Глава 16 ДИНАСТИЯ ФЛАВИЕВ (69-96 ГГ.)

Полтора десятилетия, пришедшие на смену гражданским войнам, были для империи временем относительной стабильно­сти. Постепенно нормализовались отношения между императо­ром и сенатом.

Веспасиан. Тит. Домициан. Вознесенный волей поддерживав­ших его легионов на Палатин с его роскошью и чуждыми простолю­дину порядками, Веспасиан делал все, чтобы сохранить облик честного рубаки, недоступного лести придворных, и в то же время прижимис­того сельского хозяина, не тратящего на себя лишнего асса и не даю­щего это делать другим. После комедиантов, распутников, обжор, по­добно соучастникам страшной трагедии сменявших друг друга на тро­не, такой твердо стоящий на ногах император импонировал массе. Из уст в уста передавались его рассчитанные на привлечение симпатий соленые солдатские шутки: «Деньги не пахнут» (при выпуске новой монеты от налога на отхожие места), «Лучше бы ты вонял чесноком» (пришедшему на аудиенцию франту), «Лисица шерстью слиняла, но нрав не сменяла» (разбогатевшему рабу, добивавшемуся вольной). И он не терялся среди прожженных царедворцев, критиканов-филосо­фов, при необходимости ставя их на место и не мстя за неуважение и амикошонство.

Не имевший патрицианских шкафов с восковыми масками пред­ков, Веспасиан был удостоен похорон по древнему обряду. Перед его гробом старательно вышагивал актер в потрепанном дорожном пла­ще принцепса, в маске, снятой с его маловыразительного лица.

Веспасиан Флавий

щаясь к кому-то из зрителей по ходу по­гребального представления, актер спро­сил: «Во сколько обошлись мои похоро­ны?» — «В шестьсот тысяч сестерци­ев!» — выпалил обескураженный зритель и услышал в ответ реплику, сопровожда­емую режущим взмахом руки: «Дайте мне из них десять тысяч и хоть бросайте меня в Тибр!» Так, по всеобщему мне­нию, должен был бы ответить правитель, не пренебрегавший ничем, чтобы попол­нить государственное состояние.

Престол перешел к его соправителю, старшему сыну I⅛τy, при отце непосред­ственно руководившему преторианцами и тайной службой. Ему приходилось подавлять недовольство и осу­ществлять казни, вследствие чего он приобрел в Риме дурную славу. Но придя к власти, Тит сделал все от него зависящее, чтобы римляне забыли о его деятельности стража империи, и предстал снисходитель­ным и сказочно добрым правителем, «любовью и отрадой рода чело­веческого». Идя навстречу требованиям сената о запрещении процес­сов об оскорблении величества и наказании доносчиков, он издал со­ответствующие указы. Восторг толпы вызвали публичные наказания доносчиков розгами с последующим выведением их на арену нового амфитеатра и продажей в рабство или ссылкой на острова. Приняв звание великого понтифика, Тит поклялся не проливать крови и пос­ле этого, как сообщает его биограф, «не был ни виновником, ни со­участником в чьем-либо убийстве». Большое значение придавалось декрету Тита об утверждении всех дарений предшествующих импера­торов без рассмотрения их порознь, как это иногда делалось во вре­мена Тиберия. Вместе со страхом быть обвиненным в каком-либо за­говоре исчез страх перед конфискацией имущества, подчас добытого незаконным путем. В результате Титу удалось одержать победу над недоверием к нему большей части римского общества.

В конце краткого царствования Тита на империю обрушились природные катастрофы и бедствия — извержение Везувия, уничто­жившего Геркуланум и Помпеи, невиданная по масштабам эпидемия, пожар Рима, — и они дали Титу возможность проявить необычайную щедрость и заботливость.

