Храм Тесея должен был делить эту привилегию с другими священными местами в Афинах.
Курциус опубликовал и комментировал одну надпись, найденную в Акрополе, около храма Эрехтоя («Inscriptiones atticae nuper repertae duodecim», 1843,
VII, стр. 19—21). В ней описывается целый ряд приношений в виде серебряных чаш, весом каждая в 100 драхм, приношений, выписанных в надписи, вероятно, в том порядке, как они были сделаны, на двух сторонах камня, в таком виде: «Плина, живущая в Пирее, убежавши от Астинома из (дема) Эоя, (посвящает?) чашу в 100 (драхм)».
Автор видит в тех, кто делает эти приношения, беглых рабов, освободившихся благодаря бегству в это святилище и свидетельствующих свою благодарность богу этим приношением, одним и тем же для всех. Рангабе (Rangabe, Греческие древности, Афины, т. II, 1855, стр. 572—574, № 881, 822) видит тут нечто другое. «Надпись,—говорит он,—является списком лиц, из которых каждый посвящает богам чашу, вероятно, серебряную, в 100 драхм весом, как знак благодарности за выигранный процесс, что ему удалось избежать когтей ябедного обвинителя: ведь смысл слова άποωογών не представляет сомнений». Так, у Плутарха, стр. 708 (изд. Reiske), читаем: «Вень это признак кпэйнргп пргклмнтсттия пппвергятъ себя судебному процессу, стараясь избежать обвинения (άποφυγεΐν), тогда как можно было просто бежать (φογεΐν)». Но если тут дело идет о процессе, почему такая одинаковость в приношениях? Не должны ли они были согласоваться с важностью дел, которые, конечно, не были для всех одними и теми же? Почему эта торжественность приношений, если дело шло о добровольных приношениях, и почему одна такса для всех выигравших дело? Курциус, который, конечно, знал оба значения этого слова, ни минуты не думал о выигранном процессе, а Рангабе, повидимому, не знал толкования Курциуса. Курциус указал, что имена приносящих дары согласуются с идеей, что они были рабами. Ни одно из них не сопровождается именем отца и дема, как это было бы необходимо, если бы они были свободнорожденными и гражданами, как это мы видим в той же надписи при именах тех, от кого они усколь- за от. Если бы дело тут -ыло в процессе, то как объяснит >, что все свободные составляют сторону проигравших, а те, которые не являются такими, находятся на другой стороне? Ясно, что дарители были рабами и стали свободными; надпись дает нам указание на их местожительство, отличное по большей части от местожительства их прежних господ. Стали ли они свободными одним только фактолі своего бегства в это убежище? Курциус, повидимому, так думает, и в этом пункте я не согласен с его мнением. Среди этих хозяев действительно находится один олинфиец; но все остальные—из Аттики, из демов Эвонима, Рамнусия, Пиреи, Алопеки, Эона, Левконои, Мелитты. Если бы еще было возможно, чтобы Афины давали убежище и возвращали свободу иноземному рабу, то как допустить, что они гарантировали такое же право афинскому рабу в ущерб его господину, афинскому гражданину? Что такой раб, например, мог обозначить свое местожительство в Пирее после того, как убежало столько рабов у стольких жителей Пиреи, если бы тут не вмешался акт, который дал бы возможность получить от хозяина эту свободу? Этот акт есть отпущение раба на волю. Так 5ке как в случае дурного обращения раб мог требовать, чтобы его продали другому, также если он имел средства выкупить себя, он должен был иметьправо вернуть себе свободу за цену, о которой первоначально шел спор; храм, куда он бежал для этой цели, предлагал ему свое посредничество, в то же время как и убежище. Этот акт здесь не обозначен; но из некоторых выражений можно сделать вывод, что он имел здесь место. Все рабы, получившие вольную в Афинах, как мы увидим ниже, в главе об освобождении рабов, должны были вписаться в число метеков, и надпись указывает местожительство нового вольноотпущенника; но надпись имеет целью констатировать не это. Она касается только счетоводства этого «святого места».
Она единственно заботится о том, чтобы зарегистрировать, если можно употребить это выражение для надписи на камне, ту пошлину, которую храм собирает как плату за свое убежище и за те выгоды, которые беглый раб мог отсюда извлечь; эти-то выгоды и давали место такому приношению, так как они были одними и теми же для всех.В одной надписи из Дельф хозяин, продавая раба (Фенеаса) Аполлону, договаривается в пользу третьего лица, Аполлодора, о пользовании этим рабом и о праве взять его из всякого города, из всякого святилища, если он не выполнит своих обязательств: «да будет Фенеас выводим отовсюду, из всякого города, из всякого святилища в пользу Аполлодора» (Ветер и Фу- кар, Дельфийские надписи, № 58).
20 Аристофан, Богатство, 22:
А высечь не посмеешь: ведь на мне венок!
21 Эврипид, Андромаха, 256 и сл.
22 Плавт, Канат,III, 4, 670.
23 «Если кто оскорбит кого-нибудь, или ребенка, или женщину, или мужчину, из свободных или из рабов...» (Демосфен, Против Мидия, стр. 529,14). См. также Афинея, который цитирует речь Ликурга «Против Ликофрона» и Гиперида «Против Мантифея»: «они постановили не только в интересах свободного, но также если кто оскорбит тело раба, чтобы был поднят процесс против оскорбителя».
24 /∕Tnτr VOV 7 тт ГТ гр Г» Γ∖ττττττoτ∕∙r∖r>r¼ττ ТП *mr,A T∕,*VΓ∖ trΓ>TJτT ΤΛοΓχη TJTTTJ Γ*Γ>Γ⅛-
■*·*··