КОРИНФСКИЙ КОНГРЕСС 338/7 г. до и. э. И ОБЪЕДИНЕНИЕ ЭЛЛАДЫ

Э. Д. Фролов

ПОЛИТИЧЕСКОЙ истории Эллады Коринфскому конгрессу 338/7 г. до н. э., бесспорно, принадлежит видное место. Созванный македонским царем Филиппом II вскоре после решающей победы

его над греками при Херонее, этот конгресс как бы подвел черту под це­лым периодом греческой истории, основанным на принципах полисной свободы и автономии.

Историческое значение Коринфского конгресса в той или иной степени сознавалось уже древними — непосредственными участниками и совре­менниками и последующими писателями-историками. Их вниманию мы обязаны сравнительным обилием материалов, которыми мы теперь рас­полагаем для реконструкции этого исторического явления. Среди этих материалов два документа служат для пас первоисточниками. Это, во- первых, надпись IG, IUIIP₁№ 236 (Syll?, № 260; Tod, II, № 177), пайден- ная на афинском акрополе. Опа содержит текст договора о мире и союзе между греческими городами и царем Филиппом, очевидно, составленный для Афин вариант общего договора, выработанного на Коринфском конг­рессе. Надпись дошла в сильно поврежденном виде; сохранившиеся ча­сти ее содержат: фрагмент а— заключительную часть клятвы на верность договору, фрагмент Ъ —перечень общин, вступивших в союз, с указанием количества голосов, которым эти общипы располагали в общесоюзном Со­вете.

Другом важный документ — сохранившаяся в Демосфеновском кор­пусе речь «О договоре с Александром» (XVII), которая, по-видимому, не принадлежит Демосфену; подлинность ее на основании особенностей язы­ка и стиля была поставлена под сомнение еще в древности.

очевидно тот самый, который он заключил с греками в 336 г. и который в существенных своих частях повторял договор Филиппа ¹. Упреки, адре­суемые оратором Александру, а в еще большей степени прямые ссылки на текст договора позволяют составить достаточно полное представление о той части его, какая касалась установления гражданского мира в Элладе. В этом отношении речь «О договоре с Александром» оказывается важным дополнением к найденной в Афинах надписи, а вместе они дают достаточ­но материала для суждения о договорах 338/7 и 336 г. в целом ^[457][458].

195 Грепия. Эллинизм. Причерноморье

Афипская надпись и речь Псевдо-Демосфена содержат ценные сведе­ния и решениях, выработанных Коринфским конгрессом. Однако они ни­чего (или почти ничего) не дают для суждения об истории конгресса, его подготовке и работе. Здесь приходится обращаться за помощью к поздней­шим источникам, к трудам писателей, отделенных значительным проме­жутком времени от интересующего пас периода и потому (а также в силу своеобразного понимания ими задач истории) недостаточно точных в ос­вещении событий прошлого. Все же нельзя отрицать того, что рассказы этих писателей, опиравшихся на все еще непрерывную историческую традицию, могут содержать ценную информацию. И действительно, у Диодора, Помпея Трога {в переложении Юстина), Плутарха и Арриана мы находим подробности, позволяющие судить о Коринфском конгрессе как об историческом событии и одновременно помогающие лучше понять и его решения.

Хотя все эти свидетельства носят отрывочный характер ^[459], тем не менее в совокупности они представляют достаточно содержательный материал,, который давно уже привлекал внимание исследователей.

47 вновь не раз подвергался изучению, например в статьях американского исследователя К. Роубака и советского — В. Г. Боруховича [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡][§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§].

Нельзя, таким образом, пожаловаться на недостаток внимания к теме Коринфского конгресса со стороны ученых нового времени, одпако воз­можности исследования здесь далеко еще пе исчерпаны — и по существу, ради уточнения отдельных деталей, и в более общем плане, с позиций нее время меняющихся общеисторических и методологических установок. По крайней мере вся предшествующая история изучения Коринфского конг­ресса являет собой пример непрерывного изменения и общем оценки это­го исторического события, и конкретного угла зрения, под которым оно рассматр ивал ось.

Для И. Дройзена и Ю. Белоха. этих классических представителей пангерманизма в науке древней истории, Коринфский конгресс был тор­жеством национальной идеи, а его устроитель Филипп II оказывался од- пой из центральных фигур греческой истории, одним из самых результа­тивных ее деятелей, сумевшим преодолеть злополучный партикуляризм греков и объединить нх ради спасения их же собственной национальности и для выполнения нивой исторической миссии— распространения элли­низма на Босток ^к.

Однако уже во времена Белоха ряд исследователей, например 10. Кэрст, а затем в особенности Вмлькен, справедливо подчеркивали, что исходным пунктом для политического творчества Филиппа явилась не панэллинская идея, а забота о могуществе собственно македонской державы.

Все это не мешает, однако, западной науке еще и сейчас видеть в Фи­липпе Il великого исторического деятеля, который хотя и использовал панэллинскую идею в качестве инструмента собственно македонской по­литики, τftλf но менее своим политическим творчеством заложил основу для выполнения уже Александром всемирно-исторической задачи — за­воевания греками Востока ¹¹.

Что касается советской науки, то она никогда не отрицала большого исторического значения Коринфского конгресса. При этом внимаппе со­ветских исследователей привлекала главным образом социальная сторона, т. е. вопрос о том, какие социальные силы стояли за объединение Греции под власті.ю македонского царя и какое значение имело это политическое-

объединение для последующего социально-экономического развития древ­него мира. Скрупулезно обосновывая классовый характер достигнутого при Филиппе политического объединения, подчеркивая, что оно было осуще­ствлено прежде всего D интересах крупных собственников, рабовладель­цев, советскпе ученые рассматривали его как важный момент в преодоле­нии наметившегося в IV в. социального кризиса ¹². Вместе с тем не оста­лась незамеченной и относительность, эфемерность достигнутого ^ιs, однако это обстоятельство было именно отмечено, но еще не обосновано надлежа­щим образом.

197

Сказанным определяется ответ на вопрос, в чем для нас состоит инте­рес и в чем мы видим задачу нового обращения к теме Коринфского конг­ресса. Мы хотели бы вернуться к истории Коринфского конгресса и, учи­тывая недостаточную разработаппость этой темы в отечественной историо­графии и колебания оценок в историографии западной, заново рассмот­реть важнейшие моменты и дать оценку всему событию с политической точки зрения.

Битва при Херонее 1 сентября 338 г. решила долголетний спор из-за гегемонии в Элладе. Победа македонского царя над союзным греческим войском, ядро которого составляли афиняне и фиванцы, была столь пол­ной, а потери союзников — столь значительными, что ни о каком продол­жения борьбы со стороны греков не могло быть и речи. Теперь Филипп был хозяином в Элладе, п он, разумеется, поспешил закрепить результаты военной победы соответствующим политическим урегулированием. При этом, опираясь па свой авторитет победителя и на свою реальпую силу, он действовал решительно, по гибко, соразмеряя степепь давления не только со своими ближайшими военно-политическими интересами, но и с политиче- ким весом отдельных греческих полисов, а более всего стремясь к тому, чтобы установившаяся de facto македонская гегемония была надлежащим образом оформлена и закреплена общим политическим соглашением.

