11. СОХРАНЯЕТСЯ ИЛИ УБЫВАЕТ?

ДО СИХ пор речь шла о критиках роли Америки в мире после конца холодной войны. Как же должны были мыслить эту роль американские патриоты? Накануне три­умфа США над СССР Най разоблачил pax Ame­ricanaкак миф, а разговоры о гегемонии — как несуразицу.

вало провести кое-какие изменения. Через де­сять лет после «Обреченных на лидерство» Ная Джон Айкенберри выделил одну симпто­матическую двусмысленность. В своей работе «После победы» (2001) он рассмотрел значи­тельные достижения США в построении но­вого международного порядка после Второй мировой войны, который интегрировал Герма­нию и Японию в системы экономики и безопас­ности, управляемые Америкой. Это дало Запа­ду гарантию мира и процветания. Теперь же у США были все шансы повторить свой подвиг и разобраться с побежденным советским бло­ком. Была ли Америка гегемоном раньше и ста­ла ли она им теперь? Сперва могло показаться, что это наверняка неверное обозначение. Ге- гемонические порядки были иерархическими, как откровенно принудительными, так и отно­сительно более мягкими, но при этом они «ос­новывались главным образом на неограничен­ной власти», в отличие от «конституционного порядка», в котором «принятые по согласию правовые и политические институты работают на распределение прав и ограничение власти», усмиряя власть и «делая ее менее заносчивой» [90, р.

нии_? хотя и не согласованное с первоначально проведенным различием между нею и этим конституционным устройством, было невоз­можно. Пришлось согласиться с тем, что аме­риканская гегемония все же существует. Но она была не только «невольной», но также пора­зительно «открытой и доступной», позволяя другим странам говорить от своего лица в рам­ках созданного ею мира и процветания [90: 53 и далее, 200-205]. И все же это был консти­туционный порядок, одна из основ которого, НАТО—по существу, «оборонительная агре­гация сил», — теперь была успешно расшире­на на восток. Поскольку все ее члены были плюралистическими демократиями, министр иностранных дел России мог с полным пра­вом отметить, что «это практически исключа­ет преследование какой-либо агрессивной вне­шней политики» [90:19][‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡].

Вернувшись к задаче годом позже, Айкенбер- ри высказался более мягко и положительно. Те­перь он объяснил, что не было противоречия между конституционным и гегемоническим по­рядками, поскольку на самом деле первый яв­ляется наиболее полезной смазкой для второго. Дело в том, что «конституционное устройство сохраняет гегемоническую власть», закреп­ляя договоренности, ей благоприятствующие, и в то же время снижая издержки на поддер­

жание порядка, которые в противном слу­чае легли бы на нее. Институты и отношения, взращенные такой гегемонией, впоследствии обязательно принесут ей дополнительный до­ход. «Хорошей аналогией является компьютер­ное программное обеспечение. Такой постав­щик программного обеспечения, как Microsoft, получив первоначальное рыночное преимуще­ство, стимулирует умножение программных продуктов и приложений, основанных на языке операционной системы Microsoft. Это, в свою очередь, создает огромный комплекс постав­щиков и пользователей, которые во многом зависят от формата Microsoft» и «все более плотного комплекса связей с Microsoft», ос­нованного на «том все более заметном факте, что переход на другой формат оказался бы бо­лее дорогостоящим, будь он даже более эффек­тивным».

Точно так же любые существенные сдвиги в базовой организации того, что теперь мож­но было открыто называть «американским ге- гемоническим порядком», стали бы «все более дорогостоящими для расширяющегося спектра индивидов и групп, составляющих этот поря­док. Все больше людей заинтересованы в си­стеме, даже если они не особенно лояльны и не слишком близки по своим взглядам К США и даже если на самом деле они могли бы пред­почесть другой порядок», поскольку «жизнь постоянно растущего числа людей была бы раз­

рушена, если бы системе пришлось радикально измениться». В этом смысле «американский послевоенный порядок является устойчивым и развивающимся» [91: 234-235]. Для США это был, конечно, удовлетворительный результат. Но также он отвечал более общим требовани­ям эпохи. Американская власть оказалась при­емлемой для всего остального мира, поскольку «„проект" США согласуется с более глубокими силами модернизации»[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§].

