СТРУКТУРА ЧАСТНОГО БОГАТСТВА В АФИНАХ V-IV BB. ДО Н. Э.[DCCCXLVII]

В. П. Андреев

Вероятпо, в любом классовом обществе состав имущества богатых слоев в значительной мере раскрывает специфику всей экопомической системы, присущей этому обществу.

Мы не знаем — и не узнаем никогда — состав «национального богат­ства» Афин пли какого-либо иного древнего общества в какой-пибудь пе­риод его истории: это приходится признать как печальную неизбежность. В афинской лексике метко различались имущество «видимое» и «невиди­мое» (или «явное» и «неявное»). Граница между этими двумя видами соб­ственности (многократно обсуждавшаяся в научной литературе) не всегда четко определима. Дело в том, что эти понятия возникли, очевидно, в связи с государственными потребностями (особенно, вероятно, в связи с раскладкой прямого налога —эйсфоры) и получили оттенок «объявленно­го» и «скрытого». Однако в целом «невидимым» имуществом были прежде всего деньги в любой их форме — наличных денег, займов или вкладов.

В самом этом слове очень явственно ощущаеіся привкус безнадежности: «невидимое» имущество не поддавалось учету.

337

Когда-то во «Введении» к своей кандидатской диссертации я написал: «Сельское хозяйство было главной отраслью производства в античном мире, земля — основным средством производства л основным объектом собственности». Это у гверждинпс представлялось мне самоочевидным «об­щим местом»: в самом деле, оно повпоряется настолько часто, что у него, собственно говоря, «нет автора». Cai перл іешю неожиданно для меня

С. Я. Лурье назвал этот тезис «голословным» (каковым он — надо при­знаться — И был В действительности). C его ТОЧКИ ЗрсШІЯ, «основной от­раслью аттического производства было ремесленное производство».

Я уклонился от дискуссии по этому вопросу, сославшись на то, что здесь отсутствуют ясные крIiTCjiни. H каком-то смысле мы оба были, на­верное. правы. Iio теперь эта же проблема вернулась ко мне в новом об­личии и с пел.дайной стороны. В самом деле, какой состав «национального богатства» следует признать самым шщонтпым для Афинского государства, скажем, около середины IV в. до л. э.? Какой компонент этого богатства — в чисто денежном выражении — являлся важнейшим? Земля или недви­жимость в целом? Рабы? Корабли и вообще все, что имело отношение к морскому делу? IIaKOHeiG деньги как таковые и «благородные металлы» в какой угодно их форме? Ответ далеко не кажется мне столь очевидным, каким казался два десятилетия тому назад.

Античные авторы не раз говорили о составе богатства вообще, имея в виду греческое общество в целом. Это всегда простое перечисление: зем­ли, рабы, стада, деньги, «домашнее имущество» (ArisL, Pυ∣it. 12(i7b^₁⅛); деньги, земля, «домашнее имущество», скот, рабы (idem., RheL 1-3(>laι₂→_s); дома, поля, раби, скот, «снаряжение» (Xo∣ι., Mem. II. IV. 2; ср. Нісго, IV, 7); дома, «синойкпп» (см. ниже), земельные участки, рабы, деньги, данные в долг (/Xeschin., I, 105; ср.

Э. Л. Грейс — Xen.. Mem. Ill, IL а). Это примерло одни и те же компо­ненты, но даже самый порядок их перечисления (сохраненный в ссыл­ках) произволен, так что нет, как кажется, никакой возможности вывести отсюда какое-то соотношение между ними. В официальном языке просле­живается как будто совершенно определенная тенденция отождествлять «земельные участки и дома» с имуществом вообще ^[848]. Дело, очевидно, в том, что античному мышлению владение землей н домом представлялось нор­мой для полноправного гражданина. Формула «земельные участки и дома», конечно, очень xapaκτcj>Ha, по она не дает представления ни об имуществе высших слоев гражданства, ни о совокупности «национального богатства»»

Столь же мало прямого отношения к делу имеют общеизвестные факты социально-политического и социально-психологического порядка: высокая репутация земледелия, связь с землей самого понятия гражданских прав, требование к афинским ораторам и стратегам владеть землей в пределах государственных границ (Din.. I. 71). Эти обстоятельства только объяс­няют в какой-то степени, почему н составе имущества богатых граждан обычно находились земельные участки и почему «нувориши» стремились приобрести IieKOTOJIOP количество земли.

Историческая наука давно уже нашла самый простой и эффективный метод решения пашей проблемы: сравнение тех’ отдельных состояний, структура которых более или мепее полно отряжена в источниках. Под-

338

борки такого материала осуществлялись со времен Бёка, по, насколько я знаю, только в последнее десятилетие стали подвергаться более под­робному анализу и использоваться как основа для сравнительно широ­ких обобщений. Я имею в виду работы А. X. М. Джонса и Л. М. Глуски- ной, представивших спои коллекции в легкообозримой форме таблиц. Этими таблицами можно воспользоваться для пашей цели.

Таблица Глускиной ^[849]включает семь случаев. Вряд ли нужно воспро­изводить ее здесь, но некоторые замечания оказываются необходимыми.

H таблице Глускиной имущество распределено по нескольким катего­риям (соответственно столбцам). В первую входят земельные владения. Все семь персонажей имели земельные участки, и Глускипа справедливо рассматривает их как представителей определенной прослойки, связан­ной с землевладением (в отличие от Демосфена Старшего, о котором см. ниже). Очень грубый подсчет показывает, что ценность земельных владе­ний составляла минимум */_я, более вероятно — около половины упомяну­тых 35 талантов, суммы всех состояний (л принимаю для Эвктемона и Ди- кеогена, сведения о земельных владениях которых недостаточно полны, приблизительно то Hie соотношение, что и для остальных).

При мечательно, что четверо из этих собственников имели не по одному, а но два-четыре дома (и эти данные опять-таки не являются исчерпываю­щими). Речь идет в основном не о постройках «в деревне», на земельпых участках или поблизости от них (такие постройки, по-видимому, нередко выпадали из перечня), а о домах в городе. Два из этих домов обозначены как «елнойкип», т. е. дома, сдаваемые внаймы, «доходные». (Собственно, внаймы мог быть сдан и обычный дом. Специфика сипойкип та, что этот дом был рассчитан на несколько отдельных нанимателей. Глускипа при­нимает перевод «многоквартирные», что хорошо — хотя и KocncⁱHiio — от­ражает суть дела.) Общая стоимость домов в таблице составляет 3—4 та­ланта.

Когда-то я потратил немало времени, чтобы получить среднее соотно­шение между ценностью земли и домов в надписях о закладе имущества. В итоге сложных и, может быть, η чем-то рискованных подсчетов получи­лась пропорция 2,5 : I^[850]. При всей прибдгнжеиности тех и других операций в обоих случаях совершенно независимым образом получен одинаковый результат. Я склонен рассматривать этот факт как до вол г· і го сильное под-

тверждение известной типичности выведенного соотношения. Конечно, и закладные надписи, и речи ораторов касаются ограниченного слоя афип­ского гражданства. Однако не видно, почему бы для других слоев и на иных имущественных уровнях пропорция должна была бы существенно из­меняться. Характерно, что в декретах о даровании иностранцам права приобретения недвижимости в Аттике (дающих иногда максимальную де­нежную оценку) цена домов в 2—4 раза меньше цены земельных участ­ков ^δ. Похоже на то, что соотношение примерно такого порядка — конеч­но, только в качестве некоего ориентира — может быть принято для Ат­тики в целом.