На первых порах, однако, Филипп занялся сведением счетов и урегу­лированием отношений с отдельными греческими государствами — участ­никами антимакедопской коалиции. C Фивами, которые были сильнейшим форпостом свободных эллинов в Средней Греции и сами претендовали па гегемонию в этом районе, Филипи расправился самым суровым и безжа­лостным образом. В город был введен македонский гарпизон. Были воз­вращены изгнанные ранее приверженцы Македонии, из которых теперь были образованы новый правящий совет и суд.

·■’ I* а η о в и ч, ук. соч., стр. 231 сл.

^,∙^,Такого анализа мы не находим и и специальной статье В. Г. Боруховича, где исторический материал привлекается и і’сьользувтся лишь η объеме, пообходимом для обоснования илей союза крупных собствепникои-рабовладельцев Греции с македон­ской чопархпей.

198

второе — возрождением Фокидского союза. Фокидские города стали вос­станавливаться еще до Херопейского сражения, по-видимому, одновре­менно по инициативе эллинских союзников п Филиппа. Теперь это дело было продолжено и даже облегчено тем, что Филипп сократил ежегодный репарационный взнос фокидян в каэцу Дельфийского храма с 60 талантов до IO¹⁵.

Не менее круто обошелся Филипп и с другими общинами Средней Гре­ции и Пелопоннеса, которые имели смелость примкнуть к антимакедон- скому лагерю. Эвбейский союз, созданный халкидянами Каллием и Тав- росфеном, был уничтожен, в Xалкиду был введен македонский гарнизон. Македонские войска заняли также Амбракию и Акрокоринф ^l6. Тем более удивительным может показаться снисходительное и даже уважительное отношение Филиппа к Афинам.

Здесь известие о поражении вызвало сначала взрыв паники. Афины были главным инициатором антимакедонского выступления, и можпо бы­ло опасаться, что Филипп захочет рассчитаться со своим давпишпим оппо­нентом. Многие в ужасе стремились покинуть обреченный, как им каза­лось, город и найти убежище за пределами Аттики. Однако большая часть народа приготовилась к отчаянному сопротивлению. Было решено приве­сти город в состояние повышенной оборопоспособности, укрыт!, сельское население с наиболее ценным имуществом под защиту городских стен и призвать па военпую службу всех, способных носить оружие. В связи с этим, по предложению Гиперида, было постановлено возвратить изгнанни­ков, вернуть политические права тем, кто лишился их по приговору суда, предоставить права гражданства метекам и даровать свободу рабам. Для руководства обороной была намечена кандидатура известного полковод­ца Харидема. давнего п непримиримого врага Филиппа ¹⁷.

Однако, вопреки ожиданию, скоро стало ясно, что Филипп не торопит­ся с вторжением в Аттику. Македонскому царю, в особенности после опыта с Византием, должны были быть ясны трудности осады такого боль­шого морского города, как Афины, которые все еще сохраняли свою глав­ную силу — флот и были готовы защищаться до последней возможности. C другой стороны, для македонского царя было выгоднее не довершать разгрома Афин и не ожесточать против себя сердца сторонников полисной свободы, а добиться примирения и почетным для афинян соглашением вбить клин в отношеппя между ними и бывшими их союзниками, обеспе­чив за собой положение высшего арбитра. Филипп оказался достаточно дальновиден, чтобы, взвесив все эти соображения, первым протянуть

^,5О расправо с Фивами см. D і о d., XVI, 87, 3; Paus., IX, В, 5; J u s t і n., IX, 4, b—10; ср. Arr., Anab. 1,7, 11; о восстаноилепии Орхомена и Платей — Paus., IV₁ 27, 10; IX, I, 8; 37, 8, ср. Diod., XVIl. 13, 5; о восстановлении фокидских го­родов -Pau ₽., X, 3, 3; 33, 8; 3G, 3. Ср. Beloch, ук. соч., стр. 5G9, 573; Roe­buck, ук. соч., стр. 77 слл.; для Фокиды ср. также G-Busolt — H. S v√ о - boda, Griechische Staatskunde, II, Miinchcn, 1926, стр. 1448 сл.; F-Schober Phokis, RE, т. XX (ит. 39), 1941, стб. 490.

¹⁸Aolian, V. h., VI₁ 1; Poly b., XXXVIII, 3 [5|, 3; для Амбракии ср. Diod., XVII, 3, 3; для Корипфа — Plu t., Arat. 23. Ср. Beloch, ук. соч., стр. 573; Roobiick, ук. соч., стр. 76, сл., 82, 83 сл. Относительно судьбы Эвбейскою союза мы ириднрживаемся взгляда А. Шефера и Ф. Еюста (A-Schaefer, Demosthe­nes und seine Zeit, III², Lpz., 1887, стр. 38; F. R- W ii s t, PhiIlipp II. von Makedo- nion und Griechenland in αen Jabcen von 346—338 v. Chr., Munchen. 1938, стр. 174); попытка К- Роубака оспорить атот взгляд но представляется убедительной.

¹⁷О настроениях D Афинах v мерах по укреплению оборопоспособности см. Lycurg., Contra Leocr. в особеппостн 5 16 и 36 слл.; А о s с h і n, III, 252; Dem., 'XVIII, 195 и 248; о псефизме Гиперида — h у р е г і d., Contra Aristog., fr. 27—29 Blass^a; Lycu г g._l^rontra Loocr. 36; Ps₁-Dom., XXVI, И; Ps.-Plu t., Vitae X or. Ilyperid., 9 — 10, стр. 848 f — 849 а; о кандидатуре Харпдема -Plu t., Pboc. 16, 4.

4 Вестник древней истории, 2Ν» f

руку к примирению. Он воспользовался для этого услугами одного из афинских пленных, оратора Демада, известного прагматизмом, если не- сказать цинизмом, своих политических воззрений, охотно взявшегося до­ставить в Афины мирные предложения Филиппа.

199

Тем временем в Афинах первоначальная отчаянная решимость уступи­ла место более трезвому размышлению и верх взяли сторонники мирного соглашения во главе с Фокионом, который был назначен теперь вместо Харидема руководить защитой государства. Предложения Филиппа были встречены с пониманием и для выработки окончательного соглашения к царю было отправлено посольство в составе Фокиона, Эсхина и того же Демада. По условиям договора Афины сохраняли в целости основные свои владения, включая и заморские территории (острова Лемнос, Имброс и Скирос, а также Самос); они сохраняли также протекторат над Делосом, по должны были отказаться от Херсонеса Фракийского, который с тех пор стал македонским владением, и призпать роспуск своего морского союза. Зато в качестве своего рода компенсации опп получали Opon,— подноше­ние, которое, несомпепно, должно было углубить раскол между афиняна­ми и беотийцами.

