ГУМАНИЗМ ЭЛЛИНСКОЙ ТРАГЕДИИ

И. Л. ДУХИН (Краснодар)

В исследованиях последнего времени все чаще и чаще встреча­ются непривычные понятия: "средневековый гуманизм", "византий­ский гуманизм".

Возрастающий интерес со стороны теоретиков и практиков искусства (режиссеров, актеров, писателей, композиторов), а преж­де всего читателей и зрителей разных стран к одной из вершин античной культуры - трагедии - в условиях современной идеологи­ческой борьбы закономерен.

Объясняется это внимание не тем, что появляется желание от потрясений нашего времени и массовой культуры скрыться в "мир вечной красоты", приникнуть к источнику эстетического на­слаждения. И не тем, что сущностью трагедии является "наслажде­ние безысходностью", "пафос отрицания". И не тем, конечно, что греческая трагедия "гораздо более свидетельствовала о том, чего

- 45 -

нет в действительности, чем о том, что в ней наличествует” .

Творения Эсхила, Софокла, Эврипида продолжают волновать не как музейный раритет, а скорее всего как явление античного гума­низма, о котором даже исследователи классической: древности гово­рят с оглядкой, а философы и эстетики игнорируют (редкие исключе­ния лишь подтверждают правило) \ относя рождение гуманизма к эпохе Ренессанса.

Произнося "античный гуманизм”, мы имеем в виду, что в Элладе не было, да и не могло еще сложиться теоретическое осмысление проблем человеческого бытия, что античный гуманизм - младенческий этап стихийного его становления. Пользуясь словами В.И.Ленина, это "пробная система" ранний росток гуманистического начала.

Трагедия это подтверждает наглядно, полнокровно.

Гуманизм трагедии - в утверждении духовного потенциала, ут­верждении жизни как высшего блага (вспомним хотя бы монодию Анти­гоны) , в стремлении при всем трагизме сюжетных ситуаций понять назначение личности, смысл ее страданий в поисках истины, граж­данских и нравственных достоинств; в сострадании человеку, попав­шему в беду, по своей ли вине или по "незнанию”, "невежеству", заблуждению, либо из-за "болезни", безумия, насланных богами*, наконец, в представлении о герое как творце культуры, носителе общественной жизни.

Неудачи ожидают тех авторов, кто опирается на отдельные, вырванные из контекста цитаты, которые в совокупности, - без уче­та, при каких обстоятельствах произносит персонаж либо хор тот или другой пассаж, - дают простор субъективистским построениям (работы А.Мюллера, И.Опстельтена и многих других, считавших Со­фокла закопченным пессимистом, а Еврипида провозвестником христи­анства и даже средневекового мракобесия ^).

Даже если древним были присущи представления о человеческой жизни как сценической игре, продуманной и целесообразно осущест­вленной высшим разумом ?, тем не менее человек и в жизни и тра­гедии не чувствовал себя марионеткой, воля и действия которой неуклонно направлялись извне. При оценке конфликтов трагедии нелья не учитывать того, что общественная мысль эллинов всегда находилась в исканиях, в очевиднейшем нежелании и неумении "опи­раться на неподвижные абсолюты"θ. Уместно вспомнить, что в У в.

до н.э. поле зрения мыслителей переносится с обсуждения проблем космологических, природных на явления социальные, антропологи­ческие ( τα ανθτώπεια).

Это нашло отражение в изобразительном искусстве и, быть может, наиболее полное для нас в сценическом, - от Эсхила к Ев­рипиду, а позднее у Менандра. Эволюция всех компонентов траге­дии, - идейных и формальных - поистине поразительна.

Только один пример. Автор статьи под полемическим названием "Была ли у древних греков совесть?" пришел к выводу, что траги­ки не знали этого понятия: их герои осознают позор ( αtσχp6ς ), стыд,.( αισχύνη ), бесславие своих поступков (Федра в "Ип­

полите", Аякс и Неоптолем у Софокла. Легко найти и другие при­меры). Исследователь признает, что в трех случаях ( парод эсхи- ловского "Агамемнона", ст. 179. слл; "Ипполит" - рассуждения Федры о неверных женах, ст. 415-418; "Филоктет" Софокла, ст. ПО) этот феномен можно обнаружить. Исключения подтверждают пра­вило, однако они свидетельствуют и о другом - насколько труден был путь "освоения" внутреннего мира человека, о постоянном и нелегком поиске художника .

Мифологическое восприятие как "почва" и "арсенал" (К.Маркс) искусства огоаничивало возможности трагиков, но не заставляло инсценировать раз и навсегда данные предания, не мешало им вос­петь личность, раскрыть силу ее воли, активность, бурный темпе­рамент, дерзания, муки, их преодоление, суд над самим собой, верность идеалу, нравственные позиции, часто совпадавшие с гос­подствовавшими этическими идеалами, выбор пути. В фокусе эллин­ского трагедийного театра - человек, чья участь, мойра, доля (то, что наши переводчики и эстетики ошибочно передают полумистиче- ским словом "рок") открывала смысл его усилий и тем самым содей­ствовала самопознанию и воспитанию афинского зрителя.