339 1

Отдельную статью имущества в таблице Глускиной составляют рабы. Однако содержащаяся в источниках информация но этому вопросу не только недостаточна: опа, я бы сказал, страдает каким-то вс совсем попятным нам внутренним дефектом. Рабы упоминаются — в небольшом числе — только в составе имущества Кирона и Эвктемопа. В двух случа­ях — Mспекла и Дикеогена — нет полного перечня, так что отсутствие ра­бов не требует здесь специального объяснения. По состояния Теопомпа, Теофонта и Стратокла (во всяком случае двух последних) в принципе должны были быть «расшифрованы» полностью, между тем о рабах здесь ничего не говорится.

JI. М. Глускина резонно замечает, что в действительности все упоми­наемые Несем крупные собственники безусловно имели рабов, и это иногда обнаруживается в попутных замечаниях оратора (с. 229). C ее точкп зре­ния, ускользали от внимания главным образом домашние рабы, в то вре­мя как рабы, занятые производительным трудом, в перечень включались. Отсюда делается вывод, что доходы от рабов, занятых в производство, были в рассматриваемых случаях незначительны (с. 230 сл.). C этим выводом я не могу согласиться прежде всего потому, что остается непонятным, по­чему же все-таки домашние рабы могли оказаться вне перечня имущества. Ведь важна была не «доходность» их, а цена. Проще предположить, в конце концов, что Теофсгнт и Стратокл по завещанию отпустили своих рабов на свободу. Что касается рабов «производительных», то где-нибудь в другом месте я попытаюсь обосновать предположение, что обработка земли, при­надлежавшей горожанам-землевладельцам, осуществлялась, как пра­вило, штатом рабов во главе с управляющим — привилегированным ра- Оом, вольноотпущенным или метаном. Это был «аппарат», обладавший значительной хозяйственной самостоятельностью, а в его юридических отношениях с владельцем земли мыслимы самые различные варианты. По-видимому, сходным было положение и в других отраслях хозяйства.

Последний столбец в таблице Глускиной включает «прочее имуще­ство». Составлен он, на мой взгляд, не совсем удачно. Во-первых, сюда вошли самые разнородные компоненты, включая, например, наряду с ов­цами н козами домашнюю утварь и процентные долги; было бы естествен­но по крайней мере деньги (в долгах они заключались или пет) выделить в особую рубрику. Во-вторых, именно по этому последнему пункту табли­ца содержит явные упущения, хотя более полный материал о деньгах, данных в долг, приводится в другом месте этой же статьи (с. 227, прим. 16). Поскольку как раз этот вопрос пас здесь особенно интересует, придется рассмотреть его заново.

Итак, относительно Кирона известно, что у него было «немало денег, отданных в долг под проценты» (Isae., λ Ill, 35, ср. 37). Остальное имуще­ство оценивалось в 90 мин, т. е. в полтора таланта. Можно только гадать, сколько же могли составлять! «крупные займы» (ούζ ολίγα — это и значит

* См. PeCirka J. Tbe FoiniuIa for Ihc Giant of EDktcsis in Atlic Inscriptions. Praha, 196C, p. 147.

340

чаще всего «много», «крупные»). Sroii формулировке удовлетворяли бы, пожалуй, полталанта пли талант, но такой способ «вычисления», конечно, очень ненадежен. Любопытно, что некий Кирон из дема Питта известен как кредитор в закладной надписи IV в. (Finley, SLC, № 53). Правда, демотик Кирона в речи Исея прямо не указан, но принадлежность его по­томков именно к этому дему очень правдоподобна, особенно в связи с тем, что имя Кирон — довольно редкое и встречается, кроме Питта, только в Прасиях (см. Davies, р. 316). По мнению Дэвиса, кредитором был одно­именный внук нашего Кирона. Не исключено, однако, что Кирон и сам происходил из того же дема и что его собственные финансовые дела полу­чили документальный ореол в виде долгового камня.

Далее, Теопомп в перечне своего имущества ничего не говорит о каких- либо деньгах, хотя он был человеком состоятельным. Дэвис (с. 88 сл.) высказывает достаточно аргументированное предположение, что в дей­ствительности он мог располагать значительными средствами, заклю­чавшимися в займах, а умолчание о них вполне объясняется его личными интересами. Зато состояние Стратокла — единственное, относительно ко­торого по самой сути дела следует ожидать абсолютно полного перечисле­ния,— включало деньги в самой разнообразной форме: процентные долги (40 мин), беспроцентные займы (10 мин) и наличные (к моменту кончины, очевидно) деньги в доме (9 мин; Isae., XI, 42—43). Всего получается, таким образом, почти 1 талант. Земельный участок Стратокла стоил 2,5 таланта, состояние в целом равнялось 5,5 таланта.

Состояние Эвктемона «раскрыто» не полностью, по ясно, что какая-то часть его заключалась в деньгах, данных взаймы. Гак, он владел домом в качестве залога за сумму в 44 мины, т. е. в сущности «заменявшим» деньги, отданные в долг (lsae., VI, 33). Что касается Менекяа и Дикеоге- иа, то о принадлежавших им деньгах ничего не сообщается, по можно не сомневаться, что η руках Дикеогсиа побывали очень крупные суммы (см. о пей Davies, с. 146, где, правда, ничего не говорится о столь же ки­пучей, сколь, по-видимому, неудачной «предпринимательской» активно­сти этого человека; см. Isae., V, 21—43).

Таким образом, деньги (преимущественно в виде займов) составляли довольно значительную часть средних и крупных состояний, известных из речей Исея. Те цифры, которые находятся в пашем распоряжении или могут быть предположены с достаточным осаюванием. сравнимы по своей общей величине с суммарной ценностью домов, хотя сильно уступают цен­ности земельных участков. Здесь, однако, требуется очень существен­ная оговорка. Л. М. Глускшга в начале своей статьи (с. 223) пишет, что процессы о наследстве (т. е. те, которым посвящены речи Исея) относились преимущественно к «видимому» имуществу. К этому резонному замечанию можно добавить, что деньги в отличие от недвижимости постоянно прихо­дят и уходят, так сказать, «текут», так что фиксации поддается лишь ка­кая-то их часть. Поэтому любые подсчеты (опягь-таки в отличие от недви­жимости) в состоянии дать (как правило) только отдаленное представ­ление о возможном минимуме денежных средств, находившихся в руках отдельных лиц и социальных прослоек. Иначе говоря, если для земель и домов, вошедших в таблицу Глускииой или могущих быть включенными в нес дополнительно, мы не можем при всех мыслимых поправках увели­чить полученные памп цифры, скажем, в 2—3 раза, то для денежных средств такого ограничения не существует. В распоряжении Эвктемона, на­пример, в какой-то период его долгой жизни могли находиться суммы, аб­солютной величиной намного превосходившие ценность его недвижи­мого имущества, а то обстоятельство, что мы ничего не знаем об этом, не может служить аргументом против подобного предположения.

Подборка, сходная с той, которую осуществила Глускина, била сде­лана также и Джонсом⁰. Таблица Днсонса включает тех же самых лиц, известпых по речам Исея (за исключением невыразительного Мепекла), с одним существенным добавлением: использованы также сведения о со­стоянии Тпмарха и его отца Аридзела (Aoichin., I, 97—101). Аридзел владел четырьмя земельными участками (расположенными в разных об­ластях Аттики — характерная деталь!), двумя эргастериями в районе рудников, десятком квалифицированных рабов-кожевликов, рабом и ра­быней, занятыми производством одежды, вероятно, имел еще и домаш­них слуг и, наконец, деньги, данные в долг. Конкретно указан только один из долгов — больше 30 мин.