кой жестокостью, самообожанием, коварством. Завистливость толка­ла его на подражание отцу и брату, и он, так же как и Тит, осуждал доносительство, заявляя: «Правитель, который не карает доносчиков, тем самым их поощряет», но окружил себя доносчиками и возобно­вил действие закона об оскорблении величества. Император осудил на смерть многих сенаторов, а простых римлян приказывал подвер­гать пыткам по малейшему подозрению в неповиновении. Казни под­вергались не только люди, но и книги, которые под надзором особой коллегии трех сжигались в той части форума, где обычно приводи­лись в исполнение приговоры.

Скаредность, унаследованная от отца и дополненная невероят­ной беззастенчивостью в добывании средств, сочеталась в нем с рас­точительностью. Жестокость ко всему живому была у него маниа­кальной — любимым его занятием было накалывание мух на стиль, а в своем Альбанском поместье он в иные дни изничтожал по сотне зверей.

Зная об окружавшей его ненависти, Домициан никого не допус­кал к себе без тщательного обыска. Но один из заговорщиков, при­творившись, что у него болит рука, несколько дней ее обматывал. Ког­да к этому привыкли, он попросил аудиенции под предлогом раскры­тия заговора и поразил императора извлеченным из-под повязки кин­жалом, пока тот читал очередную табличку с доносом о заговоре. Римская толпа никак не отреагировала на эту весть, воины были воз­мущены и пытались провозгласить покойного «божественным», как и его предшественников, сенаторы же ликовали и приняли постановле­ние повсеместно стереть надписи с его именем и уничтожить всякую память о нем.

Внутренняя политика Флавиев. В годы правления преемни­ков Августа отношения между императором и сенатом характеризова­лись непрекращающимся конфликтом, жертвой которого стали не только сотни сенаторов, но и, как показали гражданские войны 68— 69 гг., сама система власти.

Старший из сыновей Веспасиана, Тит, провозглашенный импера­тором и получивший трибунскую власть, стал для него верным по­мощником. Сам Веспасиан практически ежегодно избирался консу-

лом, а в 73 г. принял вместе с Титом обязанности цензора, позволив­шие приступить к радикальному изменению состава сенаторского и всаднического сословий. Они были значительно пополнены за счет выходцев из провинций, преимущественно западных. В Рим была пе­реселена из Испании тысяча знатных семей. В результате ценза 73 г. империя начинает превращаться в универсальную державу, отражаю­щую интересы не одной только знати Рима и Италии, но и всего рим­ского Средиземноморья.

Оппозиция в сенате при Веспасиане полностью не исчезла. Но чис­ленно она была невелика, и Веспасиан быстро с ней справился. Глава противников монархии был сослан, а затем и казнен. Все реже в среде римской аристократии шли дискуссии о том, какой строй предпочти­тельней — республиканский или монархический. Сильная власть уже казалась не злом, а скорее защитницей от своеволия черни. И в оппо­зиционных кругах споры уже не вращались вокруг республиканских идеалов: центр тяжести сместился на обсуждение вопроса об идеаль­ном монархе и его отличии от тирана. Отчасти идеалу правителя в гла­зах знати соответствовал Веспасиан, но главное расхождение между Веспасианом и сенаторами было в вопросе о наследовании власти: с выдвигавшимся сенаторами принципом передачи власти достойней­шему путем усыновления Веспасиан категорически не соглашался.

За пределами сената очагами недовольства были кружки филосо­фов, прежде всего киников и стоиков, настаивавших на ответствен­ности правителя перед Мировым законом.

Много внимания было уделено императором укреплению финан­сового состояния империи. Были значительно сокращены расходы на армию: часть стоявших на границах легионов распущена, почти вдвое сокращено количество преторианских когорт. Были также урезаны траты на содержание двора. Налоговое бремя на провинции, особен­но восточные, увеличилось, но при этом деньги текли в казну, а не расхищались по пути. В результате опустевшая при Нероне и в ходе гражданской войны казна вновь наполнилась, и это сделало возмож­ным грандиозные строительные работы. Был восстановлен сгоревший Капитолий, сооружен храм Мира, начаты и почти завершены работы по возведению громадного амфитеатра, до открытия которого импе­ратор не дожил несколько месяцев.