Такого же мнения придерживались другие авторы того же сборника. Отрицать амери­канскую гегемонию больше не было никакого смысла; требовалось, напротив, одобрить ее. «Мой акцент на гегемонии не означает ради­кальной критики»,—все еще чувствовал себя обязанным пояснить один из авторов. Ведь на самом деле «американская гегемония удиви­тельно благоприятна. Она не только позволя­ет небольшим странам оказывать относительно больше влияния на гегемона, но также поддер­живает процветание человечества — свободу и благосостояние—в большей мере, чем любая альтернатива, которую только пытались вопло­

тить» [91: 241-242]. Другой обратил внимание на то, что власть американской гегемонии на са­мом деле не полна: две крупнейшие страны Азии остаются за пределами системы безопас­ности США. Поэтому будущая задача состо­ит в том, чтобы «укомплектовать гегемонию», включив Китай и Индию в американский поря­док и не отпугнув при этом Японию. Сделать это будет непросто. Однако давние обиды и вза­имная подозрительность в азиатском регио­не, настраивающие одно государство против другого, для каждого из них являются поводом стремиться к особым отношениям С США, что создает условия для успешного решения этой задачи.

Таким был реальный консенсус на рубеже тысячелетия. Возможно, лидерство подошло вплотную к гегемонии, на которую ее хулите­ли навешивали порой негативные коннотации, однако, хотя новомодный термин мог звучать более грозно, он предполагал точно так же, как и старый, свободно предоставляемые преиму­щества и с готовностью принимаемые указа­ния — принимаемые всеми, не считая некото­рых недовольных. Но с конца 2001 года такому семантическому равновесию пришлось дер­

жать удар її сентября, вторжения в Афганистан, войны в Ираке и всего, что за этим последова­ло. Результатом стал еще один наметившийся сдвиг. Можно ли было действительно отличить гегемонию от империи? Это, как признался один историк античности, было вопросом еще в Древней Греции, где, безусловно, империя уже стала «злым близнецом» гегемонии [194: 23]. Вскоре появилось много новых работ, в ко­торых имперские действия или амбиции США по всему миру поддерживались, критиковались или отрицались[*****************************].

Подстраиваясь под новые обстоятельства, Айкенберри десятилетие спустя поменял кон­ституционный словарь на словарь договорной сделки. «Гегемонический порядок отличает то, что он является договорным порядком, в кото­ром ведущее государство предоставляет услуги и рамки для сотрудничества. Взамен оно просит участия и согласия более слабых и второстепен­ных государств». Американская гегемония яв­ляется по определению либеральной, поскольку основывается на общих правилах и взаимовы­годно сти: «США оформляют международный порядок и господствуют в нем, гарантируя при этом поступление прибыли другим государ­ствам, которым эта прибыль обеспечена их со­

гласием. В противоположность империи, такой договорной порядок зависит от соглашений ка­сательно правил системы между ведущим госу­дарством и всеми другими».

Изменилось ли это после 2001 года из-за вне­шней политики республиканской администра­ции? Стремясь «пересмотреть глобальную си­стему безопасности», она «приняла логику поствестфальского мира и предложила миру новую гегемоническую сделку», но тем самым, к сожалению, поставила США выше правил, ко­торые она навязывала другим, так что эта сделка стала для них менее привлекательной. Соответ­ственно, другие страны обычно «недостаточно вкладывались в совместную работу», поэтому Айкенберри, поддавшись приступу раздраже­ния, не сдержался и воскликнул: «Это и прав­да империя». Но не успел он это сказать, как тут же замялся. То, что Буш сделал из однопо­лярной американской власти после п сентя­бря,—это скорее «нелиберальная гегемония», причем этой малозаметной приставки доста­

точно, чтобы удержать границу между одной ге­гемонией и другой, а также допустить восста­новление «авторитета и уважения», которым страна традиционно пользовалась, когда высту­пала гарантом «великой стратегии построения либерального порядка» [93:276,270,360][†††††††††††††††††††††††††††††].

Это были доводы в пользу того, что нуж­но защищать давнюю идеологическую инве­стицию, но важнее оказались два выступления со стороны историков, оба из которых звуча­ли как консервативные, хотя по темпераменту были прямой противоположностью друг другу. В своей книге «Колосс» (2004) Ниалл Фергю­сон, отмечая, что более рассудительные головы недавно согласились с термином «империя», доказывал, что, говоря официально, Америка все еще была империей, которая в этом не со­знавалась. Самым популярным словом, описы­вающим ее место в мире, стала «гегемония», однако различие между двумя этими характе­ристиками опиралось на определение империи как прямого политического правления, фор­мально заявленного в качества такового, над иностранными территориями, то есть опре­

деление, давно замененное более тонким по­ниманием разнообразия форм, в которых мо­жет отправляться имперская власть; не говоря уж о широком спектре рассортированных Фер­гюсоном политических режимов—от Рима Ав­густа до викторианской Британии, нацистской Германии, а теперь и США,— способных такую власть применять.