341

Имущество Аридзела в главных чертах соответствует тому образцу, который вырисовывается в таблице Глускппой. Общей оценки состоя­ния нет, стоимость большинства его компонентов не обозначена; по са­мому умеренному подсчету оно составляло, пожалуй, не меньше 3 — 4 талантов (так что Аридзел, собственно говоря, заслуживал бы включе­ния в «Регистр» Дэвиса в качестве богатого афинского гражданина) и глав­ной его частью, видимо, были земельные владения. Специфика, конечно, в том, что состояние Аридзела имеет более «производительный» характер: два рудничных предприятия, 11 или 12 рабов-ремесленников — все это говорит само за себя ^[851][852]. Jl опять-таки часть имущества составляют деньги, данные в долг, может быть, очень значительные суммы.

Таблица, приведенная Джойсом,— лини, один из моментов в его рас­суждениях на тему о крупных состояниях в Афинах (с. 87—90). В отличие от Глускиной он склонен на основе своего материала сделать далеко иду­щие обобщения- C его точки зрения, состояния, известные ио Леею и Эсхи­ну, представляют собой pattern, образец, который можно распространить на афинскую имущественную элиту в целом. Образец этот сводится к «тому, что основной частью имущества является земля, за пей следуют до.ма, иногда имеется немного инвестированных денег или небольшое количество «индустриальных» рабов. Конечно, признает Джонс, были состояния, сбалансированные иначе, заключавшиеся главным образом в займах или рабах, по мы слышим о них немного и они, так сказать, «нс делали погоды».

Вероятно, в чем-то Джонс прав и постулируемый им pattern имел до­вольно широкое распространение. В упомянутой статье о структуре круп­ных состояний я «расправился» с его построениями, пожалуй, слишком категорично. По основные мысли этой статьи и теперь кажутся мне вер­ными. так что я их не замедлю воспроизвести и дополнить новыми сообра­жениями.

Суть дела, ло-вндимому, в том, что здесь происходит «накопление» ошибок, каждая из которых терпима н отдельности, но становится опас­ной в соседстве с другими, потому что они не «погашают» друг друга,

342

а все действуют в одном и том же направлении. Похоже па то, что на Джонса повлияла его идея об относительно равномерном распределе­нии собственности в Аттике (в спою очередь основанная на очень спорных предпосылках). Я сам когда-то пытался доказать отсутствие резких кон­трастов но владении землей, да и ныне придерживаюсь этой же точки зрения. Но Джонс охватывает проблему значительно ні пре — он имеет в виду имущественные отношения в целом. При этом им движут, можно сказать, лучшие побуждения: будучи сторонником афинской демократии, он в отличие от модернизаторов конца XIX в. видит Афины в идилли­ческом свете «социальной терпимости». По в конечном счете все это при­водит к превратному пониманию античной экономической жизни — к не­коей «архаизации». В действительности эта жизнь не была пи «капитали­зированной», ни патриархальной: опа была особенной. и в этом все дело.

По-видимому, мы вращаемся здесь в каком-то заколдованном круге: естественна склонность ученых оперировать «перечнями» имущества, сравнительно точными цифрами его состава и включать их D таблицы. Но — как уже в какой-то море отмечено Глускипой — точные цифры· появляются главным образом там, где речь идет о «видимом» имуществе. При таких условиях вывод о преобладании недвижимости, очевидно, предопределен, но чрезвычайно ненадежен. Чтобы обнаружить «закон», необходимо обратиться ко всей совокупности прямых фактов, косвенных доказательств и общих соображений. имеющих отношение к вопросу. Л. М. Глускина в своей статье отмечала определенную односторонность сделанной сю подборки. Эта односторонность, однако, заключается не только в «землевладельческой ориентации» персонажей, известных из ре­чей Исея. Как раз в этом-то отношении они, может быть, вполне типичны. Односторонность заключается также и в том, что, как бегло отмечено вы­ше. эти персонажи далеки от высшего слоя афинской имущественной эли­ты. Только Дикеогена (в имущественных делах которого остается, впрочем, Miroro неясностей) и. может быть. Эвктемона можно — не без колебаний — отнести к этому слою А ведь именно для них преобладание земельных владений в составе имущества не только не выражено отчетливо, но и во­обще находится под вопросом.

В своей статье «Структура крупных состояний в Афинах V—IV пв. до п. э.» я привел ряд примеров, недвусмысленно свидетельствующих о круп­ных состояниях, в составе которых деньги решительно преобладали над недвижимостью. Эту подборку можно теперь расширить. Ilo причинам, указанным выше, точных цифр здесь немного, денежное богатство «труд­ноуловимо», но при всем этом оно прослеживается достаточно явственно, как мы сейчас увидим.

Пожалуй, удобнее всего начать с состояния Демосфена Старшего, отца знаменитого оратора. Это состояние упомянуто Джонсом и Глуски- ной мимоходом, как своего рода аномалия (Джоне) пли феномен несколько особого социального порядка (Глускина).

Перечень имущества Демосфена-отца имеется, в частности, у Дэвиса (с. 127). Для наших целей удобно сгруппировать его отдельные статьи иначе, чем это делает Дэвис. Недвижимость представлена домом ценой в 3000 драхм. Рабы-ремесленники (числом более 50, но см. ниже) стоили 3 таланта 5000 драхм. Запасы материалов («сырья») для производства, домашняя обстановка и драгоценности — 4 таланта 1000 драхм. Все это составляет 8,5 талантов. Остальное — это деньги, в том числе наличные (1 тал. 2000 др.) и находившиеся в займах и вкладах (3 тал. 5G00 др.), всего 5 талантов 1600 драхм. Итоговая сумма — 13 талантов 4(>00 драхм.

Здесь есть интересные пункты, и я расставил бы акцепты не там, где это делается обычно. Суть дела не в том, что Демосфен-отсц — «промыш-

ленник» в отличие от κ4∏eπτoD Исея — «землевладельцев». Тот момент, что он не имел земли, представляется в принципе несущественным (Дэ­вис выдвигает интересное и заслуживающее внимания предположение, что у него были на это свои особенные мотивы — с. 128 сл.). Переход от «земле­владельцев» к «промышленникам» столь постепенен, что мы, может быть, вообще не в состояпии по-настоягцему отличить один слой от другого, когда речь идет о богатых гражданах. В своем большинстве эти люди, по- видимому, имели земельные владения, по жили в городских домах и вла­дели разнообразным городским имуществом, в том числе, как мы видели, мастерскими и рабами-ремесленниками. Важнейшим признаком, всех их объединяющим, является, на мой взгляд, именно это стремление к «рас­средоточению» своего состояния, и в этом отношении Демосфен Старший ничуть не отличается, например, от Эвьтемоиа или Аридзела. Подлин­ная социальная граница проходит между этими горожанами (чаще всего горожанами-землевладельцами) и мелкими городскими ремесленниками. Пожалуй, еще резче проявляются различия между городскими «предпри­нимателями» и крестьянством, не связанным с городом. Это линия раз­дела и в имущественном уровне, и в образе жизни, и в самой психологии.