Веспасиан и Тит сделали все, чтобы замаскировать монархичес­кую сущность принципата. При Домициане она предстала в той фор­ме, которая выявилась при Гае Калигуле. Со времени Домициана се­нат теряет последние остатки суверенного учреждения, превращаясь в государственный совет.

Первые три «счастливых» года своего правления Домициан еже­годно принимал должность консула. В 84 г. он принял десятилетний консулат, а год спустя стал пожизненным консулом (до этого он уже был пожизненным цензором). Это юридически обеспечило ему и ру­ководство деятельностью сената, и возможность назначения и удале­ния сенаторов. И более того, Домициан потребовал, чтобы его назы­вали dominus (господин) и даже deus noster (наш бог).

Бессилие сената подчеркивалось усилением контроля императо­ра за судопроизводством, городским и провинциальным управлени­ем. Приняв многое из политики отца и брата, он отказался от обяза­тельства щадить сенаторов и принял роль верховного судьи импе­рии. Теряя опору в сенате, Домициан старался добиться популярно­сти с помощью грандиозных строительных работ, дававших средства для жизни низам римского населения и способствовавших блеску империи.

Оставляя в стороне преувеличения и лесть, оценка поэтом вели­чественного дворца, подтверждаемая побывавшим в Риме в те годы Плутархом, позволяет понять, что у сенаторов, помнивших о береж­ливости Веспасиана, имелось основание рассматривать строительную деятельность Домициана как стремление унизить сенат. Недовольство должна была вызвать и необычайная щедрость Домициана к римской черни. Трижды император раздавал по триста сестерциев каждому римлянину. Было значительно увеличено жалованье солдатам.

Истощив казну, Домициан попытался сократить военные расхо­ды, когда же это не удалось, прибег к испытанному средству — кон­фискациям имуществ по обвинению богатых людей, в том числе и сенаторов, в каких-либо правонарушениях и обманному включению себя в число наследников богачей. Вновь наступил звездный час до­носчиков и льстецов.

Внешняя политика. Восстания в Галлии показали необходи­мость укрепления рейнского лимеса. При Веспасиане была захвачена область между Рейном и Дунаем, так называемые «десятинные поля», на которых были поселены романизированные галлы. На них возла­галась помощь армии в сооружении мощной укрепленной полосы с сетью военных дорог и тыловых крепостей (среди последних — Ap- генторат, ныне Страсбург). В Паннонии Веспасиан разместил вдоль Дуная два укрепленных римских лагеря — Карнунт и Виндобону

(ныне Петронель и Вена). Под контролем Рима оказалась область между Дунаем и Рейном, долина реки Никеры (совр. Неккар). Все это встревожило племя хаттов, перешедших огромными массами через лимес. C ними пришлось иметь дело уже Домициану. Он лично воз­главил четыре легиона и, несмотря на тяжелые условия, в которых пришлось вести военные действия, нанес хаттам решительное пора­жение. К Риму была присоединена обширная область между Рейном и Майном, примыкавшая с севера к «десятинным полям». Победа была увековечена выпуском монеты с надписью «Побежденная Гер­мания».

Успешно действовал при Веспасиане в Британии против восстав­шего племени бригантов полководец Петилий Цереалис, а его преем­ник Секст Юлий Фронтин покорил племя силуров (77 г.). Продвиже­ние на север в земли калидонян осуществил полководец Гней Юлий Агрикола, тесть знаменитого историка Тацита. Его флот успешно опе­рировал в акватории между Британией и Ирландией, присоединив к империи рад островов.

C немалыми трудностями встретились императоры и в Придуна- вье, где на территорию современной Молдавии прорвались конные отрады сарматского племени роксолан, а южнее юный вождь даков Децебал создал могущественный племенной союз, собрав свой рассе­янный по бескрайним просторам народ и призвав его к сопротивле­нию безжалостному врагу. Реорганизовав армию по римскому образ­цу, в 85 г. Децебал перешел через Дунай в Мезию и нанес поражение стоявшему там легиону. И вновь потребовалось личное присутствие Домициана. Для отвлечения сил противника префект претория про­ник с войском в глубь дакийских лесов, но потерпел поражение и погиб. Дакам достался обоз и снаряжение римлян.