Изучение "Поэтики " Аристотеля имеет длительную историю, однако одно важное замечание редко подвергалось серьезному анализу . Речь идет о том месте трактата, где Стагирит гово­рит о "лучшей трагедии": она, кроме сострадания и страха, приз­вана возбуждать человеколюбие ( φιλάνθρωπον ХП1, 1453а:

"чувство общечеловеческого участия" в пер.

греческой трагедии.

Образ у Эсхила, связанный , как и у его младших современников, с мифологическим прототипом, в любой из дошедших до нас трагедий обретает свои черты. Мерой оценки каждого персонажа для трагика стало то, насколько он отстаивает новое в бытии общества, полиса. Открытием "отца трагедии¹' было взаимоотношение старого и нового, то, что мы назвали бы теперь ощущением историзма: все рождающееся требует серьезных усилий, страданий, жертв. Зло, несправедливость, тирания, безвластие, гордыня не вправе победить - они нарушают гармонию, а она должна быть восстановлена. Вмешательство в жизиь людей Зевса, Дики - абсолютная необходимость, правящая на осно­ве закона бытия; верховный разум, нравственный императив, "высшая инстанция", которая не имеет ничего общего со слепой судьбой из народных сказаний.

Зевс из мифов у Эсхила имеет больше различий, чем сходств. В этом смысле можно без преувеличения сказать, что народные боги не только в "Прикованном Прометее" были им "трагически ранены на­смерть" (К.Маркс). И жертвы своеволия олимпийцев Ио,Кассандра, спор Аполлона с Эриниями, светское расследование дела Ореста Афи­ной Палладой в "Оресте" - примеры нового осмысления старинных представлений о богах и жизни.

Зевс у Эсхила - своеобразная художническая параллель Герак- литовскому логосу (закономерности бытия), который "...существует вечно... Все совершается по этому логосу*H . Точки соприкоснове­ния, перекличка представлений встречается у трагика и у Гераклита в вопросе о свободном волеизъявлении человека: "... хотя логос всеобщ, большинство людей живет так, как если бы имело собствен­ное понимание" .

Герои Эсхила, несмотря на указания бога или Дики, идут по пути, избранному ими. Таковы Пеласг (хотя ему нелегко принять ре­шение: оЬи εύκριτον τ∂ κρίμα ст.396), Этеокл, Про­

метей, таков Орест.

преступление и самому отвечать за свои действия. Рассказ Электры о бесчеловечности Клитеместры и ее сообщника, бедственное поло­жение свое и сестры усиливают решимость Ореста. План мести он составляет самостоятельно.

Отвечать за свои действия. Эта мысль пронизывает и творче­ство Софокла. "Эдип царь" вызвал почти необозримую литературу. Наиболее ходовая оценка пьесы Лрагедия рока". Даже в тех работах, где об этом говорится осторожно, мысль о роке порой проскальзыва­ет через частокол оговорок. Что же определяет идейное ядро траге­дии? Мудрый правитель Фив гуманен, честен, человечен. Он живет интересами граждан, и нет для него большей заботы, чем их благо­получие. Строгий блюститель законности, верности слову, Эдип "до­рог немало думой исходил" (ст.67), чтобы помочь фиванцам избавить­ся от беды, пока не убедился - через поиски и надежду, муки и страдания - в своей вине и, убедившись, в ней, наказывает себя самой тяжкой карой. В "Орестее" проклятие^срода аргосских правите­лей снимает государственный суд, санкционированный Афиной. В трагедии Софокла судит себя сам герой ( αϋτόχεις ст.1331).

Э.Доддз в работе, посвященной теме античных воззрений на прогресс, отмечает: "Эдип - символ человеческого сознания, кото­рое не может остаться в покое, пока не решит все проблемы, даже последнюю загадку, ответ на которую заключается в том, что челове­ческое счастье построено на иллюзии"_t g этой оценке не все приемлемо. Софокл не пессимист, ибо меньше всего трагедия посвя­щена иллюзорности счастья. Образ Эдипа, все его действия показы­вают, как драматург пересоздал легенду.