343

И второе. Демосфен Старший был богаче любого из персонажей, пе­речисленных выше (за исключением, может быть, Диксогена). Вместе с тем в составе его имущества особенно велика роль денег. Следует иметь в виду, что 20 рабов-ремесленннков не принадлежали Демосфену, а были получены в качестве обеспечения за долг в 4000 драхм. Мы, по-видимому, вправе рассматривать эту сумму как деньги, данные в долг. В таком слу­чае деньги в той или иной форме составляли приблизительно 6 талантов из общей суммы в (округленно) 14 талантов. Если же перевести — что было бы только справедливо — кубки и золотые украшения в раздел' «денежного богатства», обе части состояния, поясалуй, сравняются. Нуж­но согласиться, что это очень высокая пропорция. Il мне кажется, что отец оратора вовсе не какая-то уникальная фигура. Имеется достаточно оснований предположить, что, попросту говоря, чем крупнее было состоя­ние, тем, как правило, большую его долю составляли денежные средства.

В некоторых случаях мы имеем на этот счет прямую информацию. Так, состояние Диодота, превышавшее (максимум на 1—2 таланта) 15 талан­тов, включало около 5,5 талантов наличных денег η около 9,5 талантов в займах (Davies, с. 152 сл.). Огромное состояние Викия, предположитель­но оценивавшееся не менее чем в 100 талантов, большей частью было в на­личных деньгах (Lys., XIX, 47). В имуществе «банкира» Пасиопа, как это теперь, пожалуй, можно считать установленным ^β, недвижимость зани­мала сравнительно скромное место в сравнении с наличными деньгами и девьгами, данными в долг.

Совершенно естественно, что главным образом в деньгах заключались крупные состояпия военных и политических деятелей, созданные «вне­экономическим» путем: Фемистокла, Клеона, самого Демосфена и многих других. Перечислять их всех не имеет смысла. Достаточно привести неко­торые случаи, когда нам известны более или менее точные цифры.

Так, Лисий сообщает, что имущество полководца Конона, согласно его завещанию, составляло около 40 талантов (XIX, 40). Речь идет, несом-, ненно, исключительно или почти исключительно о наличных деньгах. К тому же Лисий говорит о 40 талантах так, как будто они представляли собой все состояние Конона. Сведения эти уже у Бека ^[853]вызывали опре-

344 Греция Эплиниэм Причерноморье

деленные сомнения, в особенности потому, что в Аттике оставался^ сын Конола Тимофей и здесь у семьи, конечно, оставалось какое-то имуще­ство, моячет быть, значительные земельные владения. Бёк напоминает в этол связи, что позднейшая традиция приписывала одному из предков Копона скупку земли во времена Солона. Не имеет значения, что сама по себе эта широко известная «новелла» о так называемых «хреокопидах» (Plut.₁ Sol. XV, 7) в общем единодушно признается политической фаль­сификацией (см. Davies, с. 506). Вряд ли она вообще могла возникнуть, если бы к этому моменту Koboh(или его отец) не был крупным землевла­дельцем. Следует добавить, что Тимофеи уже в 370-х годах владел «полем на раввине» и другой недвижимостью, стоившей, может быть, значительно больше 7 талантов (IDexnJ, XLIX, 11). За 7 талантов она была заложена, а ценность закладываемого имущества обычно намного превышала сумму долга. Строго говоря, заложено могло быть и движимое имущество, но упоминание в этом контексте долговых камней, равно как и общие сообра­жения, заставляют предполагать главным образом недвижимость.

Вслед за Бёком Дэвис думает, что из завещания Konoua было исклю­чено имущество, принадлежавшее Конову или Тимофею в Аттике — и это, в самом деле, очень правдоподобно. .Но далее (со ссылкой на Барбьери) ои заключает, что 40 талантов представляют только realizable assets на Кии­ре, находившиеся в распоряжении Конова (с. 508). Судя по этому выра­жению, допускается возможность, что Коион перед смертью обратил ка­кое-то имущество (например, недвижимость?) л деньги п таким способом получил свои 40 талантов. Это, конечно, во невозможно, во маловероятно. Не говоря уже о том, что такого рода операции мяло вязались бы совсем обликом Коиона и его положенном па Востоке (включая тот немаловаж­ный факт, что на Кипре у пего оставалась вторая семья,— Lys., XIX, 36), следует обратить внимание еще па одно обстоятельство. Ближайшим со­ратником Конова был Никофсм, о котором Лисий сообщает, что тот при­обрел богатство после (и, очевидно, в результате) морской битвы ври Кни­де (§ 28). По-видимому, в этом отношении судьбы этих двух афнлян сход­ны, а оставленное Kobuiiomсостояние в 40 талантов представляло собой преимущественно военную добычу или οι¹непосредственный результат, т. е. имело CKopeeiiCero денежную форму. В пользу такого понимания дела косвепио свидетельствует тот факт, что около половины состояния Коиона исчислено в статерах, а не в привычных для Аттики драхмах (§ 39).

То же самое — с большей уверенностью — можно предположить и применительно к состоянию упомянутого Никофема и его сына Аристо­фана, составлявшему не меньше 15 талантов (сы. Davies, с. 201 сл.), да и, собственно говоря, к любому состоянию, созданному на службе за гра­ницей. Конечно, такой же «денежный» характер имели крупные состояния, возникшие при разработке серебряных рудников. Несколько таких раз­богатевших «горнопромышленников» перечислено в одной из речей Гипе- рпда (111 [EuxciiJ, 34—35). К пим следует прибавить Дгфмла, нарушив­шего порядок эксплуатации рудников. Конфискованное имущество Ди­фила равнялось 160 талантам ([PJut.∣, Мог. 843d).

Разумеется, какая-то часть этих денег вкладывалась к покупку недви­жимости, рабов, обстановки и пр. Какая именно часть — в этом, пожа­луй, и состоит суть проблемы. C точки зрения Джонса, перечисленные ли­ца представляют собой исключения, отклонения от нормы, нуждающиеся в специальном объяснении и легко его получав Hiue. Кенон и подобные ему полководцы — это античные кондотьеры, Паевой — «банкир», да к тому же бывший меток, Демосфен Старший, возможно, homo novυs и т. д. Состав их имущества поэтому ие может считаться типичным. II они хотя бы в следующем поколении стремились «вернуться к норме», т. е.

прежде всего обзавестись недвижимостью. В качестве примеров Джонс приводит сына Konoiia Тимофея, самого IJacnona и его сына Аполлодора, выступавшего «as a considerable landlord» (с. 88 сл.).

Вопрос заключается в гом, что тут — правило, а что — исключение. Примеры эти, надо сказать, не очень удачны. Относительно Пасиона до­статочно сказано в моей статье «Демосфен о „банке" Пасиона : интерпре­тация». Давным-давно, еще вполне разделяя традиционную точку зрения насчет «земельных владений» «банкира», я отметил однажды, что его сын Аполлодор вовсе не выглядит крупным землевладельцем ^,0. Известно, правда, что его имя — в числе вносивших проэйсфору — было зареги­стрировано в трех демах, потому что его собственность была «видимая» (διά -ZG φανερά» εΐναί μου τήν ούαίαν — [Dem.], L, 8). Это сообщение нередко толкуется таким образом, что он в трех демах владел землей (см. перевод Марри и Дэвис, с. 431). Однако «видимая собственность» вовсе не ограни­чивалась землей: не входя в детали, достаточно указать, что «видимыми» являлись также дома и мастерские, а Аполлодор унаследовал и то и дру­гое (Davies, с. 431, 433), О земельных владениях Аполлодора говорится в двух судебных речах ([Dem.], L. 13 и 28, LJJJ, passim). Это вполпе мог быть один и тот же (и единственный) принадлежавший сыну «банкира» участок ("о χωρίο» в L. 13, 28), к тому же умеренных размеров (он был за­ложен за 3000 драхм — IDemJ₁там же). Что до Тимофея, то остается не­ясным, насколько его, может быть, гораздо большие земельные владения были унаследованы от цредков (см. выше).