От мести победителям пришлось отказаться, поскольку дошло из­вестие о новой угрозе германцев на рейнской границе. Домициан вы­нужден был в 86 г. заключить с Децебалом мир на условиях сохране­ния за даками их владений, уплаты им денег и помощи в создании военных машин и строительстве укреплений. Римлянам и самим при­шлось заняться укреплением дунайской границы по образцу форти­фикационной системы на «десятинных полях».

Ситуация на границах резко осложнилась, после того как в 88 г. легат Верхней Германии Антоний Сатурнин провозгласил себя импе­ратором и вступил в союз с незадолго до того побежденными хаттами. Возникла угроза его похода на Рим. И вновь Домициан проявил себя талантливым организатором. Собрав мощные силы, он одержал над Сатурнином решительную победу. Началась кровавая расправа как над восставшими, так и над сенаторами, заподозренными в сочув­ствии Сатурнину.

В отношении зависимых от Рима восточных царств Флавии про­должали политику Нерона. К Риму были присоединены Малая Арме­ния, Коммагена, а также оккупирована кавказская Иберия, напро­тив, из Боспорского царства в связи с обострением ситуации в Дакии были выведены легионы и, судя по чекану монет, усилилась власть боспорских царей.

Литература. Желание обессмертить себя и свое время не только в камне, но и слове было подлинной страстью всех римских импера­торов. Август не только ожидал появления «Энеиды», но и торопил ее создателя. Кажется, меньше, чем других, честолюбие мучило Флави­ев, особенно Веспасиана и Тита. И именно они оставили в камне ве­личайший из памятников — Колизей. А Рим их времени сохранился в ярчайшей и пестрой стихотворной панораме Марка Валерия Марциа­ла (ок. 40—102).

Этого выходца из Испании императоры не приглашали во дворец на Палатин и не одаривали поместьями, хотя он с присущим ему бес­стыдством клиента не раз намекал на это в своих книгах, попадавших к Флавиям через придворных (нам известны имена этих благодетелей поэта и их скромные, на его взгляд, дары). Мы знаем и других, не столь высоких покровителей поэта, приглашавших его как клиента к себе на обед. И горе было им, если они были с гостем непочтительны и угощали его в соответствии с общественным положением, а не та­лантом. Вскоре они становились посмешищем всего Рима, ибо Мар­циал был остер на язык и беспощаден к чванству, ограниченности, несправедливости, разумеется, если носителями этих пороков были люди, не обладавшие властью или приближенные ко двору.

Тридцать лет прожил Марциал в столице. Прибыв безвестным юнцом, он удалился знаменитым поэтом. Его эпиграммы читали по всей империи — от Британии до Понта. Он потешался и над этим в свойственном ему стиле, сетуя, что столь широкая известность ниче­го не прибавила к его тощему кошельку. Что ни день, то новые эпиг­раммы, новые впечатления, новые темы, новые объекты для издевок и для мести, в которой он тоже не знал меры. Нет ни одной улицы, ни одного форума и, кажется, ни одного злачного места, в котором бы не побывал Марциал и не описал его как очевидец, используя все богат­ство и все непристойности латинского языка. И поэтому каждому, кто пожелает через две тысячи и более лет оказаться в Риме Флавиев, не надо изобретать машины времени, а стоит лишь пройтись взглядом по страницам книг Марциала. И предстанет Рим во всем разнообра­зии впечатлений, а порой и переживаний римского клиента, в крик­ливой роскоши апартаментов новых богачей (из грязи в князи), в гнусной изобретательности порока.

Только Марциалу оказалось под силу сохранить живой и постоян­но меняющийся облик Рима и при этом не дать наблюдателю со сто­роны соскучиться. В эпиграммах наряду с многими другими персона­жами проходят и собратья Марциала по музе — Силий Италик, Ста­ций, а из тех, кого он не застал, — Лукан. Но после Марциала нам будет трудно развернуть их свитки, ибо только его книги позволяют перефразировать сказанное о Менандре: «Марциал и Жизнь, кто из вас кому подражает?»