Афинское народное собрание, не имея в общем никакого выбора, ут­вердило этот договор, и теперь Филипп мог продемонстрировать свое ве­ликодушие: он без выкупа освободил пленных афинян и, более того, в сопровождении почетного эскорта во главе со своим сыном Александром и двумя видными офицерами Аптипатром и Алкимахом отправил па родину останки афипских воинов, павших при Xeponee. На этот жест царя афи­няне должны были ответить любеэпостью: они почтили македонского царя бронзовой статуей, даровали ему и его сыну права афинского граждан­ства и наградили проксенией и правами гражданства Антипатра и Алкима- ха. (’тороны с лихвой, таким образом, продемонстрировали свои дружес­кие чувства, однако то простое обстоятельство, что эта дружба была на­вязана одним партнером другому, заставляло усомниться в ее прочности ¹⁸.

Устроив, таким образом, дела в Средней Греции, Филипп перешел с войском в Пелопоннес и здесь также позаботился об упрочении своего влияния. Мегары, Коринф и Ахайя, сдавшиеся победителю, были постав-

¹⁸См. Diod., XVI, 87; Justin., IX, ⅛, ⅛-5; о посредничестве Демада ср. D с m., XVIII₁ 285; Suidas, s. v.; о посольстве афинян — Λeschin., III, 227; D е m., XVIII, 282 слл.: Theopowp. ар. Athe n., X, 4G, стр. 435 b — с = FGH 115 F 236; Suidas, там же; для суждения об отдельпых пунктах соглашения: для Лемпоса, Имброса л Скироса, а также Самоса,— Λristot., Ath. рої. 61, би 62,2; Diod., XVIII, 56, 7; P 1 u I., Alex. 28, 2; для Делоса -IG₁ 1I∕III², -V 1652; о судь­бе Афипского союза — Paus.,1, 25, 3; для Opona — P a u s. I, 34, 1; Schol. in Dem. XVIII, 99, стр. 259, 10 Dind.; ср. тнкже Diod., XVIII₁ 56, G; о «великодушии» Фи­липпа - P о 1 у b., V, 10, 1-5; XXII, 16 [6∣, 1--2; P s. - P 1 υ t., Vitae X or. Hyperid. 10, стр. 849 а; о благодарности афипип --Paus., I, 9, 4; P 1 u t., Deni- 22, 4; Schol. in Ael. Aristid. Panath., стр. 178, Ifi Dind. (награды Филиппу їїАлександру); Hy- pcrid., Contra Demad., fr. 77 Blass³(пожалования Антииатру и Алкимаху). Ср. Beloch, ук. соя., стр. 569—573; Roebuck, ук. соч., стр. 80—82. Неясной оста­ется связь этого до!опора с вхождением Афип в Коринфскую лигу. Со времен Шефера утвердилось мнение, что в договоре Филиппа с Афинами уже содержалось обращенное к Афинам предложение присоединиться к будущему общему союзу (Schaefer, ук. соч., III, стр. 29; BeIoch, ук. соч., стр. 572; Wilcken, Philipp II..., стр. 299; R о с b u сIc, ук. соч., стр. 81). Однако, как убедительно показал В. Г. Bopyxo- вич, источники, привлекаемые для решения этого вопроса — Ps.-Dcm.₁XVII, 30 и P 1 u t., Phoc. IG₁ 4—7,— пе дают основании для такого заключения. Скорее на­оборот: предложение Демада, о котором говорится у Плутарха, могло быть сделано после заключения мира между Филиппом и Афинами в отпет на новые предложения македопского царя, а оговорка, о которой упоминается у Псевдо-Демосфева, содержа­лась — тут уже не может оыть двух мнепий— именно в тексте общего договора, а не в сепаратных соглашениях Филиппа с Афинами (ср. Б о р у х о л и ч, ук. соч., стр- 202-204).

200

лены под жесткий македонский контроль (в Коринф, как указывалось, был введен македонский гарнизон). C Лргосом, Аркадией, Мессенией и Элидой, которые еще раньше вступили л союз с Филиппом и в пос­ледней войне сохраняли дружественный по отношению к Македонии ней­тралитет, были укреплены союзнические отношепия. Против Спарты, из неприязпи к Фивам не участвовавшей в антимакедоиском выступлении, по и не торопившейся с поздравлениями победителю, царь вместе с пело­поннесскими союзниками провел карательную экспедицию. В результате от Спарты были отторгнуты все пограничные области, в свое время ею захваченные у соседей. Aproc теперь получил обратно Клнуршо, Тегея и Me га л они ль — Скиритиду и земли у истоков Эпрота, Мессепия — Дента- лпатиду (на западном склоне Тайгета). Все же, как и в случае с Афинами, царь не пошел на полное уничтожение Спарты и сохранил ее в качестве противовеса и своего рода пугала для прочих пелопоннесских государств — его союзников ¹⁹.

Оценивая в целом политику Филиппа после Xeponen, нельзя не при­знать. что его действия, направленные на создание нового политического порядка, отличались большой продуманностью и гибкостью. Македонский царь, разумеется, делал все возможное для закрепления своей супрематии в Греции, одпако он не форсировал события и пе пытался, используя свой военный успех, прямо включить греческие государства в состав Македон­ской державы. Он во мог не сознавать, что если бы это в данный момент л удалось, то надолго сохранить такое господство над Грецией — мно­голюдной, экономически и социальпо более развитой, чем Македония, при­выкшей жить в условиях полисной независимости,— все равно было бы невозможно. Разумнее было попытаться создать такую систему отношений, которая позволяла бы македонскому царю, сохраняя фактическое господ­ство, одновременно выступать в роли и па правах естественного арбитра. Заняв гарнизонами ключевые пункты страны, подавив силою сопротивле­ние одних общин, склонив [к соглашению другие, изолировав третьи, а большую часть привязав к себе посредством личной упии (Фессалия), через Дельфийскую амфиктиопию плн двусторонними соглашениями,'Фи­липп создал реальные предпосылки для своего выступления в качестве всеобщего высшего устроителя и арбитра. Это положение должно было быть теперь оформлено па всеобщем эллипсном конгрессе, созванном по инициативе Фмлиипа в Коринфе на исходе осени или в начале зимы 338 г. ²⁰

'^t,См. IG, IV, Кг 950; Poly b.₁IX, 28, 5—7; 33, 8 слл.; XVIII, 14, 6—7; P aΙΓs., III, 24. 6; V. 4, 9; об отторжениях н пользу Аргоса ср. P a п s., 11,20,1; Teren — ThJe- о р о in ρ. a;». Steph. Byz., s. v. Kawa — FGII 115 F 238; Мегалоноля — L і v., XXXVIII. 34; Моссспии — Strah o., VIII, 4, 6, стр. 361; T a c., Ann. IV, 43, Для истории OTUOBjefHtii Филиппа со Cuapτoii, кроме названных источников, известное значение имеют отдельные упоминания я приписываемых Плутарху «Лаконских изре­чениях»; все они собраны и систематизированы Шофером (Schacfer, ук. соч., III, стр. 42—48). О политике Филиппа в Пелопоннесе ср. также: Bcloch, ук. соч., стр. 573—575; Roebuck, ук. соч., стр. 83 слл. и 91 ел. У последнего сиециальпо рассматривается вопрос об участии Коринфской лиги и урегулировании споров между Спартой и пелопоннесскими союзниками Македонии. В Пелопоннесе, как и в других случаях, Филипп позаботился о том, чтобы своим действиям придать хотя бы вид законности. Когда была создана Коринфская лига, оп передал ла рассмотрение объе­диненных в эту организацию эллинов вопрос о территориальных претензиях пелопон­несских полисов к Спарте. Коринфская лига и лице специально создаппого трибунала или непосредственно синедриона расследовала цело и своим постановлением санкцио­нировала фактически уже состоявшееся решение (об этом достаточно формальном участии Коринфской лиги см. Polyb., IX, 33, 12).