345

Пожалуй, много более убедительными примерами вложений в недви­жимость были бы действия упомянутого выше Аристофана, сына Hiiko- фема, скупившего больше 300 плетров земли (а прежде имевшего лишь «участочек» в Рамнупте — Lys., XIX, 28—29) и Филократа из Гагнунта, известпого политического деятеля середины IV в., собственность которого включала земельные участки, дома и эргастерии (перечисление содер­жится в надписи — «Hesperia», V, 1936, с. 394—_r413, сткк. 10—115; Фи- лократ разбогател за счет подарков македонского царя — см. Dem., JII, 29 и схолии, XIX, 114, 145—146). Некая объективная ирония заключена в том, что об обоих «крупных землевладельцах» нам стало известно благо­даря тому обстоятельству, что их имущество было конфисковано госу­дарством. Уже этот факт содержит в себе ясный намек на то, почему для богатых людей было бы проявлением элементарного благоразумия значи­тельную часть своего имущества оставлять в «невидимой» форме.

Только в отнопіении Аристофана мы располагаем хотя бы приблизи­тельными цифрами. На покупку земли и дома он затратил из 15 талантов (которыми располагал благодаря обогащению Никофема) 5 с лишним та­лантов, т. е. немного больше ¹∕₃. Почти все остальное — если верить Ли­сию, а в интересах его клиента было именно эти цифры сколь возможно пре­увеличить — оказалось истрачено, главным образом па предпринятые им морские «военпо-политпческпе» экспедиции (в которых он рассчиты­вал, конечно, с лихвой компенсировать затраты — см. Lys., XIX, 23). В итоге наличных денег у него, может быть, вообще не осталось, он был вы­нужден прибегнуть к займам и т. д. (§ 22—27; все это до некоторой сте­пени сомнительно, по приходится довольствоваться теми сведениями, ка­кие имеются налицо). В том же ключе следует, по-видпмому, рассматри­вать и сообщения о материальных затруднениях Тимофея и Аполлодора. Джонс считает эти затруднения результатом «превращения» денег в нед­вижимость. Все это означает, с его точки зрения, «приведение к норме» крупных состояний, случайно отклонившихся от нее, а самая норма за-

ⁱ⁰Андреев В. И. Вопрос о концентрации земли и обезземелении крестьянства в Ат­тике IV в до п. э.— Уч. заа. ЛГ11И им. А. II. Герцена. Т. 164, ч. III. Л., 1958, с. 75.

346

ключается в преобладающей роли недвижимого имущества. Пример Ари­стофана ясно показывает, что возможно и иное понимание тех же самых фактов. Аристофан ведь в самом деле «превратил» (заметил! — меньшую) часть своего богатства в другую форму, по природе своей более стабиль­ную (что как раз его собственности стабильности не хватило, это, в конце концов, частный случай). Остальное — то, что оставалось в денежной форме,— разумеется, могло быть истрачено, снова приобретено и приум­ножено гораздо легче, но это уже дело конкретных обстоятельств, удачи, характера н образа жизни, которые по у всех были одинаковы. Все эти понятные пертурбации ничуть не означали преобладания недвижимости в имуществе афинской элиты в целом. Они, на мой взгляд, не означали даже и тенденции к установлению такого преобладания.

Этих примеров, пожалуй, уже достаточно, чтобы противопоставить представлению Джонса о «нормальной» структуре афинского богатства совершенно иной «pattern». C самых разных сторон я подхожу к выводу, что денежная форма богатства, появляющаяся уже на уровне «средних» состояний, становилась господствующем в состояниях богатых и бога­тейших слоев. В поддержку этой идеи можно привести еще кое-какие со­ображения. Тезис о преобладании недвижимости в структуре афипского богатства опровергается прежде всего простым сопоставлением двух ря­дов цифр, сохранившихся в античных источниках. C одной стороны, мы знаем о состояниях в 15—30 и даже 100—200 талантов. C другой стороны, среди MHOMieCTBa цифр, прямо или косвенно (долговые камни) определяю­щих цену земельных участков на территории Аттики, нет ни одном хотя бы в какой-то степени соответствующей этим величинам. Я занимался этим вопросом и не хотел бы здесь повторяться. Таблицы всех к тому времени известных цен земельных участков (опубликованные в последние десятилетия материалы только подкрепляют прежние выводы) приведены в одном из моих статей ^,,. В другой статье я высказал предположение, что участки ценой в 2—2,5 таланта (площадью приблизительно в 20—30 га) составляли нечто вроде «нормы» крупного землевладения. Может быть, это какой-то реликт, сохранившийся от солоповской эпохи и соответствую­щий владениям высшего имущественного «класса» афинских граждан — пентакосиомедимпов ^,а. Конечно, такая «норма» в отдельных случаях могла быть превзойдена в результате наследования или покупки земли. Но здесь вступает в силу простое соображение. Является общепризнанным, что в Аттике не складывались сплошные земельные владения столь круп­ного размера, чтобы их можно было назвать «латифундиями». Даже те, кто признает значительную концентрацию земли в течение IV в., все же считают, что эта концентрация совершалась в форме скупки территори­ально разобщенных участков (я слегка сомневаюсь, можно ли именовать «концентрацией» процесс такого рода, но это уже другой вопрос). Обще­признано также, что эта «концентрация» земли не сопровождалась ника­кими существенными улучшениями в способе ее эксплуатации. Сколько же участков мог позволить себе приобрести один землевладелец при таких условиях? Разве не ясно, что его аппетитам самой природой всего этого процесса был положен некий — довольно близкий — неизбежный предел? Ведь очевидно, что на определенном, легко достижимом уровне даль­нейшая покупка разрозненных участков становилась просто невыгодной, не имела экономического смысла!

Похоже па то, что совокупность наших источников вполне подтвер­ждает эти общие соображения. C исчезновением Пасиииа из числа атти-

^,iАндреев. Размеры земельных участков..., с, 121 —146.

¹²Андреев Б. Н. Архаические пормы в частном афинском землевладении.— Л ГИИ им. А. И. Герцена, «XXIV Герцеиовские чтения», Jl., 1971, с. 157—159.

чесних «земельных магнатов» ^[854]единственной фигурой, в какой-то мере претендующей па эту роль, остается Феияпп, «преуспевающий землевла­делец» из XLII речи в собрании речей Демисфепа (при этом нередко вы­падает из иоля зрения, что этот счастливчик был одпо время, по-видимому, в довольно крупных долгах, как это в сущности признает и его оппо­нент — § 28—29). Фениппу принадлежал большой «окраинный участок» (εσχατιά), с которого владелец якобы получал за год свыше 1000 медим- нов хлеба п больше 800 метретов вина (§ 20). Для получения такого урожая требовалось бы, пожалуй, не меньше80—100 га земли. К тому же участок включал лесные угодья и, может быть, пастбищные земли. Сообщается также, что !^участок имел «в окружности» (буквально «кругом», κύκλω) 40 стадиев (§ 5). Если иод этим понимать протяженность границ и если участок имел очертании, близкие к квадрату, то его площадь должна бы­ла составлять приблизительно 300 га.