Неприятно то, что «сегодня глобальная власть США — пусть и весьма впечатляющая на вне­шний взгляд—опирается на гораздо более сла­бые основания, чем обычно считается». Дело в том, что американцы «предпочли бы скорее потреблять, чем завоевывать. Строить торго­вые центры, а не нации. Они страстно желают дожить до преклонного возраста и боятся пре­ждевременной смерти на поле боя, даже если ею умрут другие американцы, записавшиеся в армию добровольцами» [44: 24, 28-29]. К со­жалению, опасность для американской импе­рии создавали не внешние противники, а «от­сутствие воли к власти» внутри страны.

Весьма убедительную версию противопо­ложной позиции представил Пол Шредер, ис­торик европейской международной полити­ки со времен Парижского мирного договора 1763 года и до начала Первой мировой 1914 года. Вместе с другими американскими учеными он в период сразу после н сентября—еще до втор­жения в Афганистан, не говоря уже об Иране,— предупреждал об опасностях американского военного вмешательства в регион, с которым у США исторически не было ничего общего, и предсказывал, что первоначальные быстрые успехи, скорее всего, приведут в итоге к ката­строфе [169: 22-36]. В следующие шесть лет он опубликовал немало работ с суровой крити­кой войны против режима партии «Баас», от­личающихся удивительной для научной лите­

ратуры этого периода аналитической силой. За несколько дней до вступления американских войск в Багдад^ когда в американских медиа уже вовсю прославляли успех «Операции „Освобо­ждение Ирака"», Шредер написал статью под названием «Мираж империи против обещания гегемонии», которая остается наиболее систе­матическим сопоставлением двух концепций за всю историю. Империя была представле­на у него как политический контроль жителей других стран, чаще неформальный, чем прямой, однако верховная власть в этом случае остает­ся в имперском государстве. Гегемония, напро­тив,— это «признанное лидерство и преобла­дающее влияние одной державы в сообществе политических единиц, не подчиненных еди­ной власти». Империи нацелены на правление, а гегемонии—на управление. Решения первых императивны, а вторых—просто незаменимы. Главное же, гегемония, по его мнению, полно­стью совместима с современной международ­ной системой, состоящей из автономных го­сударств, юридически равных по статусу, хотя и не по силе, тогда как империя не совместима с ней [170: 298-299][‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡].

Попытки построения империи неизбеж­но приводили к хаосу и войне, тогда как геге­

монии часто выступали либо архитекторами, либо условиями мира и стабильности, а их от­сутствие вело к распаду международного по­рядка. Шредер допустил, что «это различие, как и большинство подобных различий в со­циальной и интеллектуальной жизни не абсо­лютное и напоминает различие между теплым, горячим и кипящим». Также верно то, что ге- гемонические державы могут стать империями, и это искушение у них постоянно присутство­вало. Но это не отменяет указанного разли­чия. Его можно проиллюстрировать на мате­риале всей истории с XVI по XX века двумя противоположными рядами правителей: Кар­лом V, Филипом II, Фердинандом II, Людови­ком XIV, Карлом XII, Наполеоном, Гитлером и Сталиным — с одной стороны, и Фердинан­дом I, Ришелье, Мазарини, Леопольдом I, Фле­ри, победителями 1815 года, Бисмарком и «наи­более очевидным и впечатляющим примером», то есть США после 1945 года,—с другой. К со­жалению, после завоевания и оккупации Ира­ка Америка пошла по пути империи, словно бы она могла повторить захват Египта, совершен­ный Британией в конце XIX века, — но уже те­перь, когда исторических условий, благодаря которым это было возможно в прошлом, более не существовало. В XXI веке викторианский империализм не может быть возрожден.