К поколению, пережившему низвержение Нерона и извержение Везувия, принадлежал также Публий Папиний Стаций (ок. 40—96), один из самых разносторонних поэтов, выходец из Неаполя, в кото­ром в те времена сохранялась любовь к прошлому Греции. Перебрав­шись в Рим, он там добился известности своими «Сильвами» — вир­туозно написанными стихами на разные темы. Но всецело его талант раскрылся в эпической поэме «Фиваида» на сюжет фиванского цикла мифов, где он выступает соперником Гомера и Вергилия.

Сама тема мифов была созвучна времени, когда рок показал свою силу, низвергая властителей, наследников Августа, и возводя на трон безвестных Флавиев, обращая в рабство народы с тысячелетней исто­рией и в несколько мгновений уничтожая процветавшие города.

«Фиваида» воссоздает войну семерых героев против Фив, начиная повествование с ослепления Эдипа и завершая подвигом Антигоны и торжеством Тесея, убивающего тирана Креонта. Над героями все вре­мя витают фурии, вдохновительницы раздоров и преступной ярости. В действии участвуют боги, изображенные с непредставимым для Го­мера юмором, с детализацией их небесного быта. Поэма перенасыще­на всякого рода предсказаниями и знамениями, что отражает торже­ство астрологии (верный признак кризиса науки и общественного со­знания). Особенно силен Стаций в изображении психологии героев, разрываемых противоречивыми страстями и не могущих выбрать пра­вильную линию поведения. Другая поэма Стация, «Ахиллеида», ос­тавшаяся незаконченной, также развивала мифологическую тему, свя­занную с всесилием рока.

В веках Стаций остался продолжателем Вергилия. Данте в «Чис­тилище» превращает его в тайного христианина. И это позволяет ему провести поэта по чистилищу, куда закрыт путь язычнику Вергилию.

Среди римлян, занимавшихся во времена Флавиев литературой, не затерялось имя Силия Италика. Первая половина его жизни была посвящена политике (он был последним консулом, назначенным Не­роном, и наместником Азии при Вителлин). По окончании гражданс­ких войн он ушел на покой, уединился в своем поместье, полном книг и произведений искусства, и всецело погрузился в прошлое Рима,

перечитывая своих кумиров Цицерона и Вергилия и работая над по­эмой «Пуническая война». В рассказ о сражениях на полях Испании, Италии и Африки он не преминул вставить велеречивый панегирик Веспасиану и Титу, к тому времени скончавшимся, и восхвалить их преемника Домициана. В другом месте поэмы, не называя имени До­мициана, он восторженно оценивает первые годы его правления, под­черкивая покровительство провинциям и обуздание жадности намес­тников, однако его симпатии отданы не современности, а прошлому. И он осуждает падение нравов:

Вот чем был некогда Рим. И коль суждено ему было Нравы свои изменить, то лучше б стоял Карфаген.

Будучи в литературном отношении слабым подражанием Верги­лию, «Пуническая война» Силия Италика интересна как историчес­кий источник. Широко используя утраченные исторические труды, поэт предвосхищает в этом Аппиана. Опыт военного сказался на изоб­ражении битв. Но при этом их участники в пылу сражения произно­сят патетические речи, как они это делают и в прозаических трудах.

Слово с кафедры. C падением Римской республики приходит в упадок политическое красноречие, доведенное в речах Цицерона про­тив Каталины и «Филиппиках» до совершенства. C роспуском коми- ций и превращением курии в площадку для состязания в славословии тиранам оно было обречено на исчезновение. Жесткие рамки были оп­ределены и судебному красноречию, также поставленному под конт­роль императорской власти. Оставалось единственное место, которое в какой-то мере заменило ростры, — школьная кафедра. В эпоху Юлиев- Клавдиев ее занимал Сенека Старший (55 до н. э. — 24 н. э.), отец фило­софа, а после его смерти — Квинтилиан (ок. 35—100). Оба были выход­цами из Испании, сама почва которой после усмирения свободолюби­вых иберов словно бы таила в себе гены свободолюбия.