И если даже допустить, что где-то на периферии ощущается старинная концепция мифа, не она определяет идейно-эстетический смысл пьесы. Человек, "каким он должен быть" у поэта - певца поли­

са, - это личность, отвечающая за свои действия. Поэтому Деянира кончает с собой. Поэтому Аякс искупает гибелью свой позор и не возлагает ответственность на Афину, хотя он к богам относится без пимтета и доверия и даже перед гибелью скромен в молитве. В самые ответственные моменты многие герои Софокла действуют бескорыстно, не задумываясь над личным благополучием. Даже пу­стыня одиночества их не пугает. Особенно показательна трагедия Антигоны. Дочь Эдипа- бесконечно одинока: она отвергла помощь Исмены, не знает о защитнике своем Гемоне, о сочувствии народа, но идет на гибель во имя вечных неписанных законов. И, пожалуй, самое важное в театре Софокла, это нравственная победа его ге­роев.

"Мудрая” по оценке Плутарха трагедия Еврипида, как из­вестно, отличается новизной и в использовании мифологического материала, и в изображении человека, и своими сомнениями в бла­гости олимпийцев. Наследие Еврипида - своеобразная знциклоійдия духовной жизни в самый драматический период истории Афин У в. до н.э. Общество, сложность общественных конфликтов, кризис ста­рых нравственных понятий и поиски новых_лстолкновение добра и зла, патриотизма и эгоизма - все это привело к пристальному вниманию со стороны "философа на сцене" к внутреннему миру личности, ее исканиям, трагическому в самом сердце героя.

Обратимся лишь к одной пьесе, которую до недавнего времени единодушно считали неполноценной. Остановимся не на политической направленности и откровенной тенденциозности "Гераклид", а лишь на двух образах - Иолае и Еврисфее. Впервые на орхестре художник передает трагедию старости. Иолай из последних сил стремится содействовать победе над аргосцами. C болью и тайной завистью вспоминает он те далекие времена, когда вместе с Гераклом гро­мил спартанцев. Старость сильна лишь в желаниях и мечтах. Поко­ряет эта жизненная основа вечного конфликта между духовной силой и физической беспомощностью.

О враге Геракла и Гераклидов Еврисфее складывается вначале представление как о внесценическом персонаже: он в центре кон­фликта, к нему ведут все драматургические нити, но сам он в дей­ствии не участвует. Появляется Еврисфей на орхестре только "под занавес" (ст.983-1055) и оказывается совсем иным, чем мы его

себе представляли. Он вызывает уважение и сочувствие. Если к Алкмене и Гераклидам мы до финала испытывали симпатию, а к Ев- рисфею - гнев и ненависть, то к концу отношение к ним резко ме­няется. Еврипид прибегает к тому же приему, что в "Медее": жертва несправедливости Алкмена становится жертвой необузданной страсти. Развязка трагедии по-новому освещает весь конфликт. Она неожиданна и великолепна своим новаторством, характерным для всей драматургии Еврипида поиском пути изобразить добро и зло, коварство и честность, то есть те нравственные категории, которые в своей совокупности определяют гуманистичность и бесче­ловечность.

Эллинский театр завещал будущему веру в человека: повест­вуя о минувшем, он смотрел в лицо своему времени и благодаря этому остался достоянием последующих эпох.

1. Гинзбург А. В поисках святого Грааля. - "Иностранная литера­

тура". 1976, № 3, с.209; Михайлов А.Д. Предисловие к кни­ге "Средневековый роман и повесть". M., 1974, с.23-27.

2. Штаерман Е.М. Кризис античной культуры. M., 1975.

3. Давыдов L. Царь Эдип, Платон и Аристотель (Античная трагедия

как эстетический феномен). - Вопросы литературы", 1964, § I, с.156-157, 168-169.

4. Асмус В. Вопросы истории и теории эстетики. M., 1968, с.НО.

5. Ленин В.И. Полн.собр.соч., т.29, с.326.

6. Muller A. Xothetischer Kommentar zu den Tragodien des Sophok-

les*Padeborn, 19O; Opstelten I. Sophokles and greek pes­simism. Amsterdam, 1952·

7. Tlxo-Годи А.А. Жизнь как сценическая игра в представлении

древних греков. - "Искусство слова". M., 1973, с.314.

8. Лосев А.Ф. Предисловие к соч. Секста Эмпирика. M., 1976,т.1,

с.7.

9. Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть? (к Изображению че­ловека в аттической трагедйи).- В кн.: Античность и совре­менность. M., 1972, с.251-263.

lθ. Наиболее полный анализ дан в монографии: Nicev a. L'enigme de la catharsis^ tragique dans Ariatote. Sofia,1970,p.87-90.

∏. Материалисты Древней Греции. M._t 1955₁с.41.

12. Там же (Sext. adv.math.VII, 132, 133).

13. Dodde E.R. The ancient concept of progress and other essays

Greek Literature and belief.Oxf., 1973» p∙7θ-77∙

14. Whitman C∙H∙ Sophocles. A Study of heroic humanism. Cambr∙,

1951, p.122-146.

15. Moralia. De gloria Atheniensium, 348 B-C∙