Это самый сильный на данный момент ар­гумент в пользу разведения гегемонии и импе­

рии. Однако даже эта попытка не избегает апо­рий, свойственных многим другим. Как может империя быть несовместимой с нововремен­ной государственной системой, восходящей к XVI веку, когда каждое большое европейское государство и некоторое число малых приоб­рели к 1914 году собственные империи? Разве в Европе времен Реставрации две ведущие дер­жавы Венского конгресса, каждая из которых обладала территориями, захваченными силой, не были одновременно и неделимо имперски­ми и гегемоническими? Разве Мексиканская война 1846-1848 годов произошла вне между­народной системы? Разве огромный рост нера­венства во власти внутри иерархии государств в конце XX и начале XXI веков — намного бо­лее значительный, чем в XVIII или XIX веке,— не имеет значения для отправления имперской власти, пусть и в постсовременном стиле? Если у государств есть автономия, то какой ее ча­стью можно пожертвовать из-за настоятельно­го экономического принуждения, политическо­го и культурного влияния, а также присутствия военных баз — большей, так что они будут све­дены к положению клиентских государств, или же меньшей, чем будет сохранен их номи­нальный суверенитет? Гегемония и империя— не враждующие друг с другом братья-близнецы, они запросто уживаются друг с другом.

II

Слово «гегемония» пришло в США из Европы как термин международной политики и именно в таком качестве закрепилось в обыденном язы­ке. Что же стало с ним на континенте, который его породил и который все признанные автори­теты считают главным регионом, добровольно соглашающимся с американской гегемонией и извлекающим из нее выгоды, хотя эта гегемо­ния часто описывается, если следовать форму­лировке одного благодарного, но не до конца тактичного норвежца, как «империя по при­глашению»? В Британии, ближайшем ком­паньоне США, в прошлом располагавшей самой крупной империей, во времена pax Americana сложилась наиболее важная традиция теории международных отношений—особая «англий­ская школа», которая в лучших своих образцах (работах двух ее наиболее оригинальных пред­ставителей, Мартина Уайта и Хедли Булла) про­демонстрировала намного большую историче­скую и интеллектуальную глубину, чем амери­канская теория международных отношений в ее качестве академической дисциплины[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§]. На пер­

вое поколение этой школы неизбежное влия­ние оказал Карр, хотя ее политические взгля­ды — которые никак нельзя считать однород­ными — были весьма далеки от его позиций. Фирменным знаком школы, хотя и ее наибо­лее противоречивым тезисом, стала идея о том, что в Европе со времен раннего Нового време­ни складывалась не только межгосударственная система, но и «международное общество» (in­ternational society)государств с общими интере­сами и ценностями, связанных общими прави­лами и процедурами,—общество, образующее охватывающий их всех универсум, склоняющий к компромиссу и миру между ними. С точки зре­ния Карра, это был просто ханжеский вымысел. Он считал, что никакого международного обще­ства нет, есть только «открытый клуб без четких правил». Работы английской школы, как и их за­океанских коллег, соответственно, вряд ли были чем-то большим, чем исследованием того, «как управлять миром с позиции силы»*. Насчет эти-

окрашенной религиозностью, что позволяло ему привет­ствовать начало Второй мировой войны как приговор Бога человечеству за его отступничество и высматривать фигуры Антихриста—начиная с Юлиана и до Гитлера как «окончательного воплощения сатанинского зла», предва­ряющего Второе Пришествие [67: 33-37]• В последующие годы Уайт, хотя он по-прежнему считал, что атомная вой­на предпочтительнее мирового государства, остановился на более спокойной защите западных ценностей.

* Письмо Карра Стэнли Хоффману, 30 сентября 1977 года [78: 252-253].

ческих претензий общества, которое вообража­лось ею, он сухо отметил, что «власть всегда со­здает мораль, удобную ей самой».

Но такой взгляд означал недооценку его собственного влияния на то, что он презирал. Хотя Уайт после удивительно талантливых пер­вых работ со временем скатился к трюизмам ат­лантического самовосхваления, в этом никогда не был замечен Булл, рассудительный австра­лиец, который утверждал не только то, что ме­ждународное общество, как он его понимал, никогда не совпадало как с состоянием вой­ны (как гоббсианским инвариантом межгосу­дарственной системы), так и с политическими силами, действующими поверх государствен­ных границ, но и то, что оно само опиралось на ряд «институтов» — как было принято го­ворить, пользуясь несколько искусственным словарем этой школы, — к числу которых от­носилась не только иерархия государств под верховенством великих держав, но и собствен­но война, а также более жизнеутверждающие ориентиры вроде дипломатии, международно­го права и равновесия сил. Международное об­щество такого рода существовало в двух вер­сиях— минимальной и максимальной, то есть «плюралистского» сообщества государств, со­блюдающих взаимный суверенитет, и «солида- ристского» сообщества, навязывающего вну­три каждого из государств нормы, за исполне­нием которых следит наднациональная власть

или же гражданское общество. Целью первого был порядок, второго — справедливость. Булл не сомневался в том, что первое является более реалистичным и менее склонным к злоупотреб­лениям, чем второе.