Сенека Старший создал учебные пособия для начинающих орато­ров, содержащие множество судебных случаев (казусов и тем для ве­дения преимущественно уголовных дел: насилие, вымогательство, по­хищение пиратами, наследство, но также и политических преступле­ний: захват власти тираном). Книги Сенеки отражали идеологию и психологию римского общества времени Нерона, время Флавиев встает из наследия Квинтилиана.

Квинтилиан был официальным руководителем оплачиваемой каз­ной школы ораторского искусства в Риме и автором ряда сочинений, выросших из лекций. Сохранилось лишь одно из них — «О воспитании оратора». Это своего рода энциклопедия ораторского искусства. Буду-

чи страстным поклонником Цицерона, Квинтилиан поставил целью не просто дать советы и наставления практического характера, но пере­нести подготовку оратора на почву философии. Ораторское искусство в толковании Квинтилиана — гуманитарная дисциплина, опирающая­ся на знание законов природы, управляющей нравами людей, правом, жизнью в широком смысле этого слова. Читавшийся Квинтилианом курс ораторского искусства включал изучение поэзии и прозы, музы­ки, лингвистические упражнения и готовил всесторонне образованно­го человека и патриота. Но за школьным порогом во времена Квинти­лиана выпускника ожидала ситуация, фактически исключавшая воз­можность применения полученных знаний. Вздумай он это сделать, его ожидала бы судьба Кремуция Корда. Да и сам Квинтилиан, несмот­ря на весь свой авторитет, всецело зависел от воли императора. Подчи­няясь приказу Домициана, он вынужден был покинуть свое детище и стать воспитателем внучатых племянников чудовища. Но, как сказано, «рукописи не горят». И добрые, честные слова, произнесенные с ка­федры, не улетучиваются, прорастая в душах учеников. Из школы Квинтилиана вышел Плиний Младший и, может быть, Тацит. Первым сочинением Тацита был «Диалог об ораторах», видимо, основанный на несохранившемся одноименном произведении Квинтилиана. В эпоху, когда стало возможно говорить неэзоповским языком, Тацит писал: «Неизменная тишина в сенате и беспрекословное повиновение прин- цепсу умиротворили и самое красноречие».

[ЗЯ Источники. Систематическое изложение политической истории Рима IL времени Флавиев содержал труд их современника Тацита «История», написанный в годы правления Нервы и Траяна. От него применительно к времени Флавиев дошла часть, относящаяся к началу правления Веспасиана. События времени Флавиев нашли также отражение в монографиях этого же автора «Жизнеописание Юлия Агриколы», «О происхождении Германии» и трактате «Диалог об ораторах». Первая из них — биография тестя историка, охватывающая годы его наместничества в Британии (68—74), вторая моно­графия, наиболее ценное из сохранившихся описаний Германии, преследует не столько научные, сколько политические и литературные задачи. Трактат «Диалог об ораторах» рассматривает вопрос об упадке в Риме ораторского искусства, связывая его с политическими условиями империи.

Первостепенное значение имеют написанные Светонием биографии трех Флавиев, в которых наряду с разного рода слухами использованы также и материалы императорского архива.

Важным источником, характеризующим социальную и культурную жизнь римского общества эпохи Флавиев, является переписка Плиния Младшего с друзьями. В отличие от писем Цицерона, написанных по реальным поводам, письма Плиния — литературный жанр, но их персонажи реальны, как реальны и описываемые обстановка, быт и нравы. Принадлежащий Плинию Младше­му панегирик Траяну воскрешает атмосферу террора времени Домициана.

Велико также значение эпиграфического материала. Наряду с уже упо­минавшейся надписью, касающейся полномочий Веспасиана, в распоря­жении науки имеется множество других текстов, характеризующих различ­ные стороны жизни городов Италии и провинций, а также обрисовываю­щих военную активность Рима в ближних и дальних провинциях (одна из надписей свидетельствует о постройке римлянами крепости Мцхеты в кав­казской Иберии).