²⁰Для датировки подробнее см., Wilckc л, Beitrage zur Geschicbtc..., стр. 21 слл.

Обращаясь к истории самого Коринфского конгресса, необходимо пре­жде всего подчеркнуть, что его работа была сложной и длительной. Есть все основания считать, что конгресс собирался в доа приема, что было две его сессии: первая — учредительная, на которой было оформлено новое политическое единство, и вторая, на которой было принято решение о войне с персами. Впервые это различие этапов было принято во внимание Белохом, затем оно было обстоятельно обосновано Вилькеном ^[465][466]. Послед­ний обратил внимание на то, что в рассказах двух наших основных свиде­телей Диодора и Юстина есть очевидные лакуны. У Диодора в XVI, 89 между сообщением о стремлении Филиппа сделаться вождем всей Эллады (уже после победы при Херонсе) и рассказом о созыве и заседании общего совета, па котором было решепо начать войну с Персией, выпало упоми­нание о первой, учредительной сессии конгресса, на которой, в частности, был учрежден н упомянутый общий совет (Вилькеп помещает этот пропуск между первым и вторым предложениями второго параграфа). В свою оче­редь у Юстина в IX, 5 достаточно подробно рассказывается об учредитель­ной сессии, однако между этим рассказом и свидетельством об отправке весной 336 г. авангарда македонской армии в Малую Азию выпало упоми­нание о второй сессии конгресса, где как раз и было решено воевать с пер­сами (пропуск между седьмым и восьмым параграфами). Не подлежит ни­какому сомнепию, что прототип Юстина Помпей Tpor знал о таком реше­нии. Существует удивительное сходство между свидетельством Диодора о посылке Филиппом передовых македонских отрядов в Азию и аналогич­ными упоминаниями Юстина и другого, независимого от Юстина, эпито- матора Помпея Трога, который составлял так называемые «Прологи» ^[467]. Очевидно. Помпей Tpor излагал здесь события очень близким к Диодору образом, может быть даже на основании одпого общего источника, так что естественно предположить, что до упоминания о посылке в Азию передо­вых македонских частей он тоже, как и Днодор, рассказывал о заседании Коринфского конгресса, на котором было принято официальное решение о войне с Персией. В ныпошнем же виде изложение Юстина страдает не­полнотой — оно должно быть дополнено рассказом Диодора и vice ver­sa. Восполняя друг друга, эти рассказы вместе дают достаточно полную информацию о работе Корипфского конгресса, о важнейших решениях, принятых последовательно на двух его основных сессиях ^[468].

201 I репня. Эллинизм. Причерноморье

Ua первую — учредительную сессию, рассказ о которой содержится у Юстина, съехались по приглашению македонского царя посланцы всох греческих государств. Лишь Спарта, до конца не усмиренная, игнорирова­ла адресованное ко всем эллипам приглашение Филиппа ^[469]. Съехавшиеся, как правильно подчеркнуто у Вилькена, были именно посланцами (у Юс- тнла — Iegati, IX, 5, 1), не членами общего синедриона, который еще толь­ко предстояло создать ^2б. Официальная программа конгресса была, оче­видно, изложена Филиппом заранее в специальном эдикте (διάγραμμα), который был разослан отдельным общинам, а затем оглашен царем при от­крытии общего собрания. Предположение об издании Филиппом такого

202

эдикта было высказано все тем же Вилькеном, который для суждения об акциях Филиппа в 338 г. привлек свидетельство Диодора о действиях Полиперхонтав 319/8 г. (Diod., XVIII, 55 сл). Согласно Диодору, чей рас­сказ основывается на показапиях хорошо осведомленного Гиеронима из Кардии, Лолиперховт, намереваясь произвести переустройство политиче­ских дел в Греции и восстановить мир и порядок, существовавшие при Филиппе п Александре, начал именно с издания общего эдикта (гэ διάγραμ­μα). При этом в прокламации Полиперхонта содержалась прямая ссылка па предшествующие эдикты Филиппа и Александра (κατά τά διαγράμματα τά πρότερον ύπ’ εκείνων γραφεντα). Подтверждение своему тезису об издании Филиппом общего эдикта Вилькеи находит в рассказе Юстина, согласно которому македонский царь в Коринфе пожаловал грекам мир ²⁶. Хотя Юстин и упрощает дело (процедура принятия решения о мире была в дей­ствительности сложнее), в его рассказе, несомненно, отразились сведения о царском эдикте, которыми располагал Помпей Tpor .

Все сказанное имеет большое значение для сравнительной оценки ро­ли Филиппа и греков в истории Коринфского конгресса. Мы видим, что инициатива здесь полностью принадлежала македонскому царю, который не только созвал конгресс, по и заранее авторитетно определил его про­грамму и решения. Тем не менее нельзя недооценивать того факта, что свою волю царь хотел облечь именно в форму общеэллинских решений. В этом заключалось признание за греками известного политического значения, известной мощи, которая заставляла считаться с ними и обра­щаться, по крайпей мере в известных случаях, не как с подданными, а как с партнерами. Созывом Коринфского конгресса Филипп признавал важ­ность того, чтобы политическое урегулирование, казалось бы, уже продик­тованное им Элладе, в конечном счете выступило в качестве совместного акта македонского царя и всех эллинов; лишь это, очевидно, могло сооб­щить новому порядку надлежащую силу и устойчивость.

Первым важпым решением Коринфского конгресса было провозглаше­ние общего мира. У Юстина, как мы уже видели, это решение изображает­ся просто как предписание Филиппа: pacis legem universae Graeciae (...) Statuit. Однако это упрощение. Инициативная роль царя нашла выраже­ние в предварявшем общеэллинское собрание эдикте, окончательные же решения, явившиеся результатом и содержанием общего договора, были приняты самим этим собранием. Поэтому в греческих источниках решепия, принятые в Корипфе, официально обозначаются не как повеления царя Фи­липпа, а с одной стороны, как постановления эллинов, и с другой — как соглашения эллинов с Фплипиом ²⁸.