Второе поколение школы, работавшее в эпо­ху Договора о нераспространении ядерного оружия, «ответственности по защите», «гу­манитарного вмешательства», «войны с тер­роризмом» и т.п., сменило это предпочтение на противоположное. Плюрализма было уже недостаточно. Солидаризм заставлял обращать меньше внимания на суверенитет и больше — на «право вмешательства» (∕e droit d'ingerence), имеющееся у «международного сообщества» (international community),как оно могло теперь— вот уж новшество — официально называться. Какое же место отводилось гегемонии в этой новой, по сути прогрессивной, структуре? Булл определенно не считал ее одним из опорных ин­ститутов международного общества. Он отме­чал: «Там, где крупная держава обладает геге­монией над более мелкими, имеет место при­менение силы или угроза силы», даже если она применяется лишь эпизодически или ограни­ченно, а не постоянно и в полной мере, посколь­ку имеются другие способы навязать свою волю. Гегемония, по его словам,—это «империализм с хорошими манерами» [18: 209].

Для следующего поколения это, очевид­но, было слишком просто. Но в «английской

школе» имелась альтернативная конструк­ция, предложенная бывшим дипломатом Ада­мом Уотсоном, который отвел гораздо более важную роль гегемонии, включив ее в таксоно­мию государственных систем, отсчитываемую от начал цивилизации в Месопотамии и фик­сируемую непрерывной линией от империи на одном конце через доминион и сюзерени­тет в середине к гегемонии и независимым го­сударствам на другом конце. В историческом плане, если считать, что движение по этой ли­нии соответствует принципу маятника, гра­витация тянула систему от империи и в то же время независимости к центру, где гегемония была практически повсеместной, если имелось множество формально независимых, но в дей­ствительности неравных государств [190:13-16, 314][******************************]. Как определенная форма она должна рас­сматриваться беспристрастно, без порицаний. Гегемония, хотя по своей природе она требует военной силы, не может действовать посред­ством диктаторского повеления, она предпо­лагает диалог и чувство взаимной полезности.

С другой стороны, если первоначально Уотсон утверждал, что гегемоны контролируют только внешние отношения подчиненных государств, со временем он пришел к выводу, что гегемо- ническое давление быстро распространяется и на внутренние дела этих подчиненных госу­дарств, затрагивая в некоторых случаях все что угодно, начиная с их экономико-политических систем и заканчивая религиозной ориентацией или социальной структурой*.

Это был более проработанный взгляд на ге­гемонию, однако олимпийский прицел ретро­спективного исследования, частью которого он являлся, отдалил его от более насущных вопро­сов, которыми занимались более поздние пред­ставители английской школы. Как в конечном счете отметил и сам Уотсон, «международное общество» было в конституционном отноше­нии «антигегемоническим». Не грозил ли пе­ревес США помешать тому моральному консен­сусу, от которого он зависел? Как, собственно, международное общество могло сохранять свою легитимность, если одно государство

* «Ранее я представлял себе гегемонию в качестве той ча­сти спектра между множеством абсолютно независимых государств и единым мировым правительством; которая позволяет господствующим державам влиять на внешнюю политику других государств^ но не влияет или влияет лишь незначительно на их внутреннюю политику. Теперь я понимаю; в какой мере гегемония Запада и особенно США стремится также изменять внутренний распорядок других государств и сообществ» [190: 8о, 104].

