представлялось римлянам второй половины III — первой половины II в. не столь бессмысленным, поскольку в ней уже тогда ощутили оружие, способное служить государству и вос­питанию патриотизма. Время зарождения литературы в Риме совпа­дает с успехами и неудачами римского оружия в борьбе с Ганнибалом.

Среди творцов и родоначальников римской литературы не было ни одного римского имени. Мы видим среди них грека Андроника - вольноотпущенника из фамилии Ливиев, получившего при освобож­дении родовое имя господина и ставшего Ливием Андроником, пуний­ца Теренция, тоже вольноотпущенника, не оставившего потомкам своего личного карфагенского имени, но добавившего к родовому имени господина кличку «Афр» (Африканец). Комедиограф Плавт, воспринимающийся как исконно римский автор, — тоже не римля­нин, а италиец, равно как и создатель римского эпоса Энний, выхо­дец из южноиталийского городка Рудий, потомок мессапских царей. Но создаваемая ими литература была римской литературой, посколь­ку ее языком была латынь. При этом литературе в собственном смыс­ле предшествовала народная устная традиция, придавшая ей Италии- скую специфику.

Предшественницей римской комедии была ателлана, получивШ^ название от кампанского города Ателла, расположенного на полпУ^ между Капуей и Неаполем. Первоначально она исполнялась на язЫ^ осков и долгое время фигурировала в Риме под названием