Что же касается решения о мире, то, согласно тексту официальных документов и судя по восприятию современников, оно составляло главное содержание заключенного в Коринфе договора. Так, в надписи, содержа-

^2βСм. J Usti ∏., IX, 5, 2 — ibi pacis legem universae Graeciae Statuit ,и далее, § 3, где излагается мнение лакедемонян,— scrvitutcm, non pacem rati, quae non ipsis Civitatibus conveniret, sed a victore ferretur.

²⁷ W і 1 с к о п, Beitriige zur Geschichte..., стр. 29 слл.; он же, Pliilipp II..., стр. 299 сл.

²⁸ Для обозначений первого рода ср. хиосскую надпись с рескриптом царя Алек­сандра: S у 1 I.³, № 283, стк. 13 — τό δόγμα ζό τώυ ‘Ελλήνων; ср. также А г r., Anab. I, 16, 6 — τά κοινή δόξαντα τοϊς ^t'Eλλησtv; Ill, 23, 8 — τα δόγματα τα τών ‘Ελλήνων; обозначения второго рода зафиксированы в современной Коринфскому конгрессу афинской падниси: IG₁ІІ/Ш², № 236, сткк. 4/5 — (και ου λύσω τάς σ]υ∙∕3τ₁v.ας τά[ς πp∣6ς Φίλιππου Μακεδόνα] и ниже, сткк. 15/16 и 18; ср. также речь Псевдо-Демо­сфена «О договоре с Александром», где непрестанно используется то же выражение αί σuυθτjκai, resp. aι yotvaiσυvθτ]xaι, или такие, например, его синонимы как αί όμαλβγίαΐ, resp. at κoιυai oμoλoγtaι.

щей афинский вариант общего договора, предмет соглашения определяется кратко — ή ειρήνη, возможно также ή κοινή ειρήνη ^aβ. Равным образом и у Псевдо-Демосфена предмет общего соглашения обозначается как ή κοινή etpηvη или просто η ειρήνη ^ju.

203

Об отдельных статьях соглашения о мире можно судить отчасти на ос­новании надписи с афипским вариантом общего договора, отчасти же — по речи Псевдо-Демосфена, который специально трактует о нарушении Александром договора о мире. В самом начале этого договора в торжествен­ной форме провозглашались свобода и автономия для всех эллинов ^{[470][471][472]}. Это видимое сохранение полисного партикуляризма отнюдь не означало признания за греками того прапа на свободную гражданскую и политиче­скую борьбу, которое доселе считалось их неотъемлемой собственностью. Обладание свободой и автономией было сопряжено для участников догово­ра с принадлежностью к повой политической системе, существенными признаками которой должны были стать прочный мир и твердый порядок.

Действительно, основное содержание договора сводилось к установле­нию прочного мира, гражданского и политического, как в каждом отдель­ном полисе, так и в Элладе в целом. Забота о поддержании гражданского мира нашла выражение прежде всего в признании незыблемости тех государ­ственных порядков, которые существовали у участников договора к момен­ту его заключения ^[473]. При этом бросается в глаза — по крайней мере в изложении Псевдо-Демосфопа — выразительное запрещение таких, харак­терных для богатого смутами IV в., действий, как казни, изгнания, конфис­кация имущества, передел земли, сложение долгов, освобождение на волю рабов, в тех случаях, когда эти действии будут противоречить существую­щей конституции и служить целям переворота ^[474][475].

ⁱItoвсе эти запреты, ставившие предел социально-политическим сму­там, должны были в копечном счете содействовать благополучию имущих классов, в этом сомневаться не приходится; с этой точки зрения социаль­ный, классовый характер установлений о гражданском мире бесспорен ^s4. Одна ко из этого вовсе не следует, что в самый момент заключения договора эти установления имели в виду прежде всего социальные интересы состоя- тельпых слоев греческого общества ^[476][477]. Не следует забывать о том, что Ko-

204

ринфский конгресс был заключительным эпизодом вполне определенной политической борьбы, пе социальной революции или контрреволюции, и положение, котороо он должен был оформить, было именно положением политическим, с уже установившимися отношениями господства и подчине­ния. C точки зрения главного устроителя Коринфского конгресса — ма­кедонского царя Филиппа — было важно прежде всего закрепить достиг­нутое политическое положение, подтвердить незыблемость македонской супрематии, нерушимость установленных или санкционированных ма­кедонским царем порядков. Именно этим, по нашему мнению, объясняется и внимание Коринфского конгресса, alias — Филиппа II, к вопросу о граж­данском мире. Македонским царем двигала здесь не столько забота об ин­тересах собственнических слоев населения (расчет приобрести таким об­разом симпатии имущей элиты мог играть лишь побочную роль), сколько естественное стремление утвердить собственную власть и власть дружест­венных ему режимов в Греции. Отсюда характерная формула официаль­ной присяги, имеющая в виду именно государственные интересы македон­ских царей и их греческих сателлитов: ούδέ τήν βασιλείαν τήν Φt λi∙∏πoυ καί πών έκγόνων καταλύσω ούδέ τις πολιτείας τάς ούσας παρ’ έκάστοις, ότε τούς όρκους τούς -περί τής ειρήνης ώμ,νυον. Отсюда и все те конкретные запреты, о которых говорится у Псевдо-Демосфена: они имели в виду преж­де всего предотвращение политических переворотов, а затем, конечно, и со­циальных преобразований, какие могли быть инспирированы аптимаке- донскими группировками. C этим жо были связаны и настоятельные, воз­можно даже не раз повторявшиеся в решениях конгресса требования не допускать возвращения изгнанников, т. е. тех, несомненно, политиче­ских деятелей и групп, которые и до этого были противниками Македонии, а впредь могли стать инициаторами ниспровержения только что уста­новленных порядков (о запрещениях, касающихся изгнанников, см. речь Псевдо-Демосфена, где этот вопрос затронут дважды, § 3—9, 16—18).

Возвращаясь к содержанию договора о мире в целом, отметим, что его статьями предусматривалось установление в Элладе но только гражданско­го мира, но и мира политического. Впредь между участниками общего до­говора запрещались всякие войны, а в случае парушепия этого запрета все участники договора должны были прийти на помощь государству, подвергнувшемуся пападепию, и совместными усилиями покарать наруши­теля ^3c.

Конечпо, одного провозглашения мира и порядка еще было мало для для того, чтобы они действительно утвердились в жизни. Необходимо бы­ло подвести какое-то реальное основание под это новое здание, и таким ос­нованием стало следующее важное решение конгресса — о заключении во-

хические слои греческих полисов видели в предприятии Филиппа (в планировавшейся им войне с Перепей — Э. Ф.) способ возможного разрешения противоречий между полисами и гарантию от всох социальных потрясений . Они готовы были предо­ставить Филиппу комяндовапие в этой войне и контингенты войск, предварительно вытребовав для себя определенные гарантии. Эти гарантии были им дапы в договоре „о всеобщем мире“, заключенном на Коринфском конгрессе» (ук. соч., стр. 205—206). В конце на основании статей социально-политического характера, содержавшихся в Коринфском договоре 338/7 г., в договоре Антигона и Деметрия с громами (302 г.) и, возможно, в других договорах царей с греческими полисами, автор заключает о сущности рапцей эллинистической монархии, «представлявшей собой, но крайней мере в момент возникновения, союз крупных рабовладельцев с военной монархией» (стр. 207).