347 Греция. Эллинизм Причернэморье

Эти сведения пе однажды подвергались критике. Дело в том, что оппо­ненту Фениипа было выгодно изобразить как можно ярче богатство пос­леднего. Следует ожидать поэтому большого преувеличения как в отно­шении площади имения, так и особенно относительно урожая. И о том и о другом сказано таким образом, что проверить эти утверждения очень затруднительно. Де Сент-Круа выдвинул правдоподобное предположе­ние, что цифра в 40 стадиев представляет собой сознательно дезориенти­рующую формулировку ^{[855][856][857]}. По-видимому, действительные размеры уча­стка могли сводиться к 50—80 га; тогда цепность его составляла бы что- нибудь около 5—6 талантов ^lδ. Дэвис, исходя из совсем ипых соображении, принимает 4,5 талапта или несколько больше (там же). Такого порядка (и даже несколько большие) цифры вполне соответствовали бы пашим пред­ставленням о масштабах аттического крупного землевладения. В речи нет никаких прямых сведений о другом принадлежавшем Фениппу иму­ществе, по что в его составе могли находиться деньги, может быть очень значительные, на это намекает обвинение в том, что Фенипп — мастер «скрывать» (имущество) и «ускользать» (от общественных повинностей — § 23).

Попутно, пожалуй, следует сделать още одно замечание. Пока в со­ветской науке господствовали представления о массовом разорении кре­стьянства и интенсивной концентрации земли в IV в. до п. э., имение Фе- ниппа могло рассматриваться как типичное проявление этого процесса ^lβ. Совершенно ясно, однако, что скупка участков разорившихся крестьян, даже если бы таковая действительно имела место, в условиях Аттики толь­ко чудом могла бы привести к созданию большого сплошного имения. На самом-то деле мы ничего не знаем о том, как сложилось владение Фе- ниппа. Но если оно составляло пе 300—360 га (как обычно считалось), а 50—80 га, дело достаточно объясняется тем, что Фенипп унаследовал два крупных состояния (§ 22—23).

Напболее важные для нас выводы из всего сказанного состоят в том, что: 1) в Аттике V—IV вв. известны очень большие состояния; 2) ни об одном из них мы не знаем и по можем с достаточным основанием предпо­ложить, что оно состояло главным образом из недвижимого имущества; 3) напротив, все, что известно о земельных владениях, указывает на их весьма скромные размеры. Все это, как кажется, неопровержимо свиде­

тельствует о преобладании денежной формы богатства над недвижимостью на самой вершине социальной пирамиды,

348 Греция Э і.іиниїм Причерноморі с

О том, что сама эпоха, можно сказать, хорошо сознавала остроту во­проса о богатстве, заключенном в деньгах, говорят бесчисленные упоми­нания в источниках IV в. о «невидимом» имуществе, о превращении «ви­димого» имущества в «невидимое» и т. п.^[858] Образ богача, не имеющего зем­ли, но только «невидимое богатство», «серебро и дарпки», появляется как своего рода социальный тип в комедии (Aristoph., Eccl. 601—602).

По-видимому, другая структура богатства была просто невозможна в афинском обществе IV в. по причинам как экономического, так и поли­тического порядка. В самом деле, в какую иную форму могло превратить­ся денежное богатство, в какие отрасли экономики могли быть вложены эти колоссальные средства,— наверное, в общей сложности сотни и ты­сячи талантов,— если весь производственный базис оставался крайне ог- рапиченпым и консервативным, если экономической целью общества не было и не могло стать безграничное развитие производства? В принципе деньги можно было бы истратить на покупку недвижимости (хотя это по существу также пе означало бы их «внедрения» в экономику), и такой про­цесс, по-видимому, действительно происходил в ином социально-полити­ческом «климате», например в Спарте IV—III вв. Но в Афинах вступали в действие тормоза, выработанные двумя веками демократического разви­тия. Дажо если уже не действовал приписываемый Солону закон о земель­ном максимуме (Arist., Polit. 12(>6b₁._l^₁₉), самое существование которого часто подвергается сомнению (в действительности здесь нет убедительных «за» и «против»), то все равно приобретение земли и другого недвижимого имущества в слишком больших размерах вызвало бы незамедлительную реакцию «общественного мнения» и государственной власти. «Видимое бо­гатство» в Афинах классической эпохи было чрезвычайно уязвимой ми­шенью, и это хорошо засвидетельствовано современниками.

В результате — мне придется еще пе однажды возвращаться к этой мысли — в обществе оказывался избыток денег, не связанных с произ­водством. Я подозреваю, что количество этих денег в ценностном выра­жении могло в отдельные периоды в несколько раз превосходить «види­мое» имущество. Здесь возможны, к сожалению, только очень грубые и, может быть, в чем-то спорные «прикидки», по и они могут оказаться небес­полезными.

Так, площадь обрабатываемых земель в Аттике составляла что-нибудь около 60—70 тыс. га (¼ всей территории). Если принять цену в 500 драхм за гектар ^[859], общая стоимость этой земли равнялась приблизительно 30— 35 млн. драхм, т. е. 5000 талантов (или несколько больше). IIe буду про­должать подсчеты — псе это очень ненадежно в смысле точности, хотя и дает общее представление о величинах, которые нас в данном случае интересуют. Для сравнения можно привести еще две цифры. Как изве­стно, к началу Пелопоннесской войны в государственной казне Афин на­считывалось 6000 талантов в монете и 500 талантов в изделиях из драго­ценных металлов (Thuc., II, 134). Так сколько же денег находилось в ру­ках частных лиц, если это в общем-то маленькое и слабое (при всем своем «империализме») в финансовом отношении государство располагало се­ребром и золотом, в таком количестве, что было бы в состоянии, если’бы захотело, скупить всю недвижимую собственность страны?! И далее: Эпикрата с его компаньонами обвиняли в том, что они получили от неза-

копной эксплуатации рудника 300 талаптов (Hyper., Ill IEuxen.], 35) ^lβ. Tаким образом, в этой в сущности очень частной операции речь шла о сумме, составлявшей ¹∕∏ цены всей обрабатываемой земли (и ¹∕₂o всого облагае­мого налогом имущества афипских граждан). Мне кажется, сопоставления этих цифр достаточно, чтобы стала ясной «несоизмеримость» двух инте­ресующих пас типов имущества, хотя мы, разумеется, никогда не узнаем, во сколько именно раз денежное богатство, рассеянное по рукам от­дельных лиц, зарытое в землю, отданное в долг или на храпение за гра­ницу, превышало цену недвижимости, находившейся в Аттике.

349

Пожалуй, эта «модель» афинского богатства могла бы объяснить отме­ченный выше контраст между очень умеренной ценой земельных участков и домов и мелькающими в источниках оценками состояний в целом. Классическое место содержится в XIX речи Лисия. Оратор говорит, что многие граждане считались при жизни очень богатыми, а своим потомкам оставили куда мепыпее состояние, чем то, которое нм при жизни при­писывалось (§ 45—48). В качестве примера Лисий приводит Исхомаха, Стефана, сына Талла, Иикия и Никерата, наконец, Каллия и соответствую­щие цифры для каждого из них. Все эти случаи заслуживали бы специаль­ного рассмотрения, ио здесь для пас важна их совокупность. «Между строк» у Лпсия проскальзывает полупризнание, что дело не столько в пре­увеличениях молвы, сколько в реалъпом уменьшении перечисленных со­стояний. Самая возможность таких обнаруживающихся post factum ко­лебаний в величине имущества скрыта, очевидно, в преобладании денежной формы богатства — той формы, которая поддавалась контролю извне лишь в соответствии с желанием владельца. Как это выглядело на более скром­ном уровне, можно видеть из сообщений о состоянии Комопа. Komohоста­вил два дома, две группы рабов-ремеслепников и немного депег в «банке». Лишь случайно выяснилось, что дома у пего находились еще очень зна­чительные суммы — талант и 20 мин (]Dem.], XLVIIl, 12, 15).