252-

было способно постоянно навязывать другим свою волю? В 2005 году Ян Кларк — глава ка­федры, которой некогда руководил Карр, и са­мый продуктивный представитель своего поко­ления— высказал опасение относительно того, что обретенный Америкой приоритет грозил «основным понятиям конституционности». Проблемой была не американская гегемония как таковая, но тот факт, что так и не было со­здано «удовлетворительного принципа гегемо­нии», который мог бы сделать ее удобоваримой для достаточного большого числа государств, обеспечив «моральную приемлемость идеи ге­гемонии». Если бы можно было найти такой принцип, международное общество смогло бы привыкнуть к американской власти. Ее леги­тимность была подорвана вторжением в Ирак, но легитимность не совпадает с легальностью, которая является лишь одним из доводов в ее пользу. Легитимность, скорее, по самой сво­ей природе является «политически динамич­ной», подстраиваясь под обстоятельства. По­ложительным знаком стала принятая задним числом резолюция ООН, поддерживающая ок­купацию Ирака, как «благословение, критиче­ски важное для будущих результатов» [24: 216, 242,253-254,256].

У английской школы была особая миссия в решении задачи легитимации гегемонии США. К сожалению, в прошлом она, судя по всему, «гораздо больше сил прилагала к предупре­

ждению гегемонии, чем к изучению консен­суального подчинения ей». Однако саму шко­лу как отдельный проект всегда воодушевляло «управление порядком в мире неравноправных позиций», и если она постулировала наличие международного общества с множеством круп­ных держав, разве не было бы противным духу школы отказаться от своей миссии, когда оста­лась только одна такая держава? За «Легитим­ностью в международном обществе» после­довало необходимое дополнение, «Гегемония в международном обществе», в которой рас­сматривается исторический период с Венского конгресса и до Обамы. Какие же выводы были сделаны? Существовало некоторое противоре­чие между двумя принципами международно­го порядка, едва ли не всеобщим признанием потребности в великих державах, которые бы играли ведущую роль в управлении им, и по­требностью в наличии определенного балан­са между ними, чтобы они не злоупотребля­ли своей властью. Как можно было сохранить первый принцип в отсутствие второго? В ре­шении этого вопроса английская школа мог­ла доказать свою «значимость в современных условиях», предложив «недостающую де­таль архитектоники» ее идей, без которой она «упиралась в тупик». Решение для междуна­родного общества состояло в «социализации» гегемонии за счет «принятия ее как институ­та, им же и созданного», так что гегемония дол­

жна стать «институализированной практикой особых прав и ответственностей, возлагаемых международным обществом или же его избран­ными представителями на государство (или го­сударства) с ресурсами, необходимыми, чтобы играть роль лидера» [23: 4,36, 49, 56, 241]. Аме­рика пока еще не получила этой настоящей ге­гемонии, хотя Обама продемонстрировал боль­шее ее понимание. Но именно она должна дать ключ к стабильному и упорядоченному миру.

«Его представители»... К чему беспокоить­ся о репрезентативности? После Булла школа, основателем которой он был, скатилась в апо­логетику, стремясь сохранить за собой вос­требованность; Кларк, более критический по взглядам в своих ранних работах, не явля­ется ни отдельным случаем, ни крайним[††††††††††††††††††††††††††††††]. По­пуляризатор школы Барри Бузан не столь ярок, и даже этой возвышенной версии гегемонии он предпочитает более безопасный эвфемизм «лидерство», почти как Най. «Не может быть

сомнений в том, что США были удивительно успешным и конструктивным международным лидером на протяжении последней полови­ны века и что сейчас нет очевидного кандидата на то, чтобы выполнять эту роль столь же хоро­шо или лучше»: действительно, лидерство США в этот период, пусть и не свободное от некото­рых эпизодических промахов, оказало «в це­лом благотворное воздействие на развитие ме­ждународного общества, воздействие, равного которому не найти в анналах истории». Буш создал риски для этой лидерской позиции, од­нако необходимо «без устали оспаривать» кри­тику такого лидерства, предъявленную фран­цузами [20: 188,193-194][‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. Только такие друзья, как Британия, могли бы повлиять на американ­ские представления о том, как их страна может восприниматься извне, и помочь ей вернуть­ся на тот курс, которого она с таким достоин­ством придерживалась в прошлом. Такова была традиция, некогда отличающаяся безуслов­ной интеллектуальной независимостью, но за­тем деградировавшая до мелочности «особых отношений». В двух памятных высказывани­ях Булл отметил разницу между его подходом

и большинством тех, что появились после него, написав тем самым на них эпитафию. В начале своего главного труда он заявил: «У исследо­вания своя собственная мораль, и оно не может не подрывать самые разные политические ин­ституты и движения—как хорошие, так и пло­хие», а в конце написал: «Стремление к вы­водам, которые можно было бы представить „решениями" или „практическими советами", развращает современные исследования миро­вой политики» [18: xxxvii, 308].