^яв См. текст официальной ирисяги, в частности сткк. 5 слл.: ούδ] = δ«λα eπoi[σω έ|πΐ πημονηΐ ⅛'ούθ-ένα τών] ίμ,μβνόντων έυ τ∣(otς όρχοίς οότβ κατά γf₁v]∏uτβ κατά i>αλασ∣[σαv] κτλ. и 17 слл.— Svbe τις ποήι τι] παράσπονϊον πe∣(pι τάςσουθήκας, βοηθήσω] κα&ότΐ αν παρίγΙΙγέλωσίν ο і άδικο jμ Svotj κτλ.

епного оборонительного и наступательного союза между эллинами и ма­кедонским царем Филиппом. Для суждения о новом союзе решающее зна­чение имеет свидетельство Юстина, который не только рассказывает об организации вооруженных сил, но попутно отмечает и характер этого ново­го союза: auxilia deinde singularum Civitatium describuπtur, sive adiuvan- dus еа ιnanu rex Oppugnante aliquo foret seu duce illo bellum inferendum (Justin., IX, 5, 4). Юстин, правда, не называет самого слова «союз», по что такоо слово было произнесено на Коринфском конгрессе, и наряду с решением о мире было припято и решение о союзе, доказывается рядом упоминаний у Диодора и Арриана ^[478]. На основании всех этих материалов, а главным образом ввиду напрашивающейся параллели с эпидаврской надписью SEG, 1, Λ1· 75, содержащей текст договора о союзе (cυμμαχια) между царями Ацтпгопом и Деметрием и греками (302 г.), Вялькен имел полное право предложить следующее восстановление начальных строк пад- писи IG, II∕III², № 236: Εjι∣Λεvft ∣τ^∕∣i c∣υ!i[j,aχιai καί ού λύσω τάς σ]uv- θ^,7_txaς τά|ς -pjjς Φ^,.λircrov ΛΙακεδάνα] ^3Ν.

205

(.oιo3 между греками и Филиппом II формально был заключен ла под­черкнуто равноправных началах, что, между прочим, нашло выражение и в официальном обозначении нового содружества именами двух его главных партнеров — македонского царя и эллинов (ср. позднейшее Αλέξανδρος καί οί‘Έλληνες— OGIS, Jvj 8, стк. 6; Літ., Anab. I, 16, 7; II, 2, 2). Суверен­ные права эллинских союзников были выразительно подчеркнуты не толь­ко общей прокламацией о свободе и автономии всех эллинов — участников общего договора (ср. уже цитировавшееся выше место из речи Псевдо-Де­мосфена, § 8), но и специальной оговоркой, содержавшейся по крайней мере в некоторых, частных вариантах договора, о том, что за эллинами сохраняется право самим решать вопрос о своем участии в этом соглаше­нии (ср. Ps.-Dem., XVII, 30) ^3fl. Всем эллинским государствам — участни­кам договора гарантировалась неприкосновенность их границ (ср. там же,

206

26 слл.). Специально была оговорена свобода эллинов от уплаты какой- либо подати и от принятия чужих гарнизонов — последнее невзирая на фактическое присутствие македонских гарнизонов в целом ряде греческих городов ⁴⁰. Участпики договора были обязаны только поставлять в союзное войско свои отряды воинов и кораблей. Размеры этих контингентов были тогда же точно определены в соответствии с возможностями отдельных об­щин. При этом, по свидетельству Юстина, оказалось, что число воинов от од­них только эллинских союзников, без учета собственно македонских войск и отрядов от соседних подчиненных македонскому царю варваров, соста­вило 200 тыс. пехотинцев и 15 тыс. всадников, что, конечно, отражает не реальные силы нового союза, а его потенциальные возможности (для суж­дения о военном матрикуле союза, помимо свидетельства Юстина в IX, 5, 4—7, см. еще PIut., Phoc. 16, 6, откуда следует, что союзники должны были поставлять пе только воинов, но и корабли) ⁴¹.

Все эти положения пе должны затемнять истинной природы и характе­ра нового объединения. Военный союз между греками и Филиппом II был формой, в которой папіло выражение совершившееся еще до Коринфского конгресса объединение Греции под властью македонского царя. И па буду­щее этот союз должен был служить целям сохранения сложившейся систе­мы отношений. Эта его природа и назначение обусловили и своеобразие его организации, состав и полномочия его руководящих органов. Обра­щение к этой собственно организационной стороне позволит составить более точное представление о сущности нового объединения.

Внешне организация нового союза являла черты дуализма, отражая, таким образом, формальное равноправие вступивших в соглашение сто­рон: греки были представлены своим общим советом — синедрионом, а Ма­кедония — своим царем, который был провозглашен гегемоном союза.

Синедрион состоял из представителей греческих государств — участ­ников общего договора, причем норма представительства была, очевидно, определена в соответствии с политическим весом и количеством населения, а практически — с размерами контингентов, которые та или иная община (или группа общин) поставляла в общесоюзное войско ⁴².

Синедрион был учрежден в качестве высшего политического органа объединенных в союз эллинов. Ему вменялось в обязанность следить за сохранностью политического порядка, установленного решениями кон­гресса, а также предоставлялось право выносит!, принципиальные решения л вершить суд по всем спорным делам ⁴³.

⁴⁰ О свободе от уплаты подати см. Schol. in Dυm., XVIII, 89, стр. 255, 12 Dind.: о свободе от принятия гарнизонов заключают на основании аналогичных статей в про­возглашенных в аналогичных же ситуациях декретах Филппиа V (220 г.) и Фламинина (196 г.) — Poly b., IV, 25, 7 и XVIII, 46, 5. Ср. Wilcken, Beitrage zur Geschich- te..., етр. 7; о п ж e, Philipp II..., стр. 306.

⁴¹ Ср. П ё л ь м а и, ук. соч., стр. 288 сл.; W і 1 с k e n, Beitrage zur Geschichte...,. стр. 16; H. Bcrve, Das Alexanderreich auf prosopographischer Grnndlage, I, Miinchen, 1926, стр. 230. Отношение Шпана к данным Юстина (см. Schwahn, ук. соч., стр. 26 слл., 63) отличается чрезмерпым критицизмом.

⁴² Об учреждении в Коринфе общего синедриона см. прежде всего свидетельство Юстина, где, однако, самый зтот акт прямолинейно отнесен к числу распоряжений македонского царя: J u s t і u., IX, 5, 2; consiliumquo omnium veluli илила senatum ox omnibus legit; о синедрионе упоминается и тексте официальной присяги, если только верно восстаповлепие Вилькепа: IG, І1/ІП®, № 236, сткк. 20/21: zaθ⅛τi ∏^αtv ooκf_it -ώι κotvωι συvecjρtωi., фрагмент bэтой же надписи дает важный, материал для суждения о пропорциональном характере представительства. О критерии и нор­ме представительства в синедрионе cp.: J. А. О. Larsen, Representative Govern­ment in the Panhellenic Leagues, ClPh₁ XX (1925), № 4, стр. 319; B e r v e, ук. соч., I, стр. 230; WiIcken, Philipp II..., стр. 300; Schwahn, ук. соч., стр. 4 сл.