Понятными становятся и некоторые факты, связанные с системой афин­ского налогообложения. Симон из Ш речи Лисия, оцепивший срое иму­щество в 250 драхм (§ 24), был в состоянии устраивать пирушки (§ 11) и, может быть, истратить 300 драхм на свои прихоти (§ 22). В условиях значительного преобладания денежной формы богатства оценки имуще­ства могли варьироваться в чрезвычайно широких пределах: они зави­сели от готовности сделать «видимой» для государства большую или мень­шую часть своих денежных (и пе только денежных) сродств. Степень этой готовности определялась, конечно, бесконечно разнообразными конкрет­ными обстоятельствами. И можно пе сомневаться, что систома государствен­ного нажима па богатые (в какой-то мере, по-видимому, и на состоятель­ные) слои населения порождала в ответ систему уклонения от нее, доста­точно изощренную и отнюдь пе сводящуюся только к превращению части имущества в деньги.

Здесь не место, да я и не в состоянии предлагать какое-то повое толко­вание пресловутой «тимемы» в дополнение к тем, которые уже существуют в историографии. Некоторые факты, однако, представляются бесспорны­ми. Ясно, например, что система обложения покоилась в значительной мере (если пе в основном) на «объявленной» оценке имущества. Очевидно также, что у Афинского государства просто не было средств осуществить

350

эффективный контроль за точностью этой оценки (см. характерное место в (AristotJ_l Oecon. II, II, 5 [1347a)). Но если это так и если верпа предла­гаемая мной «модель» афинского богатства, становится понятно, на какой зыбкой основе строятся все попытки определить имущественную струк­туру афинского гражданства, принимая в качестве исходного пункта те с виду точные цифры, которые так или иначе связаны с «тимемой»! Может быть, «солоповские классы» пли их вариации, вокруг которых вращаются такого рода расчеты,— это только «официальная» сторона дела, лишь в ма­лой степени отражающая подлинные имущественные отношения внутри афинского гражданства?

Приходится вернуться на несколько лет назад. В феврале 1976 г. в письме ко мне Майклом Кроуфордом был вновь подпят вопрос о надпи­сях типа rationes Centesimarum. В результате исследований, осуществлен­ных частью мной, частью Дэвидом Льюисом, было установлено, что эти надписи отмечают массовую продажу «общественной» земли в частные руки, а также что в них скорее всего зафиксирован единовременный госу­дарственный акт (или серия таких актов), относящийся к 320-м годам до н. э.^[860] Так вот, Кроуфорд спрашивал, не думаю ли я, что, может быть, требование Антипатра предоставить политические права в Афинах граж­данам, имевшим свыше 2000 драхм, касалось не определенного имущест­венного ценза, а только владения землей (т. е. фактически возрождало предложение Формисия конца V в. до п. а.), а в связи с этим не была ли продажа земли, зафиксированная в rationes Centesimarum₁средством со­хранить права гражданства для возможно большего числа афинян? Я на­писал в ответ, что это предположение интересно, ио вряд ли оправдано, потому что большинство участков было продано за очень мелкие суммы, а некоторые, напротив, стоили слишком дорого (иногда в песколько раз больше чем 2000 драхм). Однако в связи с нынешними изысканиями идея Кроуфорда кажется мне все более остроумной и заслуживающей внимания. Нужно только слегка уточнить формулировку: допустим, что политиче­ские права оставались за гражданами, имевшими землю (илп вообще не­движимость) па сумму, не меньшую чем 2000 драхм.

Конечно, мое второе возражение остается в силе. Зато первое может быть превращено в убедительный позитивный аргумент, если воспользо­ваться результатами моих прежних работ по аграрной истории. В самом деле, в свое время я доказывал, что значительная (может быть, преобла­дающая) часть земельных участков Аттики имела ценность что-то около 2—2,5 тыс. драхм: это была, по моему предположению, своеобразная «норма», восходящая к средпему наделу зевгита ^2,. C такой точки зрения становится очень вероятным, что у нескольких сотен граждан ценность их земельных владений немпого не достигала этого уровня — скорее все­го потому, что в целях уклонения от повинностей они сами слегка зани­жали ее. Теперь им достаточно было «прикупить» участок ценой 25 — 100 драхм, чтобы оценить свою недвижимость в 2000 драхм или чуть выше, а тем самым сохранить политические права в рамках «конституции Ан­типатра».

Таким образом, предположение Майкла Кроуфорда великолепно объ­яснило бы еще одну особенность цифр, содержащихся в rationes cente- Simarum. В самом деле, какой другой мотив мог стимулировать массовую покупку мельчайших парцелл, по большей части, наверное, не гранича­щих с собственной землей покупателя? Что касается немногих более круп­ных цеп, встречающихся в падпцеях, то можно предположить для них

удовлетворительное истолкование: кто-то иэ граждан хотел обеспечить политические права для своих сыновей или достигнуть, скажем, ценза более высокого класса (было бы в духе новой конституции, если бы такой высший ценз в свою очередь доставлял бы определенные политические пре­имущества).

351

У меня нет полной уверенности в том, что эта гипотеза непременно оправдается — отчасти как раз потому, что она уж слишком хорошо объ­ясняет суть дела и идеально совпадает с моими представлениями как об аграрном строе Аттики, так и о существенных чертах афинского богат­ства. Но и независимо от ее дальнейшей судьбы ценз 322 г. до н. э. легче всего представить себе как установленный на основе «тимемы», а «тиме- му» — как отражающую главным образом недвижимое имущество. Ведь очевидно, что нужны были какие-то жесткие критерии и недостаточно бы­ло предъявить соответствующей «комиссии», например, полталанта сереб­ра или пару золотых чаш, чтобы остаться полноправным афинским граж­данином: это было, разумеется, ясно и Антипатру, и афинским должност­ным лицам. Единственной возможностью было опереться на материалы «тимемы», т. е. на официальные записи, сделанные па основе личных дек­лараций. Отсюда видно, как, может быть, в действительности наивны по­стоянно возобновляемые попытки определить имущественную структуру и социальное развитие афинского общества в V—IV вв., пользуясь в ка­честве важнейшей опоры цифрами, относящимися к «перевороту Анти- патра».