⁴³ Для суждения о синедрионе как высшей политической и судебном инстанции эллинов см. прежде всего только что цитировавшееся место из афинской надписи;.

Имеющиеся в нашем распоряжении материалы как будто бы говорят о том, что синедриону эллинов была уготована важная роль в новом союзе ^[479][480]. Однако это скорее внешнее впечатление; при ближайшем рассмотрении оказывается, что значение этого органа было не столь уж велико и что его никак нельзя призпать суверенным представителем эллинства. Дело в том, что все действия синедриопа определялись и направлялись стояв­шим вне политической организации греков македонским царем. Послед­ний был не только партнером греков по союзу, но и их главой: на Коринф­ском конгрессе он официально был провозглашен гегемоном союза, главно­командующим всех его вооруженных сил на суше и на море ^[481].

2(7

Гегемон отнюдь не был только военным главой союза; фактически он осуществлял также и политическое руководство. Именно он определял своим эдиктом принципиальное содержание решений, которые предстояло принять синедриону (ср. ниже), и ему же, а не самим эллинам принадле­жала инициатива созыва этого совета. По крайней мере в двух известных нам случаях, когда синедрион собирался на свои сессии (в 337 и 336 гг.), инициатива каждый раз исходила от македонского царя (см. Diod., XVI, 89, 2 сл. и XVII, 4, 9). C другой стороны, в решениях Коринфского конгрес­са было записано, что свои важнейшие функции — надзор за сохранением существующего порядка и применение необходимым санкций к наруши­телям договора — синедрион должеи осуществлять совместно с гегемоном союза, т. е. македонским царем. Об этом можно прочитать у Псевдо-Демо­сфена, § 15: εστι γαρ έν ταις συνΟ-ήκαις έπιμελεΐαθαι τούς συνεδρεύοντας καί τους έπί τη κοινζ φυλακή τεταγμ,ένοος όπως κτλ. (здесь выражение τούς επί τή κοινή φυλακή τεταγμένους явно относится к македонскому царю или к его представителям) ⁴⁶. О том же свидетельствует и текст официаль­ной присяги: IG, П/П I², № 236, сткк. 19—22 (с восстановлениями Вильке- па): κχΐ πολεμήσω τω∣(ι την κοινήν ειρήνην παp]αβαivovτt καθότι | (άν δοκήι τffit κοινώι συvεδ∣piωι καί ό ήγεμώ|(ν παραγf⅛λληιj. Правда, как раз эта фраза может дать повод к заключению о высокой политичесокой роли си­недриона, о том, что именно он принимал принципиальные решения, меж­ду тем как гегемон лишь руководил их практическим осуществлением ^[482]. Однако такое заключение будет основываться лишь на формальном анали­зе фразы, а не на существе дела. По существу же важно то, что только один

208

гегемон — а это был стоявший наряду с синедрионом эллинов македонский царь — обладал реальной силой для проведения в жизнь любых решений. Это лишало представительный орган греков реального политического значения и низводило его до уровня младшего партнера с совещательным голосом ⁴⁸.

Таким образом, было бы неверно усматривать в раздельном существо­вании синедриона эллинов и гегемона какой-то реальный политический дуализм или разделение властей в новом союзе и на этом основании за­ключать о равноправном сотрудничестве двух заключивших его сторон. Разделение властей было здесь видимым, а сотрудничество — фиктивным. Напротив, то обстоятельство, что один из партнеров в новом союзе — имен­но македонский царь — был одновременно и гегемоном и только он один обладал реальной политической силой, делает это объединение безуслов­но похожим на прежние симмахии гегемонистского типа. От Пелопоннес­ского или от Афинских союзов новое объединение отличалось пе характе­ром. а количеством вошедших в пего общин (почти все, за вычетом, кажет­ся, одной Спарты) и более разработанными организационными фор­мами.

Рассмотрением устройства нового союза мы исчерпали круг вопросов, относящихся к первой, учредительной сессии Коринфского конгресса. Следующая сессия, рассказ о которой содержится у Диодора (XVI, 89, 2 сл.), открылась спустя некоторое время, уже после того как первые прин­ципиальные решения конгресса были одобрепы и ратифицированы участ­никами договора. По подсчетам Вилькена, новая сессия открылась прибли­зительно в пачале лета 337 г.^4₽; она должна была обсудить вопрос о войне ■с Персией.

Как убедительно показали Кэрст и Вилькеи, война с Персией естест­венно диктовалась македонскими державными интересами. Захват фра­кийских земель и выход македонцев па побережье Боспора, Пропонтиды и Геллеспонта привели их в непосредственпое соприкосновение с персами, которые должны были с тревогой следить за распространением македонской власти в сторону Азии. Вмешательство персидских сатрапов в войну Фи­липпа с пропоптидскими греками и помощь, которую они оказали в 340 г. осажденпому Перинфу ^б0, показали, до какой степепи Персия не склонна была ограничиваться ролью стороннего наблюдателя.C другой стороны., соз­дание Филиппом новой эллинской лиги под собственным руководством оз­начало полную ликвидацию существовавшей еще со времепи Анталкидова мира политической системы, при которой за персидским царем все время •сохранялось значение высшего арбитра и авторитета в Греции. Все это — и обоснование Македонской державы в новых границах, и утверждение ма­кедонского царя в качестве нового гегемона Эллады — неизбежно вело к ^[483][484]

войне с Персией. Лишь победоносная война с этой могучей державой могла дать македонскому царю гарантию надежности всех достигнутых успехов ^{[485][486][487][488][489][490][491][492][493][494][495]}.

Впрочем, помимо ближайших политических интересов, к войне с Пер­сией могли толкать македонского царя и более общие соображения. Фи­липп пе мог не понимать, что прочное утверждение македонской гегемонии над привыкшими к независимости эллинами будет невозможно без соответ­ствующего оправдания, пу, скажем, необходимостью выполнения большой общей задачи. Война, большая общая война могла не только дать такое оправдание, но и сообщить новой политической системе мощпый импульс, благодаря которому опа обрела бы дополнительную прочность и устойчи­вость. В IV в. в Греции весьма популярной была идея общей борьбы с вар­варами, идея совместного завоевательного похода (ср. соответствующие выступления Горгия, Лисия, Исократа, Ксенофонта), н Филипп не пре­минул взять эту идею на вооружение. До него ее нещадно эксплуатировали уже Дионисий Сиракузский и Пеон (Герский; Филипп не мог не быть зна­ком с их опытом. Впрочем, ко времени Коринфского конгресса он сам уже приобрел большой навык в использовании популярных идей для прикрытия своих державных целей. Так, вмешательство в фессалийские дела он осу­ществлял под благовидным предлогом защиты свободных эллинов от ти­ранив, а вторжения в Среднюю Грецию проводил, выступая от лица ам- фиктионов, в качестве мстителя за поруганную святыню Аполлона. Те­перь в Коринфе он взял на себя новую роль вождя эллинов в борьбе с их заклятым врагом — Персией. Выступить с идеей возобновления такой борьбы было тем естественнее, что само место нового панэллинского кон­гресса — Коринф — подсказывало сопоставление с временем великого единения эллинов в борьбе с полчищами Ксеркса. Отсюда же, а также, ко­нечно, лз практического опыта с Дельфийской амфиктиопией, заимствова­на была Филиппом и оригинальная мотивировка новой войны — необхо- *»2 димость отмщения варварам за надругательства над святынями эллинов .