Преобладание денежного богатства имело и другие, может быть более важные, последствия для афипской социально-экономическом жизни. Когда-то, впервые знакомясь с речами демосфеновского корпуса, я ис­пытал сильное недоумение по поводу событий, изложенных в XLVII речи. Истец, сообщается в пей, задолжал по суду некоему Теофему 1313 драхм 2 обола. Он «приготовил» или «достал» (везде здесь употреблен несколько абстрактный глагол πορίζω) эту сумму, но был вынужден истратить ее на выполнение триерархин. Немногими днями позже он снова «приготовил» деньги и положил их в «банк», чтобы расплатиться с Теофемом (§ 49, 51, 57, 64). Теофем тем временем совершил «набег» на имение, принадлежавшее истцу. Тот был извещен о случившемся, когда находился в Пирее (§ 62). Таковы обстоятельства дела, которые вас здесь касаются. Так вот, в са­мом Деле, откуда противник Теофема «доставал» деньги? И чем он, между прочим, занимался в Пирее? Основное его имущество — земельный уча­сток вблизи от города, по-видимому довольно большой и благоустроенный (§ 53, 76), оп жил там с детства, занимаясь земледелием (там же). Он мно­го денег издержал ва государство (все они, впрочем, не забывали упомя- путь о такого рода тратах), был стеспен в средствах, часть недвижимости продал, часть заложил (§ 54). Впечатление создается такое, что перед нами типичный землевладелец, не имеющий других значительных источников дохода. И вот в короткое время этот человек (так сказать, «не моргнув гла­зом»: он ничуть не акцентирует на этом внимание) сумел откуда-то полу­чить и израсходовать больше 2000 драхм, т. е. цепу среднего крестьян­ского участка в условиях Аттики...

Лайонел Кассон ссылается на этот эпизод как на пример «непродуктив­ного» займа ³². Но о займе здесь ничего пе говорится. Мы не знаем, откуда истец достал деньги. Однако, если бы ему пришлось залезть в новые дол­ги, в его интересах было бы подчеркнуть этот выигрышный для него мо­мент. Как калюется, самое естественное объяспенпе состоит в том, что истец имел крупные суммы в долгах или вкладах и их-то он и «приготовил»,

²² Casson L. The Athenian Upper Class and New Comedy.— ТАРА, 106, 1976, p. 51, not. 52.

по афишировать свое «невидимое имущество» было не в его интересах, по­этому он и говорит об этом так глухо и неопределенно.

352

Мы сталкиваемся здесь с явлением, которое я назвал уже однажды «гипертрофией кредита» ^[861][862]. Из приведенных выше примеров явствует, что существенную — и почти необходимую — часть имущества состоя­тельных и богатых граждан составляли деньги, данные в долг. Займы давались не только в пределах Аттики, по и за границей (см., например: Lys., XXXII, 6; Antiphon., fr. 67 (Blass); Dem., V, 8; Men., Kithar. 98—99 (Korte): по крайней мере подразумевается такая возможность). О чрез­вычайной распространенности займов говорят как литературные источни­ки ^ai, так и надписи на horoi — долговых камнях. Их количество беспре­рывно возрастает: в 1867 г. было известно около 10 horoi, в конце XIX в.— 68, в 1931 г.— 129, в 1951 г.— 222, ныне, пожалуй, около 250, из которых, правда, значительная часть фиксирует не собственно долги, а обеспечение приданого и гараптию имущества сирот. Поскольку долговые камни рас­пространены по всей территории Аттики, можно рассчитывать на увеличе­ние находок их в будущем. Так сколько же их было всего? Пожалуй, не покажется слишком смелым предположение, что речь когда-нибудь пой­дет не о сотнях их, а о тысячах.

Известны случаи, когда деньги, отданные в долг, представляли собой львиную долю имущества. Так, о наследстве Ксснопейта и Навспкрата сообщается, что они оставили «все имущество»(в действительности боль­шую часть) в виде денег, данных взаймы (Dem., XXXVHI, 7). Второй пример нуждается в доказательстве. Андокид говорит о своем дяде с ма­теринской стороны Эпилике, сыне Тисапдра, что тот окончил жизнь в Си­цилии, а его домашние дела (на родипс) были в скверном состоянии (τά 6= πράγματα τά οίκοι πονήρως είχε). Он оставил «видимого имущества» меньше чем на два таланта (την ∣t⅛v γάρ φανεράν ουρίαν ούδε δυοΐν ταλάντοιν κα√eλtπε). Следует фраза: τά δέ οφειλώμενα. πλέον ήν ή πέντε τάλαντα. Это место пони­мается приблизительно так: «в то время как его долги превосходили 5 та­лантов» (см. переводы Мейдмента п Фролова). По-видимому, такая интер­претация не вызывает сомнений, ее принимает также и Дэвис (с. 298). При этом он обращает внимание па два обстоятельства, производящих странное впечатление. Во-первых, Авдокпд не сообщает ничего об αφανής ούσία, «невидимом имуществе» Эпилика. Во-вторых, Каллий и Гиппо- пик, принадлежавшие к династии афинских «миллиардеров», готовы были оспаривать у Андокида право жениться па «эпиклере», дочери-наследнице Эпилика (в самом деле, неужели для того только, чтобы уплатить долги банкрота-отца?). Все это, заключает Дэвис, внушает мысль, что в действи­тельности оставленное Эпиликом наследство было много большим, чем готов был это признать Авдокпд.

Сомнения Дэвиса совершенно естественны, и ему. кажется, недостало последнего небольшого усилия, чтобы подобрать очевидное решение, ле­жащее у его пог. Здесь, наверное, сказалась та инерция мышления, кото­рая нередко побуждает ученых почти механически воспроизводить однаж­ды принятую внешне удовлетворительную интерпретацию. Кто-то первый, наверное, сопоставил приводимые Андокндом цифры с предыдущим его утверждением о «запутанном состоянии» (Мейдмснт переводит «in confu­sion») дел Эпилика. Дальше сработал образ, привычный для современного общества,— образ человека, долги которого значительно превосходят его состояние. В действительности это понимание не бесспорное, не един­ственное и ле лучшее, как я сейчас попытаюсь это доказать.

Отвлечемся ненадолго от «запутанных дел» Эпилика. Остаются одна или две фразы, построенные соответственно такой конструкции: τα μέν... ...φανερά» ούσίαν — «с одной стороны (во-первых, что касается)... видимое имущество» оставил такое-то, τά δέ — «с другой стороны (во-вторых, что касается) όφειλόμενα» было в таком-то количестве. Пожалуй, в любом слу­чае — если бы фраза предстала перед нами вне контекста — мы решили бы, что в ней содержится приблизительное перечисление имущества, с указанием двух его составных частей — «видимой» и «невидимой» формы. По содержанию (отчасти и по форме) очень близкую аналогию представ­ляет собой сообщение об имуществе только что упомянутых Навсикрата и Ксенопейта. Там было сказано, что эти два брата имели (для наглядно­сти меняю порядок перечисления) φαvεpαv (ούϋίαν) — «видимое имущест­во» μικρά» («маленькое»), а вообще оставили все имущество — άπαοαν (ούσίαν) — χpea, т. е. «в виде долгов». В этом случае вполне очевидно,— и ник­то никогда не понимал это место иначе,— что речь идет о двух главных статьях имущества Навсикрата и Ксенопейта. Что касается долгов, то это, конечно, не их долги другим лицам, а, напротив, те деньги, которые им были должны другие. Дело здесь в неизбежной двусмысленности понятия «долгов» как «денег, данных в долг» и «денег, взятых в долг», так что выбор значения зависит от контекста. По-видимому, аналогичным образом об­стоит дело и в пашем случае. Όφειλόμενα, собственно, ре означает даже «долги»: это — «должное», «то, что надо вернуть», независимо от того, в чью сторону направлено действие, кто кому должен их выплатить. Что деньги υφειλόμενα могут рассматриваться как «актив», как «помещенные в долги» — это безусловно доказывается по крайней мере одним местом у Лисия. Диодот, сказано там, перед смертью «показал» (по торговым кни­гам?) в числе остальных своих денег δ