209

Судя по рассказу Диодора, Филипп стал распускать слухи о готовя- щейся им новой войне с персами ещо паканупе первой сессии Коринфско­го конгресса. Именно тогда, стараясь заручиться симпатиями греков, он выдвинул идею этой новой войны п дал ей надлежащее обоснование ^δ3. На самой первой сессии вопрос о войне с Персией еще де обсуждался. Начинать открытую борьбу с персами до окончательного устроения соб­ственно греческих дел Филиппу, очевидно, не казалось целесообразным. Однако, как это выразительно подчеркнуто у Юстина, ни для кого не было тайной, что учреждавшиеся тогда общесоюзные вооруженные силы пред­назначались именно для борьбы с Перепей ^м. Теперь, па второй сессии конгресса, этот вопрос был уже поставлен совершенно официально.

И на этот раз инициатива целиком принадлежала македонскому царю. Заранее соответствующим эдиктом он известил греческие общины о своем

210

намерении обсудить с ними вопрос чрезвычайной важности ⁶⁵. Когда по переданному приглашению в Коринф собрались делегаты — теперь это были уже члены синедриона,— они услышали заявление царя о необходи­мости начать борьбу с персами ⁵⁰. Заявление это было встречено с одобре­нием, и, таким образом, вопрос о войне был решен ^δ7. Затем специальным постановлением конгресс передал македонскому царю для ведения войны чрезвычайные полномочия, избрав его стратегом-автократором ^{[496][497][498][499]}.

Тогда же, если только это не было сделано еще на первой сессии кон­гресса, было принято решение, запрещавшее эллипам служить в качестве наемников у варваров (ср. Arr., Anab. I, 16, 6; 29, 6; III, 23, 8; 24, 5) ^БЭ. Весной 336 г. первые отряды македонских войск переправились в Малую Азию и, таким образом, начался новый этап политической истории, кото­рый, однако, лежит уже за пределами пашей темы.

Подведем итоги нашему изложению. В глаза бросается ряд обстоя­тельств, которые, по-видимому, и должны определить наше общее суждение о Коринфском конгрессе.

Во-первых, очевиден весьма своеобразный характер ситуации, которая сложилась накануне конгресса. Существенными признаками обстановки были военный разгром Филиппом коалиции свободных эллинов и опреде­ление им своих отношений с эллинскими общинами таким образом, что это давало ему возможность и впредь выступать в роли высшего арбитра и авторитета. Иными словами, предыстория Коринфского конгресса ха­рактеризуется тем, что македонскому царю фактически уже удалось до­биться господства в Греции. Однако отчасти в сплу присущего Филиппу политического такта, отчасти же ввиду сохранения некоторыми гречески­ми общинами потенциальной возможности к сопротивлению, заключитель­ное устроение победителем политических дел в Греции было осуществлено так, что создавалась предпосылка для оформления этого положения об­щим, пусть чисто видимым, соглашением.

Вообще политика Филиппа всегда характеризовалась стремлением свои фактические достижения в осуществлении державных интересов Македо-

пии закреплять формальными актами, которые должны были сообщать законность новому положению. Так, за уничтожением ферской тиранив _ω и утверждением Филиппа в Фессалии последовало избрание его в вожди EL Фессалийского союза, а за разгромом фокидян и проникновением маке- ∑ донцев в Среднюю Грецию — назначение Филиппа руководителем Дель- Ϊ финской амфиктионии. И в данном случае, после завершающей победы, 5? ему, очевидно, казалось нелишним оформить свое новое положение соответ- Ji ствующим конституционным актом. Что инициатива в созыве общеэллин­ского конгресса целиком принадлежала ему, победителю, в этом, во вся­ком случае, сомневаться не приходится. Но отсюда следует, что и заинтере­сован в этом конгрессе был более всего сам Филипп.

211 Греция. Эллинизм.

C другой стороны, в решениях Коринфского конгресса отчетливо вы­ступает преобладание македонских интересов. Это очевидно даже в отно­шении решения о гражданском и политическом мире в Греции. Внимание к интересам состоятельной верхушки греческого общества могло играть здесь лишь побочную роль. И уж совершенно бесспорно выступает преи­мущественная забота Филиппа о собственных интересах в решении, оп­ределившем организацию новой политической системы, о новой симмахии. Возможно, по замыслу устроителя эта симмахия должна была будить в. греках воспоминания о славном Эллинском союзе времен Греко-персид­ских войн, однако по существу эта новая организация не имела ничега общего со свободным союзом эллинов. Она была сродни гегемонистским объединениям типа Афинской или Пелопоннесской архэ или той системе,, которая была навязана грекам условиями Анталкидова мира. Наконец, не может быть поставлена под сомиепие важная роль собственно македон­ских интересов и в решениях, определивших будущую внешнюю политику нового союза. Война с Персией была неизбежна с точки зрения ближайших державных интересов Македонии. Она была необходима македонскому царю и для сообщения на будущее надлежащей устойчивости созданной им политической системе. При этом естественна была спекуляция царя на панэллинских настроениях греческого общества. Однако реальная полити ка определялась именно державными интересами Македонии, а не призы­вами идеологов панэллинизма.

Коринфскому конгрессу должпо быть отведено место не столько в ис­тории собственно эллинской, сколько в истории державной македонской

политики, последовательным проводником которой, и только ее одной, был царь Филипп. Оформленное решениями Коринфского конгресса объ­единение Эллады не было результатом внутреннего, спонтанного развития греческого общества. Это объединение было навязано эллинским полисам силой оружия, а затем закреплено мнимо равноправным соглашением в Коринфе. Ни о создании единого греко-македонского государства, ни даже о фактическом союзе македонской монархии с состоятельной верхушкой греческого общества говорить не приходится. Результатом политического творчества Филиппа II, частью которого был и Коринфский конгресс 338/7 г., явилось создание симмахии традиционного гегемовистс к с і о типа, системы искусственной и эфемерной, не пережившей своего созда­теля (Александру пришлось спова возрождать ее к жизни). Очевидно, что считать Коринфский конгресс принципиально новым моментом грече­ской истории не приходится. Таким моментом, если иметь в виду в частно­сти переход от классического периода к эллинизму, стала новая политиче­ская ситуация, сложившаяся в ходе восточного похода Александра-